Читать книгу НЕПРОЩЕНИЕ. Анатомия одной частной семейной драмы - - Страница 3

Это был обычный тихий семейный вечер. Ничто не предвещало, что именно этот зимний вечер разделит нашу жизнь на «ДО» и «ПОСЛЕ»…

ВЕРОНИКА:

По-лягушачьи распластавшись на животике, Кирюшка изо всех сил напрягал шейку и презабавно дрыгал ножками-пружинками, всем своим видом выражая откровенное наслаждение ню-свободой.

Вот только зима в этом году решила показать зубы. Снежная, морозная, даже море под берегом сковала льдом ― не слишком-то привычное зрелище для нашего изнеженного южного края. Так что радиаторам, которые в обычные зимы поддерживали вполне пристойное тепло, в этот раз никак не удавалось прогреть продрогшие стены нашей панельной пятиэтажки. Поэтому бедному Кирюше нечасто выпадала возможность явить миру своё голопопое очарование.

Единственное спасение ― рефлектор. Это круглое спирально-зеркальное чудо отечественного легпрома выручало всякий раз, когда наш сын громогласно возвещал миру о том, что пребывание в мокрых ползунках ― занятие малоприятное и, к тому же, довольно вредное для здоровья. А комнатное электрическое солнышко создавало на обеденном столе, временно исполнявшем обязанности пеленального, миниатюрные тропики, обволакивая голыша блаженным теплом.

Вот лежит себе человечище четырёх месяцев от роду ― живое воплощение счастливого беззаботного детства, сучит своими неугомонными ножками, даже не догадываясь, как же сильно его любят!

Я не удержалась и чмокнула упругую попку.

Однако всё хорошее имеет почему-то дурную привычку быстро заканчиваться. Неизбежное ограничение свободы в виде марлевого подгузника и байковых с начёсом ползунков было встречено обиженным рёвом и энергичным брыканием.

Победил подгузник.

Со стороны дивана в адрес телевизора донёсся очередной возмущённый возглас на малопонятном для простых смертных сленге поклонников футбола.

Это ― Максим, мой муж.

Своё отрочество и студенческую юность Макс всерьёз занимался футболом ― «стоял в торбе» (что на нормальном человеческом языке означает: быть вратарём), да и сейчас ещё время от времени его приглашают поиграть за одну из заводских команд. Так что мой благоверный имеет вполне профессиональный подход к этому действу.

Однако сегодня по телевизору показывали не дорогой его сердцу футбол, а хоккей. Причём, играли, судя по долетавшим с дивана нелестным восклицаниям, «сонные мухи» и «беременные коровы» и делали это исключительно для того, чтобы «поиздеваться» над ним лично. Макс так прямо и заявлял телевизору:

– Вы что, издеваетесь?! Понарожают уродов, потом людям с ними мучиться…

– Максик, ― я вынуждена была прервать «приятное» времяпрепровождение мужа, ― вы тут пока с Кирюшей вдвоём поболейте, а я пойду, «Малыша» ему приготовлю!

Так уж вышло, что молока моего собственного производства нашему обжорке не хватало ― приходилось докармливать молочной смесью «Малыш».

Я водрузила на крепкую отцовскую грудь его мини-копию и направилась на кухню.

Мне вот интересно: тот, кто проектировал для «хрущёвок» этот типовой малогабаритный пункт питания, назвал его кухней в качестве издёвки? Или же страдал оптико-пространственной агнозией (слыхала, что есть такое расстройство, когда человек не способен определять параметры объекта в трёх координатах пространства)?! Кухонька. Кухнюшечка. Кухнюлечка. Как-то так… Но не кухня же! Семья из шести человек (ладно, пяти с половиной ― Кирюша пока ещё отдельного места не занимал) могла втиснуться в это пяти-с-половиной-метровое пространство либо отдельными партиями, либо при условии соблюдения всеми строжайшей диеты.

И всё же мы любили собираться здесь, где всё ― каждая полочка, раскладной выдвижной стол, шкафчики ― сделано умелыми папиными руками. Теснота нас не смущала, потому что нам всегда хорошо и уютно вместе, когда ощущаешь под боком (в прямом смысле этого слова) локоть соседа.

Четверть часа спустя, вернувшись в комнату с бутылочкой «Малыша», я застала идиллическую картину ― мои мужчины, всё так же возлежа «бутербродиком», сладко дремали под жизнерадостную трескотню спортивного комментатора.

В этот самый момент и раздался звонок в дверь ― звонок, круто изменивший нашу размеренную отлаженную жизнь…

Сунув в руку Макса, выдернутого из блаженной нирваны, Кирюшину «чекушку», я направилась к двери.

Интересно, кто бы это мог быть? Для мамы, вроде, ещё рановато…

– Здравствуйте! Мы к Владимиру Ивановичу.

В тоне, каким поздоровалась со мной стоявшая на пороге незнакомая молодая женщина, мне послышалось что-то вызывающее. Да и во всём её облике было что-то вызывающее ― высокая, крупная, с броским макияжем. В лицо пахнуло сочным ароматом французских духов.

Рядом ― двое разрумянившихся на морозе мальчишечек. Один ― совсем кроха, лет двух-трёх, другой лет на пять старше. Ухоженные, симпатичные.

– Здравствуйте! Только папы нет дома. Может, я могу чем-то…

– А когда он придёт? ― перебила визитёрша. ― Мы можем подождать.

Дама просто умиляла своей бестактностью!

– Вообще-то, не придёт.

Дама сразу вдруг как-то сдулась.

Я выдержала паузу, но, видя её явное замешательство, сжалилась и пояснила:

– Дело в том, что папа в больнице.

– О боже! Что-то серьёзное?

– Да так, ничего критичного.

Неделю назад папа заставил всех нас не на шутку поволноваться, угодив на операционный стол. В общем-то, ничего особенного ― банальный аппендицит. Просто наш папуля, как истинный мужчина, то ли не мог позволить себе проявить слабость, то ли не мог отказать себе в удовольствии проверить силу воли, и потому терпел до последнего. Вот и дотерпелся почти до самого Нового Года! Слава богу, хоть не до перитонита! Теперь вот дотерпеть не может, когда его выпишут. Обещал: если на выходные не выпишут, сбежит домой. И в самом деле, какой же Новый Год без нашего штатного семейного Деда Мороза?!

Только с чего это вдруг я должна всё это докладывать совершенно незнакомому человеку?! Тем более, что она больше эту тему не развивала, удовлетворившись, видимо, моим туманным ответом.

Но визитёрша не сдавалась:

– А Алевтина…

– Николаевна.

– Алевтина Николаевна дома?

– Мама сейчас в больнице у папы.

– А скоро она вернётся? ― судя по тону, отступать она не собиралась.

– Думаю, где-то через полчаса, максимум час.

– Тогда нам, наверное, стоит подождать?

Та-а-ак, похоже, настырная дамочка сама себя пригласила в гости!

И что мне делать? Впустить? Ну, не оставлять же её с детьми на лестничной площадке! Придётся впустить.

– А Вы, собственно, по какому вопросу? ― небольшая демонстрация бдительности всё же не помешает.

– А ты, я так понимаю, Вероника? ― женщина с некоторым вызовом ответила вопросом на вопрос.

Я кивнула утвердительно, хотя, надо признать, меня покоробило это фамильярное «ты».

– А это, ― она чуть подтолкнула вперёд очаровательных ребятишек, которых, словно щит, держала перед собой, ― дети твоего брата!

– Кого?!!

Я ошеломлённо уставилась на незнакомку.

Дело в том, что я ― единственный ребёнок в семье. Во всяком случае, была таковым до этой самой минуты. Что же до имевшихся в моём окружении двоюродных и троюродных братцев, то они не в счёт ― ни один из них не достиг совершеннолетия, а стало быть, детей такого возраста и в таком количестве иметь не мог. От слова «совсем» (мысль была чёткой и моментальной).

– Твоего родного брата…

Стоп!!! Тут уж, дамочка, простите, явный перебор!

– Видите ли, у меня нет родного брата!

– Как же нет?! А Виталик?

С минуту мы растерянно глядели друг на друга.

– Так ты, что, не знаешь?!!

Её озадаченность выглядела неподдельной.

– Проходите! ― я решительно распахнула дверь, приглашая семейство «моего брата» войти.

– Может, мы тогда в другой раз зайдём? ― моя невесть откуда взявшаяся «родственница», похоже, утратила свой первоначальный боевой запал и явно собралась улизнуть.

– Ну, уж нет! Давайте дождёмся маму.

Я посторонилась, пропуская «гостей» в прихожую.

И тут-то, обернувшись, я обнаружила, что в прихожей мы не одни ― в дверях своей комнаты стояла Маруська. И, судя по всему, стояла давно. Выражение её лица ― сосредоточенно-хмурое ― не оставляло сомнения, что она слышала наш диалог.

Маруська ― это моя бабуля.

Как бабуля стала Маруськой ― отдельная история. Однажды (мне тогда лет двенадцать-тринадцать было) мы с ней мило чирикали ― она про свою юность вспоминала. Ну, и рассказывает, как сёстры называли её «Мэри» (тогда, говорит, так модно было ― по-благородному, на иностранный манер). Не знаю, почему, но меня это жутко развеселило. Как только мою бабушку не называли: и Муся, и Муня, и Маричка, и Мэрочка (теперь-то понятно почему!) Но «Мэри»! Моя мягонькая, уютненькая булечка-бабулечка, и вдруг ― это холодное, напыщенное ненашенское «Мэри»!

– Булечка, ты ― Мэри?! Ой, не могу! Мэри? Маруська!!! ― выпалила я тогда.

С тех пор так и повелось: когда мне хотелось подразнить бабулю, я называла её «Маруськой». Не жёстко, пренебрежительно ― «МарУська», а мягонько так, нежно ― «Мару-у-уська». И сама не заметила, как привыкла. Да и все вокруг привыкли, включая её саму.

Пришлось представить Маруську гостям:

– Это ― моя бабушка Мария Сергеевна.

– Добрый вечер! ― поздоровалась «жена брата». Но себя почему-то в ответ не назвала.

Сдержано кивнув в ответ, бабуля с напряжённым вниманием наблюдала за разоблачением (в смысле, высвобождением из верхней одежды) загадочных визитёров.

Пока они раздевались, а я суетилась, обеспечивая всех тапочками, в моей не лишённой трезвости и рассудительности головушке шла интенсивная проработка ситуации.

Сказать, что гости заинтриговали, ― ничего не сказать.

Вариант «ошиблись адресом» исключался ― женщина назвала поимённо половину нашей семьи.

Есть, конечно, вероятность, что новоявленная «родственница» может оказаться аферисткой. В конце концов, что стоит профессиональным мошенникам навести нужные справки?! В таком случае, что ей от нас нужно?

Слава богу, в доме есть мужчина, даже целых полтора! Но за вещами, всё же, стоит приглядывать…

Но что, если она говорит правду? Что это за «тайны мадридского двора»?! Родной брат… Бред какой-то!

Внутри нарастала противная дрожь. И мне это, честно говоря, совсем-совсем не нравилось.

Ну, а как, скажите на милость, должен чувствовать себя человек, проживший на свете двадцать три года в полной уверенности, что он ― единственный и неповторимый ребёнок в семье, и тут вдруг выясняется, что у него (то есть, у меня), якобы, имеется родной брат, о котором он (то есть, я) ни слухом, ни духом?!

Не зная, что и думать, я провела незваных гостей в комнату родителей. В данный момент это было единственное, за исключением кухни и санузла, свободное помещение в нашей густо заселённой четырьмя поколениями трёхкомнатной хрущёвки.

