Читать книгу Собственный код. Отражение - - Страница 5

Лев стоял перед основной проекцией архитектурой модуля принятия решений «Прометея». Рядом с ним, затаив дыхание, замер весь костяк его команды: Аня, с планшетом, прижатым к груди, Артем, нервно переминавшийся с ноги на ногу, и двое других старших разработчиков.

Артем Волков, был полной противоположностью безупречной собранности Льва. Молодой, лет двадцати пяти, он весь состоял из острых углов и не нашедшего выхода движения. Его темные волосы, давно не видевшие расчески, торчали во все стороны, словно взъерошенное оперение испуганной птицы. Умное, но вечно уставшее лицо с острым носом и живыми, беспокойными глазами выдавало в нем типичного обитателя лабораторий – гения в своем узком поле, но абсолютно не приспособленного к внешнему миру. Он был одет в мешковатый свитер с геометрическим узором, явно выбранный за удобство, а не за стиль, и поношенные джинсы. Его пальцы то и дело постукивали по бедру, выбивая одному ему известный ритм, а взгляд постоянно метался между лицом Льва и мерцающей голограммой, словно он пытался прочитать ответ раньше, чем его озвучат. Он был тем, кто всегда первым видел проблему, но при этом последним находил в себе уверенность о ней заявить.

– Итак, проблема, – голос Льва был ровным, без упрека. Он указал на сложный узел, пульсирующий мягким алым светом. – Модуль корректно идентифицирует базовые эмоции и их интенсивность. Но он не способен распознать их направленность. Для него не существует разницы между гневом, направленным вовне, и гневом, направленным внутрь себя.

Аня, до этого внимательно изучавшая графики на своем планшете, замерла. «Слепое пятно… Этическая слепота. Как мы могли это упустить?» – пронеслось у нее в голове, и она с новой остротой посмотрела на Льва. Артем сглотнул.

– Мы прописали все известные паттерны вербальной агрессии, Лев Викторович. Но в случаях…

– Паттерны – это статистика, Артем, – мягко прервал его Лев. – Вы лечите симптом. А причина в том, что он не понимает контекста саморазрушения. Он не видит разницы между «Я его убью!» и «Я с собой покончу!». Обе фразы несут высокий негативный заряд, но требуют кардинально разных ответов.

Лев взмахнул рукой, и проекция изменилась. Вместо схемы появились две смоделированные диалоговые ветки.

– Первый случай: пользователь пишет «Мой начальник – идиот. Я готов его придушить». Стандартный протокол «Гармонии» видит угрозу и может уведомить службу безопасности. Но «Прометей» должен видеть, что это гипербола, направленная вовне. Риск физического насилия – низкий. Основная эмоция – фрустрация. Рекомендация – предложить техники управления гневом или канал для жалоб.

– Второй случай, – голос Льва стал чуть тверже, – пользователь пишет: «Я полный неудачник. Все бессмысленно. Хочу, чтобы все это закончилось».

Рядом с текстом вспыхнула красная аура.

– «Гармония» видит здесь общую негативную тональность, но не распознает непосредственной угрозы. Для «Прометея» же эта фраза должна быть триггером максимального приоритета. Здесь гнев и отчаяние направлены на себя – на самого пользователя. Риск суицидальных действий – высокий. Рекомендация – немедленно предложить экстренный чат с психологической проекцией, отправить уведомление доверенному контакту или, в критичных случаях, инициировать вызов службы спасения с предоставлением геолокации.

В зале повисла тишина. Все понимали колоссальную этическую тяжесть такой ответственности.

– Сейчас, – продолжал Лев, – наш модуль ошибается в 41% таких случаев. Он предлагает медитацию там, где нужна скорая помощь, и отправляет уведомление о риске там, где человек просто выплеснул эмоции. Это не ошибка. Это слепое пятно. И мы не можем двигаться дальше, пока не устраним его.

Аня кивнула, ее глаза блестели от осознания масштаба задачи.

– Нужно учить его не словам, а контекстуальной связи между эмоцией и ее объектом. Это уровень понимания причинно-следственных связей.