Проходя мимо Маруськи, взмолилась глазами: пожалуйста, иди к себе, нечего тут партизанить!

Я не имела ни малейшего понятия, как себя вести с «родственниками». Вибрация внутри обретала отчётливые контуры паники.

«Эй-эй, давай-ка, соберись!» ― скомандовала я себе, без малейшей, правда, уверенности, что послушаюсь.

Но и гостья, похоже, чувствовала себя не лучше.

Напряжение ощутимо висело в воздухе. Ситуацию нужно было как-то прояснять.

– Может, познакомимся? ― надеюсь, вышло это у меня хоть сколько-нибудь непринуждённо.

– Ах, да! Наталья, ― представилась «невестка». ― А это ― Роман, ― она указала на старшего мальчика. ― И наш младшенький Бориска.

Мальчики, вдвоём угнездившиеся в кресле, вели себя тихо, как мышки. Чувствовалось, что с детьми проведён серьёзный инструктаж по поводу того, как следует вести себя в гостях.

Надо признать, детишки прелестные ― белокурые симпатяжки, чистенькие, ухоженные. Хотя и не очень похожи между собой. Во всяком случае, младший Бориска гораздо больше походил на мать.

Перехватив мой взгляд, и, будто услышав мои мысли, гостья «поинтересовалась»:

– Вероника, разве ты не видишь, Ромашка же ― в точности твоя копия?

Э-эй, стоп! Это ― уже явный перебор! Я пока что ничего не понимаю, так что не надо так резво запудривать мне мозги!

– Так, рассказывайте!

– Что рассказывать?!

– Как что? Откуда у меня вдруг взялся брат?!

– Ну-у, так, мой муж, Виталик, ― он же сын… сын Владимира Ивановича.

– Да-а-а?! ― я не смогла удержаться от сарказма.

– Я думала, ты знаешь…

Я?! Знаю?!

Ни-че-го я не знаю!!!

Знаю только, что мой отец ― образцовый, нет, эталонный семьянин! С самого раннего детства я пребывала в непоколебимой уверенности, что лучше, добрей, порядочней человека, чем мой папа, на свете попросту не существует…

Детям, конечно, свойственно идеализировать родителей: мол, мама ― самая добрая и красивая, папа ― самый сильный, умный… Потом, годам примерно к двенадцати, приходит отрезвление. И начинается: «Мам, не приставай! Пап, ты ничего не понимаешь! И вааще, предки, вы отстали от жизни!»

Только это ― не мой случай! Папка у меня действительно и-де-аль-ный!

И это ― отнюдь не только моё субъективное «дочкино» мнение. Я ж не слепая ― вижу, как к нему относятся родные, друзья, коллеги по работе. Моего папу уважают и любят все. ВСЕ! Ладно там, родня, друзья (тут у некоторых любовь граничит с обожанием), ― соседи, и те, в нём души не чают! А есть ли в природе более осведомлённые и критически настроенные люди, чем соседи?!

Мамины подружки все поголовно влюблены в моего папу и даже не скрывают этого. Сколько раз маме приходилось слышать, как ей повезло с мужем.

Не знаю, кому из них больше повезло ― маме или папе ― а вот мне, и впрямь, повезло! Иметь такой пример перед глазами ― Ромео с Джульеттой отдыхают! В конце концов, ещё неизвестно, надолго ли хватило бы влюблённых шекспировских детишек, подоспей вовремя отец Лоренцо или поживи они в коммуналке… А мои родители вместе уже четверть века! И всё ещё ходят за ручку и смотрят друг на друга влюблёнными глазами…

Недавний пример: поехали мои голубки нынешним летом на 24-ую годовщину своей свадьбы на Кавказ. Так уж повелось, что на отечественных курортах, где большую часть отдыхающих составляют остервеневшие от одиночества либо до чёртиков уставшие от собственных мужей дамочки бальзаковского и постбальзаковского возраста, одно из главных развлечений ― курортные романы. Ну, а для тех, у кого не сложилось, ― своё развлечение: пристальное наблюдение за спаривающимися (в смысле, обрётшими пару) счастливчиками и активное обсуждение их стремительно развивающихся (в связи с ограниченностью срока путёвок) отношений. Так вот, мои нежно воркующие голубки не могли не попасть в поле зрения бдительных отдыхающих. Одни взирали на них с осуждением, другие с затаённой завистью ― в зависимости от того, за кого их принимали: за любовников или молодожёнов в пылу медового месяца. Если б не случайно оказавшаяся на том же курорте мамина сослуживица, которая довела до сведения возбуждённой общественности, что у нашей парочки скоро серебряный юбилей, никто, разумеется, всерьёз не рассматривал бы вариант семейной пары со столь солидным стажем…

И после всего этого какая-то невесть откуда взявшаяся «родственница» на полном серьёзе хочет убедить меня, что папа мог быть неверен маме…

Как же так?! Возможно ли, чтобы мой… наш мир, такой привычно благополучный, оказался вдруг совершенно не таким, каким представлялся?! Нет, такого просто не может быть, не должно быть!..

Тихий уютный семейный вечер со звоном рассыпАлся на осколки.

Хотя, стоп! О чём это я?

Мой брат (если, конечно, допустить, что всё это правда) должен быть старше меня. А значит, случилось это ещё до мамы.

Фу ты, от сердца отлегло!

И всё же, сама мысль о том, что у моего папы где-то есть глубоко законспирированный сын, никак не укладывалась в голове.

Услышав лёгкий шорох, я обернулась к двери.

И что я вижу? В дверях, точнее, прямо за дверью молчаливой тенью маячит Маруська.

Заметив мой взгляд, она жестами недвусмысленно выразила своё недоумение по поводу происходящего. К счастью, с кресла, в котором сидела Наталья, то, что происходило за дверью, видно не было. Поэтому она не заметила повышенного Маруськиного внимания, причём, не только любопытствующего, но и явно неприязненного.

Выходит, бабулю всё это ошарашило не меньше, чем меня!

Господи, а как же мама?! Что, если она тоже не знает?!! То, что это было ещё до неё, конечно, хорошо. Но, если нас с Маруськой эта новость повергла в шок, то каково будет маме?!

Улучив момент, я посемафорила бабуле: ну, не стой тут ― неучтиво ведь!

Но мой немой призыв, как и следовало ожидать, был благополучно проигнорирован.

Зато поверх белоснежных Маруськиных кудряшек показалась брюнетистая голова моего мужа.

– Мы поели, отдыхаем.

О, боже! я и думать забыла про своих мужчин ― «Малыш»-Малышом, но мамина сися вначале (пусть хоть 50, хоть 40 грамм!) ― дело святое!

Изобразив всем своим видом раскаяние, я кивнула:

– Спасибо! Молодцы!

Макс, как и Маруська до него, жестом и мимикой адресовал мне вопрос: что случилось? Кто это?

Я жестом же показала: не сейчас…

Голова Максима деликатно исчезла.

А вот Маруська покидать свой пост явно не собиралась.

Услыхав голос Макса, Наталья поинтересовалась:

– Это ― твой муж?

– Да.

С моей стороны это сухое «да» прозвучало, очевидно, не слишком любезно. Но в данной ситуации я не видела необходимости педалировать внедрение загадочной гостьи ещё и в свою личную жизнь.

Но та не успокаивалась:

– У тебя дети есть?

– Есть. Сын. Скоро четыре месяца будет.

Ещё некоторое время мы вымученно пытались наладить диалог, старательно обходя болезненно интересующую обеих скользкую тему.

То и дело повисала неловкая пауза.

Ситуацию спас дверной звонок.

Наконец-то вернулась мама!

– Я открою!

Лучше будет, если я сама подготовлю маму.

Прытко опередив направившуюся было ко входной двери Маруську, я притормозила её, приобняв за плечи, и чмокнула в лоб.

– Булечка, ― так я обращаюсь к ней, когда хочу задобрить. Обычно действует безотказно (причём, когда называть бабушку «Маруськой», а когда «булечкой», выходит у меня как-то само собой), ― давай-ка ты посидишь пока у себя. Ну, пожа-а-а-алста!

Я развернула бабулю на девяносто градусов и легонько подтолкнула в сторону её комнаты.

Раскрасневшаяся на морозе, в пушистой шапке из чернобурки (предмете моей давней затаённой зависти), усыпанной искрящимися звёздочками не успевших растаять снежинок, мама выглядела просто очаровашкой ― такая красивая и молодая.

– Ну, рассказывай, как там папа?

– Просит отбивную с жареной картошечкой и солёным огурчиком, ― мама счастливо улыбалась.

– Наш человек! ― хмыкнула я, помогая маме снять пальто.

– Всем привет передавал. А куда это мои тапки подевались?

– Послушай, мамуль, ― я вытащила из шкафа папины тапочки, так как её собственные, в силу их небольшого размера, пришлось отдать старшему из «племянников», ― тут к тебе пришли. Вернее, к папе. В вашей комнате ждут…

– Да?! И кто же? ― мама, нагнувшаяся, чтобы разуть сапоги, вопросительно взглянула на меня снизу вверх.

Я невольно оглянулась на бабушку, так и не внявшую уговорам покинуть свой наблюдательный пост, и со вздохом повернулась к маме:

– Честно говоря, я не совсем поняла. Вернее, совсем не поняла… Сказала, что она ― жена какого-то моего брата… Виталия, ― я с замиранием сердца ожидала её реакции.

Мама резко выпрямилась.

Больше всего я опасалась, что для неё это окажется такой же ошеломляющей новостью, как и для нас с бабулей.

Но нет, это было не то недоумённое выражение лица, какое бывает, когда человек не понимает, о чём идёт речь. Скорее, это была реакция на неожиданное известие о давних знакомых.

– Мам, так это ― правда?!! Ну, про брата…

– Правда, дорогая.

Мы обе вздрогнули от оглушительного звука захлопывающейся двери. Бабушки в прихожей не было.

– Ты только не волнуйся, Никуша, и, главное, не делай поспешных выводов! Я тебе чуть позже всё-всё объясню, ― мама ободряюще улыбнулась. ― Ты же у меня умница! ― она сунула мне в руки свою «чернобурку» и, поправляя на ходу примятые волосы, торопливо направилась в комнату, где ожидали новоявленные родственники.

Я испытала невероятное облегчение: что бы там ни было, но, раз мама в курсе и довольно-таки спокойно восприняла их визит, значит папа перед нею чист!

А для меня только это было важным.

Во всяком случае, на данный момент…

АЛЕВТИНА НИКОЛАЕВНА:

Мелкий колючий снежок задорно искрился в мягком свете уличных фонарей. Как там у Блока: «Ночь, улица, фонарь, аптека…» Всего час назад, когда я шла в больницу, я видела, как дворники расчищали тротуары. И вот они снова устланы ровным белым хрустящим покрывалом. Красота! Даже жалко ступать, нарушая эту девственную чистоту!

От районной больницы до нашего дома всего пара остановок ― можно пройтись пешком. А в такую сказочную погоду ― морозную, ясную, безветренную, совершенно нетипичную для нашей обычно слякотной зимы ― просто наслаждение!

Обидно только, что Володя не со мной. Не будь он сейчас на больничной койке, непременно вытащил бы меня в такой чудесный вечер прогуляться перед сном!