– Именно, – подтвердил Лев. – Перенаправьте ресурсы с расширения словарей на обучение нейросети распознаванию паттернов автоагрессии. Мы должны научить его видеть разницу между криком о помощи и словесным взрывом.

Саша, затаив дыхание, наблюдал за Львом. Тот стоял неподвижно, его спина была идеально пряма, а взгляд, устремленный на голограмму, выражал не раздражение, а полную, абсолютную концентрацию. В его спокойном, ровном голосе не было и тени паники или упрёка – только ясное понимание проблемы и решимость её исправить. В этот момент Лев Викторович не казался Саше недосягаемым гением или холодной машиной. Он был именно тем руководителем, на которого хочется равняться: экспертом, который не ищет виноватых, а берёт на себя ответственность и чётко ведёт команду вперёд, сквозь любые сложности. Глядя на него, Саша ловил себя на мысли, что хочет однажды так же уверенно разбираться в своём деле и так же спокойно держать удар, когда всё идёт не по плану.

В углу лаборатории тихо пискнул сигнал входящего сообщения на чьем-то терминале. Артем, все еще красный от смущения, рванулся к своему рабочему месту, чтобы заглушить его.

– Да ладно, «Цербер» еще ни разу не пришел из-за не отвеченные входящие, – бросил он с нервной шутливостью, отключая уведомление.

На секунду повисло напряженное молчание. Кто-то сдержанно хмыкнул. Аня бросила на Артема предупредительный взгляд.

Лев поднял бровь.

– «Цербер»?

Артем понял, что ляпнул лишнее, и окончательно смутился.

– Да так… легенды корпоративные. Будто бы у Маркуса есть какой-то инструмент для особо сложных… э… проблем. Неуловимый, мол, такой. Но это же бред, правда? – Он посмотрел на Льва в поисках поддержки.

Лев сохранял невозмутимость.

– Маркус ценит эффективность. А слухи – это неэффективно. Лучше сфокусируйтесь на паттернах. – Он дал понять, что тема закрыта, и снова обратился к проекции. – Итак, предлагаю следующий алгоритм…

Час спустя команда, заметно воодушевленная четкими указаниями, разошлась по своим терминалам. Лаборатория снова погрузилась в тишину, нарушаемую лишь щелчками клавиатур и легким жужжанием кулера в могучем процессоре Льва.

Он остался один перед голограммой. Его пальцы летали по сенсорной панели, внося правки с такой скоростью, что за ними было невозможно уследить. Он не думал о «Цербере». Это была абстракция, миф, порожденный страхом перед всевидящим оком «Эгиды». Его мир состоял из кода, переменных и элегантных архитектурных решений.

А на периферии сознания, словно назойливый шум, стояла новая задача. Не просто техническая сложность. Глубинная, этическая проблема. Как научить машину ценить человеческую жизнь? Как вшить в алгоритм не просто логику, но и своего рода цифровое сострадание, способное отличить крик души от словесного пара?

Для Льва «Прометей» с самого начала был не просто проектом. Это был ответ на главную болезнь современного мира – тотальное человеческое одиночество в цифровом шуме. Он создавал не просто искусственный интеллект; он создавал гигантский, чуткий слуховой аппарат для всего человечества, способный услышать тихий стук сердца за грохотом постов, сторис, статусов и новостных лент.

Он видел это каждый день, даже сквозь оконные стекла «Эгиды». Мир за стенами был гигантским, прекрасным и ужасающим организмом, захлебывающимся в собственных противоречиях. Технологии связали всех со всеми, но это породило новое, невидимое ранее одиночество – миллионы людей, кричащих в цифровую пустоту. Их голоса тонули в общем гуле, не услышанные и не понятые. Социальные сети, призванные объединять, стали полем для травли и выставления напоказ, как оказалось зачастую, показного счастья, за которым пряталась настоящая, невыносимая боль. Системы здравоохранения были эффективны, но хладнокровны – они лечили тела, но не видели душ. Люди тысячами сгорали на работе, тихо ненавидели свою жизнь, разбивались о быт в своих идеальных, с точки зрения «Гармонии», квартирах. Самоубийство давно перестало быть личной трагедией, превратившись в тихую, системную эпидемию, которую предпочитали не замечать, списывая на «слабость» или «психическое расстройство».