К стыду своему признаюсь: если б не муж, сама я ни за что не сподобилась бы на такие вылазки. Беготни мне и на работе хватает. А после суматошного рабочего дня да пробежки по магазинам с полными сумками, честно говоря, как-то не до прогулок. И дома хлопот хватает, стоит только начать! И с Кирюшей хочется хоть с полчасика повозиться. Глядишь, и день пролетел… А потом ещё прессу нужно перечитать. Есть у меня такая слабость ― быть в курсе последних событий. «Информационный голод» называется. Меня интересует всё на свете: и новинки литературы, и театральная жизнь, и политика (не случайно за мной на работе закрепилась репутация «внештатного политинформатора»). И вообще, если уж выбирать, я бы, скорее, в кино сходила или в театр, чем просто по улицам бродить.

Другое дело ― мой удивительный муж, с его поистине трепетным отношением к природе. Для меня загадка: как, например, можно битый час любоваться рыбками в аквариуме?! Или самозабвенно реанимировать какой-нибудь чахлый кустик на «фазенде» (это у нас так гордо именуются три сотки с самодельной деревянной халабудкой 3 на 4 метра). Как по мне, проще эту клубнику или смородину на рынке купить. Но, когда он, сияющий и гордый, привозит в стаканчике горстку собственноручно выращенных ягодок, я сдаюсь и, честно говоря, втихаря немного ему завидую.

Но больше всего Володю влечёт море, к которому он испытывает необъяснимую страсть. Мой муж с одинаковым упоением может дочерна жариться на солнцепёке, азартно ловить бычков или бродить вдоль кромки воды по остывшему за ночь песку в ожидании первых солнечных лучей. А то, глядишь, и меня, закоренелую сову, разбудит во время отпуска ни свет, ни заря, чтобы встретить восход солнца на морском берегу…

Так что столь дивный вечер, как сегодняшний, Володя уж точно не пропустил бы! И, могу поспорить, не преминул бы затолкать меня в ближайший сугроб. Взрослый мальчишка, хоть уже и дед!

С ума сойти можно ― мой Володька ― дед. А я ― бабушка…

Как-то слишком уж быстро наша умница-красавица дочь выросла! Глазом моргнуть не успела, как Никуша сделала меня бабушкой!

Давно ли для меня слово «бабушка» было синонимом старушки?! А теперь я даже горжусь своим новым статусом. При этом до чего же приятно, когда слышишь от кого-нибудь удивлённое: «Такая молодая бабушка?» Мне уже сорок пять! Но я своих лет совсем не ощущаю. И всё же, одно дело ― чувствовать себя молодой, другое ― слышать это от окружающих!

Главное, чтобы мой почтенный статус не пугал моего супруга. А то есть же такая шутка: «не страшно стать дедушкой ― страшно спать с бабушкой». Только мне больше по душе другое: «сорок пять ― баба ягодка опять». Вот и стараюсь соответствовать. Благо, есть для кого.

Мой удивительный, верный и нежный друг, настоящее сокровище ― мой Володя! Чем дольше мы вместе, чем лучше тебя узнаю, тем больше осознаю, как же мне повезло в жизни!

Это раньше, по молодости, слыша от подруг: «Повезло тебе, Алька, с мужем!», я кипятилась ― спорила, доказывала, что своего мужчину создавать нужно, воспитывать!

Я и дочку свою, подготавливая к будущей семейной жизни, наставляла, что «готовых» мужей не бывает, нужно его мудро и терпеливо направлять, развивать, обтёсывать.

Уже будучи замужем, Никуша, которую бог талантами и чувством юмора не обидел, развеселила всех, когда 23 февраля, поднимая тост за наших мужчин, прочла сочинённые по этому случаю стихи1:

«Настоящего мужчину

ты не купишь в магазине,

не лежат они на полках,

не найти на барахолках,

не получишь в дар, в наследство…

И своё не слушай сердце ―

говорят, любовь так зла,

что полюбишь и козла!

Настоящих, ох, как мало!

Их не выменять на сало,

не взрастить их на фазендах…

Где б хоть в лизинг взять, в аренду?

Если ж где-то и бывают,

их мгновенно разбирают.

Да и как его узнать,

где ― тот самый, вашу мать?!

Настоящего мужчину

пишут маслом, как картину,

или лепят, как скульптуру,

невзирая на натуру, ―

взяли полуфабрикат

(тут сгодится всё подряд),

и лепить, лепить, лепить,

даже, если будет выть!

Несмотря на завыванья,

лепим мы, как Бог, созданье

совершенное во всём,

всем на зависть ― всё при нём!

Пусть кусают бабы локти,

пусть грызут подруги ногти,

– «повезло», ― кругом твердят,

муж ― наш главный результат!

Так что в День Мужской прекрасный

тост за труд наш ненапрасный!»

В общем, продемонстрировала доченька, как усвоила мамины уроки!

Я и сейчас убеждена, что свою половинку мы создаём многолетними усилиями, впрочем, как и она (он) нас.

Всё, конечно, так, но… не совсем…

Пройдя рука об руку четверть века, преодолев немало трудностей, наглядевшись на чужие жизненные перипетии, я точно знаю, что мне действительно повезло. Ещё как повезло!

Оглядываясь назад, я иногда спрашиваю себя: каким чудом мы обрели друг друга? Это не было той самой пресловутой любовью с первого взгляда, так как понравился мне Володя далеко не сразу. Нас познакомили в одной компании. Но… не ёкнуло. И на целых полгода мы потеряли друг друга из виду.

За это время я чуть было не выскочила замуж. Вот это был жених! Не жених ― мечта! Будущий лётчик из рафинированной московской семьи, красавец, щёголь, умевший элегантно носить и форму, и шляпу с габардиновым пальто. И любил меня, сильно любил. Впереди маячила обеспеченная и перспективная жизнь в столице…

Даже не знаю, какая сила заставила меня тогда сбежать прямо со ступенек ЗАГСа.

Я безумно сожалею, что тогда так поступила. Не о том, что сбежала, а о том, что обидела, ранила его так сильно (до меня и сейчас слухи доходят, что не забыл и, как будто, всё ещё любит)…

А тут ― простенько одетый работяга с манерами, оставлявшими желать лучшего…

И вот, спустя полгода, новая встреча.

Как же мне удалось разглядеть в самом обычном, на первый взгляд, парне того тонкого романтика, интеллигентного и душевного человека, каким все знают моего Володю сегодня?

Да брось! Ничего я тогда не разглядела! Признаю: сложён был потрясно! И шутил так искромётно (кстати, чувство юмора, на мой взгляд, ― одно из немаловажных качеств настоящего мужчины)! Вот и увлеклась, даже не задумываясь, надолго ли? Подпала под его обаяние. Своим открытым весёлым нравом, удивительным сочетанием мягкой уступчивости и настоящей мужской твёрдости и напористости, без малейшего налёта нарциссизма (одна из причин, почему я сбежала от красавчика-лётчика), он как-то незаметно покорил меня. И сама не заметила, как влюбилась.

Со временем я поняла, что только по-настоящему сильный мужчина может позволить себе быть нежным и мягким, внимательным и уступчивым. И не только на стадии ухаживания ― ему нечего бояться, что кто-то усомнится в его мужественности, посчитает его подкаблучником…

А ещё у моего мужа «руки золотые».

Хотя нет, я знаю немало умельцев с «золотыми руками». Жизнь заставляет… У моего мужа руки «бриллиантовые»! Даже не знаю, есть ли хоть что-то, что было бы ему не по силам? Ремонт в квартире от и до ― пожалуйста! Мебель смастерить, железо сварить, проводку, сантехнику починить, установить ― нет проблем! Обед приготовить ― на здоровье! Карнавальный костюм для дочки смастерить, да такой, чтобы все ахнули, ― получите! Сам на гитаре, не зная нот, играть научился. Чеканками дом украсил. На фазенде мой «Мичурин» на сливу абрикос привил, ну, или наоборот, не знаю точно…

А ещё с Володькой моим не бывает скучно. С ним всегда есть о чём поговорить. К чтению в нашей самой читающей в мире стране мы все тогда были приучены. Володя же мой, что удивительно, любил книги исторические ― и родословную князей и царей русских знал, и историей христианства увлекался. Так, что фору мог дать любому начитанному интеллигенту. Даже не знаю, откуда у него такой интерес к подобной тематике.

Я же ― фанатичная театралка, со временем и его сумела «заразить» театром.

Удивительно, но в какой бы компании мы не оказались, Володя всегда в центре внимания ― и тост скажет красивый и уместный, и на гитаре сыграет, и развеселит всех. А то и разыграет, как никто, но тонко, по-доброму. Даже я попадаюсь иногда на его розыгрыши.

Вот живой пример: отдыхаем летом в заводском Доме отдыха. Вечером приходит Володя с пляжа с целой жменей мелочи, которую в песке насобирал. На следующий день прогуливаемся по берегу, а он мне: «Ищи внимательно!» Я ― торопыга, мне скучно выискивать, а он ― дотошный: «Да смотри же, смотри – вон монетка!» Я, естественно, начинаю пристально изучать песок под ногами. И, что бы Вы думали, нахожу! Через десяток шагов ― ещё одну. Посмеялись вместе над раззявами отдыхающими. Только минут пятнадцать спустя заметила, как он незаметно подбрасывает на моем пути монетки, пока я поисками занята…

Четверть века вместе!

Всякое бывало ― были и у нас кризисы, как без этого?! Но каждый раз Володя поражал меня своим терпением и открывался новыми неожиданными гранями. Оказывается, можно несколько раз влюбляться в собственного мужа ― я, к примеру, влюблялась в своего трижды! Всю жизнь он обволакивал меня своей любовью. Я никогда не считала себя красавицей, но с ним всегда чувствовала себя красивой и желанной. Воистину, женщина, купающаяся в любви, расцветает.

Как-то мне попались на глаза чудесные строчки:

«Мужчина тем силен, друг мой,

что можно быть с ним рядом слабой,

быть хрупкой, нежной, быть ЖЕНОЙ!!!,

а не умелой сильной бабой…»

Женщина я, конечно, сильная, но как же приятно, когда рядом есть плечо посильнее!

В общем, если и есть на свете идеальный муж, то я совершенно точно знаю, кому он достался!

Очень надеюсь, что уже в пятницу вечером Володя будет дома. А в выходные, думаю, мы даже сможем немного прогуляться. И Кирюшу возьмём ― дед соскучился, всё время о внуке спрашивает. Только бы погода не подвела. А то обещают к концу недели потепление ― развезёт грязищу, с коляской тогда не проедешь, а на руках этого бутуза долго не потаскаешь, тем более, что деду тяжести пока противопоказаны.

Кстати, нужно будет завтра после работы ещё по магазинам пробежаться, кое-что докупить к Новому Году ― времени совсем мало осталось.

Мысленно составляя список необходимых покупок и подарков, я не заметила, как добралась домой. Вот так всегда: вместо того, чтобы воспользоваться возможностью и, отрешившись от всего, спокойно наслаждаться прогулкой, как это умеет мой муж, снова погрязла мыслями в повседневщине!

Дверь отворила Никуша.

Помогая раздеться, дочка огорошила меня, заявив, что в комнате ждёт жена Виталика.

Это было так неожиданно, учитывая, что о Володином сыне я ничего не слышала уже лет пятнадцать. И, честно говоря, давно о нём не вспоминала ― слишком надолго выпал он из нашей жизни. А о том, что он уже давно взрослый мужчина, и у него могут быть жена, дети, просто не задумывалась.

– Мам, так это что, правда?! Про брата… ― во взгляде дочери читалось тревожное ожидание.

Бог мой, девочка-то наша о Виталике ничего не знает!

Что я могла ответить?

Правда, конечно!

Теперь-то уж придётся ей всё объяснить. Но не сейчас ― сейчас меня ждёт жена Виталика.

Почему-то я ожидала увидеть хрупкую невысокую девушку. Она же оказалась довольно крупной женщиной с броской внешностью и уверенными манерами.

Ещё меньше я была готова к тому, что она будет не одна. Выходит, эти хорошенькие мальчишечки ― Володины внуки?! Мы тут целых четыре месяца раздуваемся от гордости ― как же, новоиспечённые бабушка с дедушкой! А мой муж, оказывается, трижды дед со стажем!..

Познакомились!

Гостья сразу принялась объяснять, почему, собственно, они здесь. Хотя, что тут объяснять ― и так понятно! Она заметно нервничала, поэтому, наверное, и вела себя с некоторым вызовом: вот, мол, мы здесь ― пришли, чтобы дедушка познакомился, наконец, с внуками!

Решимости ей, конечно, не занимать ― явиться в дом человека, не желающего ничего слышать о твоём муже, в семью, где ещё неизвестно, как тебя и детей твоих встретят…

Эта её напористость немного коробила.

Но вправе ли я осуждать её? Могу только догадываться, каково ей сейчас…

– У вас чудесные детки! ― это был не комплимент, я говорила совершенно искренне. ― Младшенький ― просто Ваша копия.

Наталья расцвела. Кратчайший путь к сердцу матери ― похвала в адрес ребёнка.

– А Ромашка-то, поглядите только, как с вашей Вероникой похожи! ― Наталье, видно, очень хотелось, чтобы я с ней согласилась.

Я ещё раз посмотрела на старшенького. Теперь уже внимательней.

И действительно, некоторое сходство с нашей дочерью можно было уловить. Но, как по мне, похож он всё же был на Виталика. Даже очень. Таким, каким я запомнила его ещё мальчишечкой…

– Жаль, конечно, что вы не застали Володю… ― я споткнулась, ― Владимира Ивановича. Хотя, может, так даже лучше ― у меня будет возможность его подготовить.

Гостья, похоже, не поняла моего тонкого намёка. Или сделала вид, что не поняла.

Интересно, что ей известно обо всей той давней истории? ― подумалось мне.

– А как Владимир Иванович? Надеюсь, ничего серьёзного? ― участливо поинтересовалась она.

– Аппендицит прооперировали. Уже идёт на поправку.

– Передавайте ему привет. Пусть поскорей выздоравливает!

– Спасибо, передам. Ну, а как там Виталик? Столько лет…

Наталья оживилась, словно только и ждала этого вопроса. Она бойко рассказывала о муже: где работает, чем увлекается. Виталик ― сварщик высшего разряда. Как оказалось, они недавно из Германии вернулись, где три года работали по контракту. Там же родился их младший ― Бориска.

Я пыталась представить, каким он стал, Виталик. Почему-то услышанное никак не ассоциировалось у меня с мальчонкой, которого я знала когда-то, очень давно. Точнее, видела всего пару раз.

Полчаса пролетели незаметно. Потом гостья вдруг резко засобиралась под предлогом, что им ещё далеко добираться, а детям пора отдыхать. Даже от предложенного Вероникой чая отказалась.

Но я настояла ― как можно отпустить ребятишек, не угостив печеньем и мандаринами? Почти всё это время они вели себя смирно, но чувствовалось, что дети действительно утомлены долгим неподвижным сиденьем.

Расстались мы, договорившись созвониться уже после Нового Года, когда Володя окончательно поправится.

Проводив гостей, я продолжала стоять в дверях прихожей, прислушиваясь к их удалявшимся шагам, чувствуя, как что-то тяжёлое наваливается мне на плечи. Я не могла не понимать, что этот неожиданный визит может стать для всех нас началом какой-то новой и, вполне возможно, не простой полосы в жизни.

Кто же ты, Наталья? Вестником чего пришла в наш дом?..

НАТАЛЬЯ:

Я сделала это!..

Вот только знал бы кто, чего мне это стоило ― этот поход к Виталькиному отцу!

Бывало, уже настроюсь, соберусь и… снова откладываю.

Ну, вот как, спрашивается, заявлюсь? Что скажу?

Как меня там встретят?

Лучше б, конечно, Виталька сперва сам сходил туда. Ну, или вместе сходили бы. Только разве ж его, упрямого, убедишь?! Я ему и так, и эдак: давай, мол, разыщем твоего отца. А он что? Только отмахивается. Ну, или отшучивается, как обычно. Такие вот дела!

Но я-то знаю, что всё это ― так, позёрство одно. Я б и не дёргалась вовсе, если б не знала, как оно ему болит. Жалко мужика ― ну, сколько ж можно мучиться?!

Последней каплей стало то, что Виталька как-то совсем захандрил ― ну, после того, как мать его отошла. С одной стороны, оно, вроде, и слава богу, ― отмучилась, бедолага, Царство ей Небесное! Да только Виталька ходит, как в воду опущенный.

Говорить о матери он не любит. Оно и понятно ― она ж последние несколько лет в психушке провела. Такие вот дела…

Какое-то время я свекруху всё больше сама проведывала. Подгадаю время, когда Виталька на работе или там занят чем-то. Ну, а после просто ставлю его перед фактом: мол, уже забежала к маме твоей, можешь не волноваться. А он и рад! Кивнёт с облегчением и непременно заверит, что уж в следующий-то раз непременно сходим к ней вместе. Ну, а я делаю вид, будто не понимаю, что он вовсе даже не против, чтобы я за него эту тягостную обязанность выполняла.

Только не надо думать, что Виталька мой чёрствый или бездушный. Нет! Он жалел мать. Но и стыдился тоже. Но дело даже не в этом.

Вот раньше соберёмся, бывало, навестить её в больнице, а она… Узнаёт, конечно. Только интересовало её одно: принесли ли мы папиросы. Не сигареты, куда там(!), а именно папиросы. Уж сколько раз уговаривали её курить «болгарию» ― вот пишут же, мол, сигареты с фильтром не такие вредные. И не воняют так противно, как папиросы. Так нет же, ей папиросы подавай! Схватит пачку «Беломора», сунет под полу халата, и в туалет ― курить. А Виталька стоит потерянный такой, и смотрит вслед, понимая, что матери своей он вовсе не нужен. Так-то вот!..

И отцу своему не нужен…

Вот и выходит, что у него на этом свете никого, кроме нас с Ромашкой и Бориской нет. Совсем никого! Такие вот дела…

То-то он раньше любил повторять:

– Да кому я нужен?

От этой своей заброшенности, никомуненужности он страдал ещё тогда, когда мальчишкой был. При живой-то матери! Кому, как не мне, это знать ― мы же с ним ещё со школы дружили. Жалко его было!

Вообще-то теперь у нас всё ― слава богу! Грех жаловаться. И Виталька мой уже не тот, что был раньше. И всё равно он не любит быть один ― с друзьями там за пивком посидеть, в футбол погонять ― без разницы, лишь бы только не одному. Я-то знаю: это у него ― так, только видимость такая ― баламут, весь такой из себя компанейский парень, весельчак ― шуточки там, прибауточки. А на самом деле он чувствительный, ранимый (вот, поди ж, скажи кому, так разве поверят?!). А то, что он вечно на люди рвётся ― так это всё потому, что страшно ему вдруг снова почувствовать, что он никому не нужен… Такие вот дела!

Жалко мне Витальку! И сейчас жалко, хотя теперь у него есть мы.

Что ж до отца… Я уж и не припомню, когда Виталька в первый раз об отце своём заговорил. Это ещё в школе было. Рассказал мне по секрету, что у него есть другой отец ― не отчим, а настоящий. А уж после не раз хвалился, какой он хороший, его родной отец, ― и умный, и красивый. И, к тому же, непьющий. В его-то семье пили все ― и отчим, и мать, а потом и младший брат пристрастился. Такие вот дела… Так что для Витальки моего «непьющий» ― это почти как «святой».

Ну, а если по правде, то я его восторгов по поводу этого «распрекрасного» отца совсем даже не разделяла. Если уж он такой чудесный-расчудесный, чего ж он не знается с сыном-то родным?!

Только Виталька про это слушать не хотел. Злился. И всё твердил, твердил, какой он хороший, его отец.

Хотя, кто его знает, может, как раз, потому что у него такой отец гены всё-таки!. Виталька мой и не покатился по наклонной. Ну, как мать его, и отчим, и брат. А всё эта водка проклятущая! Одна в психушке кончила. Второго ещё раньше водка на тот свет спровадила. А братец Виталькин срок мотает. За убийство!!! Только ерунда всё это! Он, конечно, не ангел ― слабый, безвольный. Но любого спроси, кто его знает, никто не верит, что он убил. Мы думаем, его подставили ― ну, кто ж из-за пьянчужки заморачиваться-то станет? Повесили на него чужую бытовуху, закрыли дело и всё! Такие вот дела!

Думаю, это и доконало свекруху.

Вообще-то, женщина она неплохая. Была. По молодости даже красивая. Хозяйственная, готовила хорошо (одно время даже поваром работала, пока не запила). Ну, а после того, как младший сын в тюрягу угодил, окончательно умом тронулась. Так-то вот…

Сами-то мы в то время в Германии работали. Да и чем бы мы могли помочь?

И всё равно жалко их всех! Могли б себе жить, как люди, если б только не водка!..

А Виталька мой совсем другой. Выпить вообще-то может, не без того. Ну, в праздник там или рюмочку за обедом. Но, чтоб так, как они… Нет! Он у меня хороший, работящий. Взрывной, правда. Хотя оно и понятно при таком-то детстве. Но отходчивый. И руки у него «золотые». Мать, бывало, как выпьет, гладит Витальку по голове, слезу пускает и умиляется: мол, это ты в отца своего родного пошёл. Зато, как протрезвеет, слова лишнего из неё не вытянешь. И про отца ― ни-ни. И сыну запрещает на эту тему заговаривать. Ещё и накричит.

Ну, вот Виталька мой и уверовал, что он, и в самом деле, на отца похож. А ещё ― что когда-нибудь отец всё же признает его…

Такие вот дела!

Я порой так себе думаю: гены там, не гены, а, может, как раз эта вот самая вера и помогла ему не потонуть в болоте, в котором он вырос? Хотя, кто его знает, может, он, и впрямь, на отца своего похож, иначе разве признали бы его бабушка с дедушкой? Это я ― про родителей Владимира Ивановича. А ведь признали же внука!

Ну, да, признать-то они признали, только вот с отцом у него отношения не заладились. Виталик наведывался когда-никогда к бабушке с дедушкой, но отца своего он там всего-то пару раз видел. У того другая семья была, с родителями он не жил.

Но дело-то даже не в этом. Просто его отец не желал знаться с родным сыном. Уж не знаю, что у них там с Виталикиной матерью вышло, и почему он на ней не женился, только понять не могу, как может человек вот так себе жить спокойненько, зная, что где-то есть твой родной ребёнок, который нуждается в тебе, гордится тобой, ждёт?! Вот как подумаю об этом, так, прям, закипаю вся…

Ну, почему, почему при живом-то отце мой Виталька безотцовщиной себя должен чувствовать?! Да разве ж есть этому оправдание?!

Только, кипятись, не кипятись, а Виталька (вот же ж упёртый!) всё равно продолжал отца защищать.