Именно эту тишину между строк Лев и хотел научиться слышать. Его «Прометей» был задуман как бесконечно терпеливый, всевидящий исповедник, способный различить краски отчаяния в безобидном, на первый взгляд, сообщении «все хорошо, просто устал», в шутке про «концы с концами», за которой пряталась настоящая мысль о самоубийстве, во внезапном уходе из соцсетей, который часто был последним криком о помощи. Он должен был видеть не слова, а душу, стоящую за ними.

Но эта гуманистическая утопия имела свою ужасающую цену. Любая система, способная заглянуть в душу, таит в себе и зеркальную сторону. Тот самый алгоритм, который мог бы спасти жизнь, вовремя подключив психолога, мог бы с той же легкостью поставить диагноз «нестабильного элемента» на человека, позволившего себе минуту слабости. «Цифровое сострадание» могло в мгновение ока превратиться в орудие неслыханного ранее контроля. Где же та грань, за которой забота становится тотальной слежкой, а помощь – пожизненным клеймом? Как вложить в машину не только знание о боли, но и мудрость – когда нужно молча подставить плечо, а когда бить во все колокола?

Стоя перед этой бездной вопросов, Лев не испытывал страха. Он чувствовал тяжелую, выверенную ясность. Он понимал весь масштаб ответственности, которую брал на себя, и был готов нести ее. Не как бремя, а как долг. Каждый байт кода, каждый алгоритм, каждое принятое решение – всё это вело к одной цели, ради которой он начинал этот путь: сделать так, чтобы в мире, опутанном проводами и алгоритмами, больше никто не оставался по-настоящему одинок в своей боли.

Исходным материалом, глиной для его «Прометея», служила нынешняя «Гармония» – система, опутавшая быт и инфраструктуру невидимой паутиной. Она была воплощением порядка. Её интерфейсы были безупречны и незримы. Голографические проекции, управляемые легким движением пальца или мысленной командой через нейроинтерфейсы. Личные ассистенты, вшитые прямо в сознание, чей бархатный голос был неотличим от собственных мыслей. «Гармония» была везде: в биопринтере, готовившем идеально сбалансированную пищу; в климат-контроле, вычислявшем оптимальную для продуктивности температуру; в транспорте, выстраивающем маршруты так, чтобы минимизировать стресс от дороги; даже в системе освещения, подстраивающей цветовую температуру под время суток и уровень мелатонина пользователя.

Она основывалась на трех ядрах технологий. Во-первых, тотальный сбор данных: сетчатки, биометрии, манеры потребления, просматриваемого контента. Во-вторых, предиктивные алгоритмы, способные с 99.8% вероятностью предугадать следующее действие человека, будь то заказ кофе или выбор фильма. И в-третьих, повсеместная интеграция – от бытовых приборов до городской инфраструктуры, создающая замкнутую, самоподдерживающуюся экосистему.

Но «Гармония» была далека от идеала. Она видела данные, но не видела смысла. Она оптимизировала маршрут, но не замечала, что человек выбирает длинную дорогу, чтобы просто побыть наедине с мыслями. Она рекомендовала медитацию при стрессе, но не могла отличить творческое волнение от предвестника панической атаки. Она была идеальным слугой, лишенным всякого понимания.

Именно этот разрыв – между безупречной логикой «Гармонии» и хаотичной, иррациональной, но живой человеческой душой – и должен был преодолеть «Прометей». Лев смотрел на пульсирующее ядро своей системы и видел не просто следующий продукт «Эгиды». Он видел мост, перекинутый через пропасть, отделяющую бездушную эффективность от настоящей, искренней помощи. И он был готов заплатить любую цену, чтобы этот мост устоял.

Он не видел, как Артем, украдкой взглянув на него, с облегчением выдохнул. И как Аня на секунду задержала на нем взгляд, в котором читалось не только профессиональное восхищение, но и тень непонятной тревоги. Они все теперь понимали: они играли не с алгоритмами. Они играли с самой человеческой природой. И цена ошибки была слишком высока.