Потом он в армию ушёл. А как вернулся, так мы сразу и поженились. Бабушка с дедушкой (ну, те, что по отцовой линии) к тому часу уже померли. И последняя ниточка, что связывала его с отцом, оборвалась. Такие вот дела…

Всё бы ладно, дело прошлое, но вот захожу как-то в комнату, а Виталька мой карточку какую-то махонькую разглядывает и, вроде, плачет. Вот тогда-то я и задумалась: а что, если всё же разыскать этого загадочного папашу?

Я у него вот так прямо и спрошу: как же так, не стыдно ему?!

А то, глядишь, может, и удастся убедить его ― ну, что он неправ, что все эти годы избегает сына? Объясню, что ему не придётся за Витальку краснеть.

Ну, кому ж ещё, как не мне, помочь своему мужу? И кому, как не мне, знать, каково это ― без отца расти?! У меня-то в графе «отец» ― вообще прочерк. А у Витальки моего, хоть и два отца, а по сути-то ― ни одного! Такие вот дела!..

Потом мы в ГДР поехали. Виталику работу предложили ― сварщиком на строительстве военного городка. На целых три года! Там в Германии Бориска, младшенький наш, родился. То, да сё, ― вопрос об отце как-то так и заглох сам собой.

Зато, когда мы из Германии вернулись, особенно же после смерти свекрухи, у меня, прям, занозой засело: как бы таки разыскать Виталькиного отца? Ну, пусть даже сейчас Виталик возражает. Зато потом, если всё получится, сам же благодарить будет. Раз уж не сложилось раньше, пусть хоть теперь, став взрослым, почувствует, что у него всё же есть отец! А наши дети, они, что ж, не заслуживают иметь хотя бы одного дедушку? Мальчики у нас хорошие ― красивые, воспитанные, уж за них-то деду точно стыдно не будет. Такие вот дела…

Разыскать через справочное бюро адрес Виталикиного отца оказалось проще простого. И всё равно я ещё больше месяца тянула. Всё взвешивала: стоит, не стоит…

И вот, наконец-таки, решилась. Скоро Новый Год ― праздник семейный, и, чем чёрт не шутит, может, мой муж впервые будет сидеть за праздничным столом рядом со своим родным отцом…

Я всё продумала. День нарочно выбрала будний. Точнее, вечер. Во-первых, в будни больше шансов застать людей после работы дома. Во-вторых, пока Виталик мой с работы не вернулся, можно будет улизнуть втихаря. В выходные так сделать точно не удастся.

Ради такого случая пришлось взять на работе отгул. Сразу же после обеда забрала детей ― одного со школы, второго из садика ― ну, чтоб успеть привести их в надлежащий для такого важного визита вид. Старшего подстригла, младшему кудряшки чуток подравняла (они у него такие беленькие ― чудо просто ― вылитый ангелочек!). Костюмчики отутюжила ― из тех, что из Германии привезли. По ходу втолковывала ребятне, что можно и чего в гостях делать нельзя. Пусть дедушка увидит, что внуки у него ― не какая-то там шантрапа подзаборная!

Ромке всё же пришлось правду сказать ― к кому и зачем, собственно, мы идём. Ну, почти всё, как есть. Ему-то скоро восемь ― объяснить, почему нужно пока держать наш поход в секрете от папы, было, в общем-то, несложно. А вот Бориске говорить, куда мы собираемся, я не стала. Просто сказала, что в гости идём. Его это вполне удовлетворило.

Сегодня Виталик должен был вернуться чуть позже обычного ― я тут нарочно для него всяких поручений понапридумывала: к сапожнику за обувью зайти (почти целые набойки ради такого дела отдала сменить), картошки и хлеба купить. А в магазинах в это время (когда народ с работы идёт, тем более, перед праздниками) очереди ― не протолкнуться.

Перед уходом, как полагается, обед ему оставила на столе. И записку: так, мол, и так ― поехали по делам, не волнуйся. Такие вот дела…

Ну, вот, вроде, всё учла, всё предусмотрела, так нет же! Только мы ― в двери, и прям на пороге сталкиваемся с Виталиком. Заходит в дом, раскрасневшийся такой с мороза, в одной руке ― авоська с картошкой, в другой ― ботинки Ромкины от сапожника, и батон подмышкой.

Надо же! Его, оказывается, неизвестно с какой такой радости, раньше с работы отпустили. Так что план мой дал первый сбой. Такие вот дела…

Ну и, естественно, застав нас на пороге, он давай допытываться: куда да зачем? Что делать? Выкручиваюсь на ходу: нужно, мол, к одной давней знакомой по делу. Только это ― пока секрет, потом тебе всё расскажу.

Он в ответ: что за секреты? И одних, мол, вас не отпущу ― на улице холодно и темно (сейчас уже в пять тьма кромешная).

– Раз так, ― говорит, ― сам вас и отвезу. Чёрт с ним, с хоккеем!

Такие вот дела!

Тут до меня, наконец, дошло, с какой это стати он сегодня раньше вернулся ― хоккей! Ну, конечно же! Совсем из головы вылетело! Ну, оно и к лучшему.

– Ты же хотел хоккей посмотреть ― вот и смотри себе на здоровье!

Ну, и для усиления ― аргумент, перед которым ещё ни один мужик не устоял:

– Виталичка, ты ж только с работы ― голодный. Пока разогреешь, то да сё… Тебе ещё помыться надо. А мы сами вполне справимся.

Короче, сторговались на том, что он подъедет за нами, как только хоккей закончится.

Честно говоря, это даже неплохо будет, если он за нами заедет. Я ж не теряла надежды, что, выслушав меня и увидев своих внуков, таких ладненьких, воспитанных, дедушка всё же не устоит и непременно позовёт Виталика в дом. И вот тогда я спущусь вниз и скажу своему мужу, что, мол, отец хочет его видеть. И Виталька мой сначала, естественно, растеряется, а потом обрадуется. И он войдёт в дом своего отца и скажет: «Здравствуй, папа!»

Фу ты! Чуть не расплакалась…

Так вот, быстренько смекнув всё это, достала я из шкафа мужнины брюки и свитер, развесила их на спинке стула, чтоб переоделся, когда за нами ехать будет (надеюсь, муж мой наивный не обратит внимания, что брюки я ему подсунула выходные и совсем почти неодёванный свитер ― тот, что из Германии).

Виталька мой любит красивые вещи. Хотя, кто ж их не любит?! Но у него это всё потому, что в детстве страшно стыдился своего обшарпанного вида. Даже на выпускной школьный не пошёл, потому что в доме, где мать и отчим крепко пили, деньги не задерживались, и ему попросту нечего было надеть. Единственные более-менее приличные брюки он накануне порвал. Ну, не идти же, в самом деле, на выпускной в штопанных штанах! Даже на свадьбу нашу ему костюм моя мать справила ― он тогда только-только с армии вернулся, гол, как сокол. Такие вот дела!

Теперь-то совсем другое дело ― за три года в Германии мы приоделись. А ещё мебели прикупили, хрусталя ― всё, как у людей! Ну, а главное, скопили на «Жигули» первой модели. Так-то вот! Теперь у нас, у единственных во всём дворе, есть машина, ну, кроме соседа-инвалида дяди Миши с его «Запорожцем» с ручным управлением, который он от государства как ветеран войны получил.

Так что Владимир Иванович должен понять, что нам от него ничего, совсем ничего не нужно. Ничегошеньки! Только, чтоб у мужа моего, пусть бы и с запозданием, был отец. Ну, а у детей наших ― дедушка…

Уже в автобусе, пока он тащился на другой конец города, меня начало трясти. Хорошо хоть Бориска отвлекал ― у него всю дорогу рот не закрывался: а это что такое? а там что?..

И вот мы, наконец, возле нужного дома. Подъезд нашли.

Чем ближе момент встречи, тем больше мандраж. Ромашка, будто понимая, что со мной творится, крепко сжимал мою руку. Сыночка мой родной, на каждом повороте лестницы он ободряюще заглядывал мне в глаза. Бориска же пыхтел впереди, цепляясь обеими ручками за стойки перил, самостоятельно взбираясь по ступенькам в своих новеньких ботиночках.

Между вторым и третьим этажами Бориска выдохся. Пришлось уже на буксире тянуть его до четвёртого этажа.

Вот и нужная дверь, оббитая коричневым дерматином.

И тут вдруг на меня такой панический ужас накатил, что впору развернуться и бежать прочь.

Как нас здесь встретят?

И вообще, может, не стоило всё это затевать?

Стою и трясусь вся. Сердце колотится, как бешеное. А сама думаю: ну, хорошо, вот уйдём мы сейчас, а решусь ли я когда-нибудь снова на такое?

– Мам, ты чего? ― это Ромашка.

– Помните, что я вам говорила: рты держать на замке, ничего не трогать, и вообще, чтоб я за вас не краснела!

Я вдохнула поглубже и решительно позвонила…

Дверь открыла Вероника.

Честно говоря, я понятия не имела, как выглядит сводная сестра моего мужа. Знала только, что ей где-то года двадцать два – двадцать три. А тут стоит девчонка лет восемнадцати, не больше. Поначалу даже подумала: может, у неё сестра младшая есть?

Потом всё же спросила:

– Ты Вероника?

Хотя ошибиться тут было невозможно ― ну, просто одно лицо с нашим Ромашкой! Вот, будь она постарше, можно было бы подумать, что это не я, а она ― Ромкина мать.

Даже в домашней одежде ― нейлоновом стёганом голубом халатике (тогда все такие носили, я себе из Германии таких два привезла ― голубой и розовый) и без всякой косметики она выглядела красивой и уверенной в себе. Пожалуй, даже слишком красивой. И чересчур уверенной…

Я ощутила укол ревности. Виталик-то мой ничуточки не хуже, вот только не было у него таких тепличных условий, как у этой холёной девочки, его сестры!

Я поздоровалась, спросила Владимира Ивановича.

И, как назло, оказалось, что его дома нет. Ни его, ни его жены. Такие вот дела!

Мой план продолжал сыпаться!

Ромашка нетерпеливо повёл плечиком. Ох, прости, сыночка, это я слишком сильно сдавила его!

Ну, вот уж нет, я не отступлюсь, доведу таки это дело до конца! Дождусь Алевтину Николаевну. Кто знает, может, оно и к лучшему, ― поговорю сначала с ней, а то, неровен час, встанет между отцом и сыном…

Вероника приглашать нас в дом не спешила. Я её понимаю: я бы тоже не пустила в дом бог знает кого! Но, когда она узнает, кто мы…

Я решительно представила Веронике её племянников.

И тут меня ждал очередной «сюрприз»! Виталикина сестра вела себя так, как будто не понимала, о чём идёт речь. Вернее, о ком. А уж после её заявления о том, что у неё, мол, никакого родного брата нет, пришла моя очередь удивляться:

– Как же нет?! А Виталик?

Боже ж ты мой, я, наверное, не меньше сотни раз прокручивала эту встречу в голове: что скажу, как буду убеждать… Вот только мне и в голову не могло прийти, что Вероника может не знать о том, что у неё есть брат ― Виталька-то мне не раз и не два рассказывал, как он в детстве встречался с ней у бабушки дома!

Ситуация всё меньше походила на мой такой тщательно продуманный план.

Ну, и что ж теперь делать-то?!

Так мы и стояли с сестрой моего мужа, растерянно глядя друг на друга…

ВЕРОНИКА:

Пока невесть откуда взявшаяся родня общалась с мамой, я отправилась огорошивать новостью мужа.

Макс, естественно, обалдел.

Ладно, «обалдел» в отношении Макса ― слишком громко сказано. Для стороннего наблюдателя ― он просто спокойно слушал и многозначительно молчал.

Но я-то ― не сторонний наблюдатель, свою драгоценную половинку знаю!

Дело в том, что в плане выражения эмоций Максим у нас ― не самый большой любитель фонтанировать (его любимый футбол не в счёт). С этой функцией в нашем тандеме успешно справляюсь я. Даже с избытком. Поэтому время от времени приходится Макса активизировать.

– Н-у-у… И что ты по поводу всего этого думаешь?

– Думаю, брат ― это неплохо. Главное, чтоб мужик оказался нормальный. А там… жизнь покажет…

– Максик, ты у меня ― воистину светоч философской мысли! И в самом деле, какой ещё возможен вариант, кроме как «жизнь покажет»?!

Я присела рядышком с мужем на диван, прижалась к нему и уставилась в телевизор. Значит, так и будем сидеть и ждать, что же она (жизнь то есть) нам покажет…

Хоккей уже закончился, по телеку шёл какой-то детектив. Но я и не пыталась уловить сюжет картины ― мысли в голове устроили настоящее столпотворение.

Итак, сбылась розовая мечта моего детства: у меня появился брат!

Правда, мне с ним не нянчиться ― теперь для этой цели у меня завёлся Кирюша. И не пошептаться с ним перед сном ― для этого у меня имеется «подружка» ― Макс. И перед мальчишками не похвастать: мол, придёт брат и покажет всем, как за косичку дёргать! Свою косу я отрезала год назад. Да и смельчаков, рискующих её подёргать, лет эдак с десять не наблюдалось. Мой новоиспечённый брат ― взрослый, женатый и вообще, совершенно чужой для меня дядька.

И всё же, жуть как интересно: какой он?!

Но ещё важней понять, почему от меня скрыли сам факт его существования, тогда как я всю жизнь мечтала иметь брата или сестру (о чём, кстати, с завидной регулярностью, но безуспешно напоминала родителям)?!

Из своей кроватки подал призывный вопль Кирюша, до этой самой минуты увлечённо беседовавший со своим любимым мешочком. В силу каких причин этот висящий в изголовье пёстрый клеёнчатый мешочек с Кирюшиными гигиеническими принадлежностями стал его любимым собеседником, навсегда останется загадкой. Но энтузиазму, с которым наш сын с ним общался, мог бы позавидовать сам Марк Туллий Цицерон.

Кирюше, видимо, надоело развлекать мешочек. Он и так перевыполнил план по послушанию, дав нам время спокойно поговорить.

Карапузик мой дорогой, твоя непутёвая мать совершенно тебя забросила!

Я вытащила Кирюшу из кроватки и вернулась с ним на диван. Блаженствуя на маминых коленях, наш сын радостно пускал пузыри.

– Послушай, Никишка, ― Максим обнял меня за плечи, ― а ты что, и правда, ничего не знала? Совсем-совсем ничего?!

– Со-всем-со-всем. И, честно говоря, меня прям-таки распирает от любопытства!

– Понятное дело…

Мы замолчали ― было о чём подумать…

Тишину не нарушал даже Кирюша, разомлевший под мамиными руками, поглаживавшими тугой животик.

Когда паузе надоело висеть в воздухе, Макс нарушил молчание:

– Я так понимаю, сегодня Кириллу придётся обойтись без купания? А ещё у меня чаёк кончился, ― Максим скорчил виновато-просящую физиономию. ― Сделаешь?

Чай мой муж любит самозабвенно. Кружка с остывшим чаем (продукт, на мой вкус, абсолютно несъедобный), который он будет прихлёбывать на протяжении нескольких часов, всегда должна быть у него под рукой. Он и ко сну не отходит без обязательного полулитрового ведёрка крепкого чая, желательно приготовленного моими руками (причём, чем крепче, тем ему лучше спится, ― проверено ежедневными испытаниями).

Услышав про чай, меня окатило холодной волной: гости почти битый час в доме, а им даже чашку чая не предложили! Это ж надо было так огорошить бедных хозяев, чтобы все правила хорошего тона из организма напрочь вылетели!

Я передала Кирюшу Максу и ринулась на кухню, движимая запоздалым приступом гостеприимства.

Пока закипал чайник, я по-быстрому соорудила на подносе импровизированное угощение: вазочку с печеньем, мандарины, поставила сахарницу, чашки, и поспешила к гостям.

Наталья от чая попробовала было отказаться, вдруг резко засобиравшись домой. Просто она не знала, что от моей мамы уйти ненакормленным ещё никому не удавалось.

Зато детей соблазнить печеньем и мандаринами не составило труда.

Ну, а я вернулась на кухню ― Макс-то от своего вечернего чая ни за что не откажется! По степени привязанности к этому божественному напитку мой муж может соперничать даже с Маруськой ― признанной чаёвницей.

Чёрт, за всеми этими событиями я напрочь забыла не только про сына, но и про бабулю! Как она там?

Я вышла в прихожую, осторожно приоткрыла дверь в её комнату ― посмотреть в полглазика.

Бабушка мерила шагами три с половиной метра свободного пространства самой маленькой в квартире десятиметровой комнатки. Раньше это была детская ― то есть моя комната, но накануне свадьбы бабуля проявила поистине космическую щедрость, уступив нам свою, восемнадцатиметровую, с балконом. А в придачу, украсила её двумя уютными креслами с круглым журнальным столиком ― её нам свадебный подарок, хотя и комнаты было более чем достаточно!

Двигалась она, как часовой на посту: пару шагов туда, разворот, пару шагов обратно…

Да, похоже, я недооценила степень её потрясения!

Заметив мой любопытствующий глаз в щёлочке, Маруська повернулась ко мне спиной и замерла у окна, устремив взгляд в чёрный проём, окаймлённый по углам узорной ледяной рамкой.

– Булечка, я чаёк заварила, ― бодренько начала я, приоткрывая дверь наполовину, наверняка зная, что от чая бабушка ни за что не откажется. ― Хочешь, принесу сюда? ― самое время было подлизаться.

Однако подхалимаж не сработал. Она даже позы не поменяла.

– Булечка, ну, чего ты?

Я подошла к ней, приобняла за плечи.

Я люблю свою бабушку. Очень люблю. Человеку постороннему она может показаться несколько жестковатой, порой даже суровой. Но я-то знаю, что добрей и заботливей моей булечки в природе не существует. Это под её сказки я засыпала; это она часами выписывала со мною палочки и крючочки в тетрадке в косую линейку; это её руки бережно и терпеливо в отличие от нежных, но торопливых маминых рук расчёсывали и заплетали в косы мои волосы, пришивали белые воротнички на школьную форму; это она встречала меня со школы, потом из института вкусным обедом. А её непревзойдённые пельмени ― ничего вкусней в своей жизни я не пробовала и могла слопать их, наверное, сотню или две. Но мне почему-то столько никогда не давали…

Только повзрослев, я начала понимать (да и то, весьма приблизительно!), каково это ― работать на двух работах, тянуть на себе семью и дом. И не так, как сейчас, ― с центральным отоплением, газом, горячей водой в кране, ванной, полуфабрикатами из кулинарии. Печка-груба; неподъёмные вёдра с углём, которые нужно притащить из дворового сарая на третий этаж(!); примус на керосине, неистребимый запах которого намертво въедается в руки; мытьё и стирка в тазике; очередь в общий туалет в коммуналке; городская баня с тазиками-шайками по воскресеньям… А после, как бы ни вымоталась за день, найти в себе силы и терпение, чтобы внучка уснула под убаюкивающие звуки твоего голоса…

– Ну, что ж ты так разволновалась, бабуль? Пустяки ― дело-то житейское! ― я попробовала перевести дело в шутку, пародируя Карлсона из любимого мультика. ― Давай-ка попьём чайку, а потом, когда они уйдут, мама нам всё объяснит.

– Да что тут объяснять? И так всё ясно! ― бабушка нервно повела плечами, высвобождаясь из моих объятий.

Н-да-а, дела наши, похоже, посерьёзней будут, чем показалось поначалу…

Дальше пообщаться не получилось, так как я услышала, что гости уже в прихожей.

– Пойду, попрощаюсь.

Не знаю, почему, но я чувствовала себя перед бабушкой ужасно виноватой.

Проводив гостей и затворив, наконец, за ними дверь, мама повернулась ко мне:

– Теперь, Никуша, я в твоём распоряжении. Мне многое нужно тебе объяснить…

– Знаешь, мамуль, главное, что ты в курсе всего этого. Меня ведь больше всего испугало, что между тобой и папой могут возникнуть проблемы. А раз так… Я, конечно, уже почти что померла от любопытства, но нам пора Кирюшу купать. Так что расскажешь мне всё позже. А вот тебе лучше бы сейчас бабулей заняться. Там у нас, похоже, серьёзные проблемы назревают … ― и уже вслед, ― я люблю тебя, мам!

АЛЕВТИНА НИКОЛАЕВНА:

Стоило дочке упомянуть о бабушке, сердце сжалось в недобром предчувствии. Чего греха таить, я, собственно, именно потому и не стала, в своё время, посвящать мать в историю с Володиным сыном, так как совершенно не была уверена, что она, с присущей ей категоричностью, воспримет всё правильно. Скорее, была уверена, что проблемы будут.

Вот уж, когда уместно вспомнить про «всё тайное, которое всегда становится явным»…

Я постучала.

Мама стояла возле окна. Она слышала, как я вошла, но головы не повернула. Судя по демонстративной позе и не менее демонстративному молчанию, я поняла, что дела совсем плохи, и мне предстоит нелёгкое объяснение!

Плохо, что всё случилось так неожиданно, и у меня не было возможности её подготовить.

– Мама, давай поговорим!

– О чём тут говорить?! И так всё ясно!

– И что же тебе ясно?

– Явились… родственнички? Рада? Целоваться будешь? ― в её голосе сплелись гнев и язвительность.

– Мама, ты о чём?

– О чём?! О том, что твой Володенька… Ловко же столько лет скрывал свои грешки! Он… он… ― такой же, как они все, ― кобель и лгун!!! Только и умеют, что байстрюков плодить! ― она бросала эти ядовитые слова через плечо, не глядя в мою сторону.

– Мама, ― я изо всех сил старалась говорить спокойно, ― ты же разумный человек, как ты можешь такое говорить?! Ты это о ком ― о Володе?! Ты же совершенно ничего не знаешь! Володя…

Договорить мне она не дала:

– Выгораживать пришла?!

– Мне не за что выгораживать Володю, мама! Но, вся эта история… Всё не так просто. Если ты дашь мне возможность объяснить, то поймёшь, что ты сейчас категорически не права. И повернись, пожалуйста, невозможно так разговаривать, Мой муж никогда мне не лгал. И ничего не скрывал. Я с самого начала знала о существовании Виталика.

– Виталика? Виталика! Виталика!!! ― трижды повторённое имя каждый раз звучало по-разному: сначала с недоумением и даже, как будто, с непониманием, потом со злостью и, наконец, с брезгливостью. ― Что, сыночек у вас завёлся? Поздравляю! Ловко же они окрутили тебя!

– Мама, да что с тобой такое? Ты хоть слышишь себя?! Я тебе что ― девочка неразумная? ― я уже едва сдерживалась.

Даже зная, каким порой крутым бывает нрав моей матери, я была ошеломлена столь неприкрытой необъяснимой агрессией ― она буквально клокотала злостью.

– Так, мама, давай-ка поговорим спокойно.

– О чём тут говорить?! Защитница! Отлично же тебя обработали! Ну, так беги к своим родственничкам! Беги!!! ― она снова отвернулась к окну.

– Нет, так разговаривать невозможно.

Какое-то время мы стояли молча, каждая по-своему справляясь со своими эмоциями.

Мне показалось, что плечи мамины вздрагивают. Захотелось подойти, обнять её. Казалось, стоит сделать шаг, и закончится весь этот кошмар. Но в этот момент мама заговорила вновь.

Голос её звучал с какой-то безнадёжной обречённостью:

– Вот увидишь, увидишь, как всё, ВСЁ!!! полетит к чертям! Только, когда спохватишься, поздно будет!.. ― Пауза. ― Все они одинаковые… И этот тоже с червоточиной. С двойным дном… Как все они… ― последние фразы она произнесла тихо, себе под нос, но я услышала.

Сколько себя помню, мама всегда сторонилась мужчин, давно свыкнувшись со своим одиночеством. Беспросветным одиночеством вдовы, не дождавшейся мужа с войны. Но мне ещё не доводилось видеть с её стороны столь неприкрытую злость, если не ненависть.

– Мама, ты же сама знаешь, что по отношению к Володе ты сейчас несправедлива, ― я старалась говорить примирительным тоном. ― Какое двойное дно? Володя никогда от меня ничего не скрывал. Повторяю тебе: я знала о Виталике. Ещё до свадьбы знала. А вот ты, ничего не зная, абсолютно ничего(!), делаешь какие-то совершенно дикие выводы!

– Не знаю?! И знать не хочу! Всё! Хватит! Не желаю больше об этом говорить!

– Мама, тебе всё же придётся выслушать меня!

– Оставьте ме-ня в по-ко-е! ― отчеканила она.

– Мама, да что с тобой такое?! Так же нельзя! Ты категорически не права!

– Я прошу, оставь меня в покое!!!

– Хорошо, мы обсудим всё, когда ты успокоишься…

Понимая, что сейчас убеждать её в чём-либо бесполезно, пришлось отступить.

Выйдя из комнаты, я услышала за спиной звук запираемого замка.

Этого ещё не хватало! Двери комнат в нашем доме никогда не запирались. Замки на дверях достались нам от прежних жильцов, но сами мы ими не пользовались ― не было нужды. А не сняли их, чтобы не уродовать двери. Даже наши дети, поженившись, просто плотно прикрывали дверь своей комнаты, и этого было достаточно. Поэтому демонстративно запираемая на замок дверь была, ох, каким недобрым знаком!

Когда-то, много лет назад, я задавалась вопросом: правильно ли поступаю, скрыв от матери существование Виталика? И вот оно ― подтверждение того, что я была права, когда не спешила посвящать её. Могу представить, что было бы, если б она ещё тогда узнала обо всём!

Как и многие люди её поколения, прошедшего войну, моя мать была порой слишком категоричной и бескомпромиссной в своих оценках и симпатиях. Ей, привыкшей долгие годы обходиться без мужчины, полагаясь во всём только на себя (прям, как в песне: «я и баба, и мужик…»), непросто было принять чужого мужчину в дом. Даже если речь шла о зяте. Но, надо отдать должное Володе, он сумел-таки её завоевать. Со временем мама не просто признала зятя ― она души в нём не чаяла. В чём-то даже идеализировала. Она сумела оценить его хозяйственность, его золотые руки, лёгкий уживчивый характер, заботливое отношение ко мне и нашей дочери, и, что не менее важно к ней ― тёще, к которой относился, как к матери.

Разумеется, мой муж в полной мере заслуживает тёщиного уважения и любви. Только не стоит забывать, что быть идеалом ― занятие обременительное, а порой и довольно рискованное ― слишком многого от тебя ожидают. Не потому ли кумиров рано или поздно низвергают с пьедесталов?

Сейчас же, судя по всему, сбылись мои наихудшие опасения. Мамина реакция не предвещала ничего хорошего.

Переодевшись, наконец, в домашнюю одежду, я снова направилась к маминой комнате ― я никак не могла допустить, чтобы всё так безобразно завершилось.

Решительно постучала в запертую дверь:

– Мама, открой, пожалуйста!

МАРИЯ СЕРГЕЕВНА:

Не держат ноги, совсем не держат! Дрожат ― шагу не ступить…

Так и осталась стоять, прислонившись лбом к запертой двери.

Они снова здесь!

Почему, зачем они явились?!

Знаю: они пришли, чтобы забрать его. Так уже было однажды: тогда, стоило им явиться, и вскоре он ушёл. Ушёл и больше не вернулся. Не вернулся…

Но нет, он же, вроде бы, здесь? Ну, конечно, здесь! Иначе, зачем бы они снова явились за НИМ?..

Господи, путается всё…

А ЭТА… ОНА изменилась ― тогда ОНА была старая. А теперь молодая… И мальчонка тогда был один, а теперь уже двое… Всё путается…

Голова раскалывается.

Главное, не открывать дверь, не впускать ИХ в дом! Господи, зачем, зачем ИХ впустили?!

Нет, что это на меня нашло? Это ― НЕ ОНИ. ЭТИ ― другие. И пришли, вроде, не за НИМ.

В голове стало проясняться.

Говорили же про Володю, зятя. Выходит, эти двое ― Володины дети? Так я и знала! Знала ― никому из них веры нет! А Алевтина, дурёха, ему верила… Они всё время твердили про какого-то Виталика. Виталик… Кто такой Виталик? Вроде бы, Володин сын… А эти тогда кто? С ума можно сойти!..

Боже мой! Нужно остановиться и всё обдумать.

Хотя… О чём тут думать? Снова, снова всё то же самое: ложь, годы-годы лжи, и вдруг, как… как обухом по голове… когда не ждёшь, ― нате вам, получите!..

Чёрт бы побрал всё их кобелиное племя! Годами живёшь вот с таким, печёшься о нём, срастаешься с ним всеми клеточками, доверяешь, а потом в один «прекрасный» день приходят ОНИ… И выясняется, что всё, что у вас было, что есть, ― сплошная ложь: у него давным-давно вторая, параллельная жизнь ― полюбовница имеется или другая семья, ребёнок на стороне…

Вот и зять мой, как выясняется, ничем не лучше! А я-то, дурища, убедила себя: мол, Алькин Володя точно не такой, он ― исключение. Думала, раз уж меня обошло стороной бабье счастье, так хоть дочери в жизни повезло. И что же, что? Как выясняется, все эти годы и этот жил двойной жизнью! И детей наплодил… Все они, мужики, одним миро мазаны ― подлые, лживые кобелины!

Это мы, бабы, годами готовы ждать суженого своего, беречь себя для одного-единственного, всю жизнь хранить ему верность, даже когда он за тридевять земель, и… когда уже в мире ином! А они…

Ну, почему так?! За что?!

Дуры мы, дуры! Всё всегда им прощаем! Шляются до свадьбы без удержу ― прощаем; женятся и продолжают по бабам бегать ― прощаем; живут на два дома, плодят безотцовщину ― прощаем, прощаем, прощаем!!! Бросают нас ради той, что помоложе, посвежее, а мы ждём… Ждём и надеемся… И снова готовы прощать…

А они… они этим пользуются…

Но Володя, Володя-то как мог?! А ведь всех нас, даже меня, сумел охмурить. Я же к нему лучше, чем к сыну родному, относилась! Поначалу ещё присматривалась. Потом прикипела, всей душой прикипела, думала: уж он-то ― не чета остальным. На божничку его вознесла… Вот не зря ж я им не верю, ни од-но-му не ве-рю!!! А ему поверила! Поверила, что любит он Алевтину, что нет для него ничего важней семьи. С Вероничкой носился: «Мизинчик мой, моя радость, моя гордость»… Шутил всегда: «мои дорогие бабоньки…», «тёщенька ― лучший друг человека».

И вот вам подарочек! И у этого байстрюки на стороне! А сколько лет скрывал! Таился, лгал все эти годы, глядя в глаза, сам же, наверняка, к байстрюку своему и к матери его втихаря бегал…

А Алевтина его выгораживает… Знала она, как же! Вот дурёха! Дурёха и есть, как все мы, бабы! Вцепится в мужика ― потерять боится, потому и терпит. И покрывает, естественно…

Стук в дверь ― как будто бы прямо в голове. Я отшатнулась от двери, к которой прижималась лбом.

Легка на помине!

Не открою. Ни за что не открою!

Пусть стучит! Постучит и уйдёт.

Вот бы так же легко запереть на замок беспощадные воспоминания, укрыться за крепкой дверью от своей бесталанной судьбы!..

Не помню, как доплелась до кровати.

Господи, я-то думала: всё в прошлом. Сколько лет, сколько горьких беспросветных лет я этим прошлым жила, словно путами повязанная… Сколько сил душевных, моральных положила, пытаясь от этого прошлого избавиться… И всё одна, от всех тайком, никому не жалуясь, никому не открываясь… И вот, поди ж ты, догнало меня-таки это прошлое, догнало! Мало, что ли, мне горя Николай мой принёс?! Вся моя жизнь кувырком полетела из-за такого же байстрюка… Столько лет страданий, чтобы всё снова повторилось?!

Хлынули слёзы, и я ничего не могла с ними поделать. Захлёбываясь, задыхаясь, я вжималась лицом в подушку, кусала её, только бы никто не услышал, как я вою.

Всю жизнь, всю свою долгую нескладную жизнь я не давала себе ни малейшей слабины, скрывала слёзы от посторонних глаз. Не имела права, иначе, наверное, не выдержала бы, давно бы сломалась. Мы, бабы, пережившие войну, в большинстве своём, не просто закалённые, мы ― из кремня, из стали ― двужильные, несгибаемые. Ничто не смогло нас сломить. Ни война, будь она проклята! Ни похоронки… Ни голод ― когда вымениваешь на рынке оставшиеся вещи на картофельные очистки, чтоб накормить пять душ, потому что продуктовые карточки на целый месяц украли… И репрессии пережили, искромсавшие не одну семью, в том числе, нашу. И пашешь изо дня в день на износ, хватаешься за каждую возможность «подхалтурить» после работы, потому что вечная угнетающая нужда, когда над каждой копейкой трясёшься, когда отказываешь себе во всём, чтобы как-то выжить… И годы одиночества ― щемящего безнадёжного бабьего одиночества…

И тут вдруг заявляется эта крашеная. И не одна ― с детьми…

И что-то там внутри надорвалось…

Я давным-давно смирилась с тем, что счастья женского мне не видать. Смирилась, что молодость уходит, красота увядает, а ты так и не узнала простых бабьих радостей! Каково это нарядиться в обновку и закружиться в вальсе ― не «шерочка с машерочкой»2, а опираясь на мужское плечо? Каково это ― засыпать, прижимаясь к крепкой мужниной груди? Наконец, просто вдохнуть, стирая, запах мужского белья ― не отцовского, сыновнего или зятева, а своего собственного мужика?..

Сколько лет я гнала от себя эти мысли. Гнала, потому что знала: нужно быть сильной, чтобы выжить, поставить детей на ноги, выучить. Мы многие тогда так жили. Не сегодняшним ― завтрашним днём. Надеждой на то, что, если уж не мы, так хоть дети наши получат свою толику счастья. Потому что наше счастье сожрала война, потому что доля наша такая ― женщин, принёсших в жертву войне свою юность, женскость, своих мужиков…

И я терпела. Столько лет терпела! Жилы из себя тянула, но терпела… Разве ж могла я позволить себе разнюниться, когда на руках у тебя пять душ: двое детей, старики родители, ну, и ты сама? И все толкутся в одной комнате в коммуналке, где вся твоя жизнь, вся ты ― как на ладони. Нет, не на ладони, ― на лобном месте!!! Ничего личного, ничего для себя! Где уж тут плакать?!

Вот и прорвалось…

Или надорвалось…

Я выла, вцепившись зубами в подушку, натянув на голову одеяло…

* * * * *

…Почему в квартире так тихо?

Ну, разумеется, уже глубокая ночь…

С трудом сползла с постели. Голова тяжёлая, тело ― будто не моё, ломит так, словно катком по нему прошлись. Ох-хо-хо, годы мои, годы скрипучие! Вот в такие-то минуты и вспоминаешь, что тебе уже шестьдесят шесть(!), что ты, по сути, уже глубокая старуха…

Осторожно, чтобы не разбудить спящих, потащилась на кухню. Попила воды, умыла распухшее лицо. На это ушли все силы ― будто тяжёлую работу проделала.

Присела.

Вот и эта табуретка, и этот раскладной стол, да и всё в этом доме ― каждая полочка, каждая деревяшечка, железка ― сделаны, собраны, прибиты умелыми Володиными руками…

Нам было так хорошо всем вместе! Пусть иногда шумно и беспокойно ― шутка ли, четыре поколения в одной квартире! Но нам-то не привыкать ― давно ли в одной комнате теснились?! А тут ― хоромы, у каждого своя комната, отдельная…

И вправду, хорошо было!

Так больше уже не будет. Никогда. Потому что самое обидное, самое горькое в моей жизни снова повторяется с жестокой, беспощадной точностью. Мне ли забыть, как с того злосчастного дня, когда ОНИ заявились в мой дом, жизнь моя полетела под откос?!

И вот всё снова повторяется…

А всё эта крашеная!

Чего, спрашивается, притащилась? Вот так и вторгаются в чужую семью… Как змея вползает…

А она, змея эта, спросила, нужны ли они здесь?..

НАТАЛЬЯ:

Фу ты, не верится даже, что всё уже позади!

Ну, теперь-то уж можно дух перевести.

Мальчики, вырвавшись на волю, помчались по лестнице вниз. Топот подняли такой ― ну, чисто, стадо слонят! Я шикнула было на них, чтоб не шумели, да, куда там! Засиделись на одном месте (Бориска уже даже носом клевать начал), разве ж их теперь утихомиришь?

А я, наоборот, ― ну, чисто выжатый лимон.

Вышло, правда, совсем не так, как хотелось. И всё равно я не жалею, что всё это затеяла. Главное, первый шаг сделан. Так-то вот!

Ну, а что до этих людей…

Алевтина Николаевна мне, в общем-то, понравилась. Примерно такой Виталик её и описывал, хотя, сколько там раз он её видел? Не знаю, конечно, насколько она искренна, но приняла нас, вроде бы, нормально. О Витальке всё расспрашивала.

И, главное, мы ж договорились встретиться, когда Владимир Иванович поправится. Правда, будет это уже после Нового Года.

Но, может, оно и к лучшему, что мы сначала с ней познакомились. В таком-то деле от женщины многое, если не всё, зависит. Это уж я точно знаю, по себе знаю. Так-то вот…

Нужно будет накануне Нового Года позвонить, поздравить. Заодно и напомнить о себе.

Ну, хорошо, а если вдруг Владимир Иванович не захочет видеться, снова откажется?

Нет, не надо о таком думать, а то, не дай боже, накличу! Будем надеяться, что всё получится. Должно получиться!

А вот что до Вероники, так для меня эта сестрёнка Виталькина пока что загадка.

Интересно, что она сейчас чувствует, узнав, что у неё есть брат? Ну, а что бы я чувствовала на её месте? Даже не знаю… Ну-у-у, обрадовалась бы, наверное… Только я не удивлюсь, если она не захочет делить отца, ревновать станет ― привыкла же, что всё внимание ей одной.

Что ж, пусть знает, что она у своего отца ― не единственная. И у её брата и наших детей не меньше прав, чем у неё и её сына! Так-то вот!

И всё равно непонятно, как же так вышло, что она только сейчас от меня о Виталике узнала?! Нескладно как-то получилось. Только, разве ж могла я предположить такое?! Я ведь хорошо помню, что Виталик рассказывал, как они общались. Правда, она ещё совсем дитём была. Почему же родители скрыли от неё, что у неё есть брат?

Может, и не нужно было миндальничать, и так вот прямо взять и спросить у Алевтины Николаевны: почему, собственно?! Интересно, как бы она мне в глаза посмотрела, а?

Ей богу, не успокоюсь, пока не докопаюсь до правды! Такие вот дела!

Впрочем, у меня тут сейчас вторая серия предстоит ― нужно ж теперь обо всём Виталику сообщить. Как-то так поаккуратней…

Я взглянула на часы. Божечки! Это сколько ж мы там пробыли? Почти три часа?! Совсем потерялась во времени! Виталька-то мой, небось, давно подъехал. И сейчас точно рвёт и мечет.

Только у меня отмазка железная ― я ж его отговаривала: не надо, мол, за нами приезжать, сами бы прекрасно на автобусе добрались. А он: заберу, да заберу! Так что нечего…

А вон и он ― наш красный «жигулёнок» (Виталька его «лялечкой» зовёт), стоит, как и условились, неподалёку от автобусной остановки.

Заметив машину, дети рванули вперёд. Где уж за ними угнаться по укатанному-то снегу, ещё и на каблуках! Пока добралась до машины, мальчики уже привычно толклись на заднем сиденье.

– Ты зачем, ёлки, это затеяла?

Ох уж, эти деточки, уже успели доложить!

Виталик произнёс это тихо и как-то бесцветно. Ни тебе возмущения по поводу долгого ожидания, ни тебе хоть каких-то эмоций по поводу услышанной новости.

– А ты что хотел? Давно надо было это сделать! ― парировала я. ― Ты сам прекрасно знаешь: я хочу, чтобы у Ромашки и Бориски был дедушка. Мы оба этого хотим. Так-то вот!

Этот свой ответ я отрепетировала заранее. В конце концов, я что, пошла на всё это ради себя? Нет, ради него и наших детей. Потому-то никто не смеет упрекать меня или уверять, что не нужно было этого делать!

– Знаешь, пап, ― неожиданно подоспела поддержка с заднего сиденья, ― мы хотим, чтобы у тебя тоже был свой папа! Правда, Бориска?

Младшенький, хоть и плохо понимал происходящее, с готовностью угукнул.

Виталик откинулся назад на подголовник и закрыл глаза. Так и сидел, молча, не двигаясь.

Дети тоже притихли.

Вот что прикажете делать в такой ситуации?

Так и не дождавшись мужниных расспросов, я принялась делиться своими впечатлениями о людях, которые, так уж вышло, ― его самая что ни на есть кровная родня. Рассказала ему про то, как приняла нас жена Владимира Ивановича. И о том, что отец его в больнице. И о сестре его сводной Веронике…

Наконец я выдохлась.

А Виталик так и не проронил ни слова.

Потом выпрямился, завёл машину и тронулся с места.

Что ж, понимаю: нужно время, чтобы переварить всё услышанное.

Как бы то ни было, дело сделано! И, кто знает, может так статься, что наша с Виталькой жизнь, и впрямь, повернула на новую колею? Такие вот дела!..

ВИТАЛИЙ:

Приехал я за своими чуток раньше, чем договаривались. Ещё не меньше четверти часа ждать!

Та ладно, ёлки, подождём.

Если честно, когда мои ушли, и я остался один, поначалу обрадовался даже. Обычно я только мечтать могу о покое в доме. Пристроишься, бывало, на диване отдохнуть с часик, телек посмотреть, а пацаны тут как тут ― толкутся чуть ли не на голове. А тут вдруг, ёлки, такая возможность ― спокойненько себе, без помех, хоккей посмотреть ― отборочный матч чемпионата СССР. Кайф!

Но потом ловлю себя на мысли, что что-то не то ― как-то не по себе мне в пустой квартире.

Смотрю хоккей, а на душе неспокойно: и куда это их понесло? А тут ещё и матч оказался фуфлыжным ― не игра, ёлки, одно расстройство!

Короче, как только матч кончился, я подорвался из дома.

Дороги почти пустые ― народ к телекам прилип. Еду себе не спеша ― скользковато, ёлки, да и куда спешить, собственно? ― времени навалом. Еду, а сам гадаю: интересно, куда это, всё-таки, Натаха намылилась с детьми на ночь глядя?! И, главное, молчат, как партизаны на допросе. Нужно было таки прижать её, допытаться. Теперь вот ломай голову!

Говорила: к знакомой какой-то. Та ладно, что это за знакомая такая, что мужу сказать нельзя?! Ну, точно хотела перед кем-то детьми похвастать. Они ж, бабы, это любят! То-то нарядила пацанов, как на именины. Ну, так скажи, чего тут секреты разводить?!

Нет, ёлки, что-то тут не сходится!

Если пораскинуть мозгами, может, речь идёт о покупке «с рук» подарков к Новому Году. Задолбал, ёлки, этот дефицит! Чтоб достать что-нибудь стоящее, нужно с высунутым языком хорошенько побегать. Ну, это точно не для меня. А вот для Натахи моей это уже давно стало делом привычным. Нынче развелась тьма-тьмущая фарцовщиков всяких там, спекулянтов! Вот у этих можно купить и шмотки импортные, и разные вкусности.

Что до шмоток ― этим добром мы себя в Германии обеспечили ― шкаф вон, ёлки, трещит, не закрывается, а вот с дефицитными продуктами посложней будет ― ладно там, консервы, а колбасой, мясом наперёд не запасёшься.

Только, опять же, к чему весь этот режим суперсекретности?!

Та ладно, может Наташка просто лично мне какой-то сюрприз на Новый Год затевает? Потому и не сказала. Только зачем, ёлки, пацанов на край света тащить? Оставила бы дома. Что, я бы с ними не посидел?

Да-а-а, выглядит не слишком убедительно! Но ничего более вразумительного в голову почему-то не приходило.

Та, ладно, ёлки, занятие безнадёжное!

Короче, припарковался я на видном месте рядом с остановкой.

Придётся подождать.

Сижу, ёлки, жду…

Пока ждал своё загулявшее семейство, я прошёл все стадии этого не слишком приятного занятия (вот не зря же умные люди говорят: нет ничего хуже, чем ждать и догонять!). Вначале музыку слушал (магнитофон-кассетник был первой «игрушкой», которую я в свою «лялечку» установил). Вроде, даже подремал чуток. Потом стал потихоньку заводиться: и чего это они там валандаются? Чем это, ёлки, можно заниматься, зная, что я их тут жду?!

Раздражение понемногу переросло в беспокойство: может, случилось чего?

Вот тягомотина!!!

Посмотрел на часы ― та ладно, всего-то минут на десять запаздывают. Просто жду я их тут уже почти полчаса, а кажется, ёлки, целую вечность! Так что паниковать ещё рано.

Выйти, что ли, пройтись? Снег, вроде, не идёт.

Прогуливаюсь себе вдоль пятиэтажки, вытянувшейся вдоль дороги, разглядываю горящие окна ― а вдруг увижу их в окне? Вот баран, ёлки! Ну, что мешало узнать адрес?! И с чего это я взял, что они ― именно в этом доме? Рядом, вон, другой, такой же. Одинаковые. Рядочками стоят. Черёмушки, ёлки!

Та, ладно! Ну, узнал бы я этот адрес, и что? Не вламываться же к чужим людям!