Читать книгу Мутные воды - - Страница 4

Мне приходится собрать весь свой самоконтроль, до последней капли, чтобы не откупорить только что купленное «шардоне» и не выпить его прямо из бутылки. Мама бы так и сделала. Но я напоминаю себе о том, что я – не моя мать. Если бы я не была так сильно измотана, то могла бы посмеяться над этим напоминанием – в голове возникает картина того, как я сдираю с себя блузку в прямом телеэфире.

Знакомая тяжесть наваливается мне на грудь. И я рада этой тяжести. Все хорошее, что случилось со мной в последнее время – мой подкаст, моя книга, – все это заставляет меня нервничать. Так было всегда. Труднее всего было принять то, что жизнь может улыбнуться мне, и я продолжаю оступаться на этом. Я оглядываюсь по сторонам, ожидая подвоха, выискиваю его на каждом шагу – и даже в какой-то мере надеюсь на него, что совершенно не здраво.

Когда же плохое все-таки случается, я могу выдохнуть. В такие моменты я понимаю, с чем имею дело, и это меня успокаивает.

Думаю, сейчас я тоже могу выдохнуть.

Я веду машину на юг по Мэйн-стрит, проезжая мимо канавы, где мама разбила свой старый автофургон, а потом хвасталась водителю эвакуатора, что даже не пролила свое пиво, когда мы потерпели аварию.

Воспоминания, словно ядовитые лианы, сдавливают мое горло. Воспоминания о маме, обо мне и моей младшей сестренке Мейбри, о том, как мы каждое лето приезжали в этот город навестить двоюродных бабушек с маминой стороны. И всякий раз кто-нибудь из ровесников спрашивал, откуда я родом, – из-за моего акцента. Как будто я приехала из какой-то далекой страны… что, в общем-то, было недалеко от истины. В Гринхилле, расположенном в северо-западном уголке нашего штата, слова выговаривали быстро и отрывисто, не праздновали Марди-Гра – до тех пор, пока не появились речные казино. В местных новостях рассказывали о Техасе и Арканзасе, а не о Луизиане. Слово «dress» обозначало одежду, а не соус, которым поливали сэндвичи. Но этот город, это место мама называла нашим убежищем. И то, от чего мы спасались, менялось каждое лето. От работы, где она раскладывала на пластиковые подносы размокшие пирожки и стейки «солсбери» для неблагодарных учеников Гринхиллской средней школы. От ее очередного любовника. От ордера на ее арест. Когда наступало лето, мы грузились в автофургон и отправлялись на юг. В дом моих двоюродных бабушек, в наше убежище.

Адреналин от пережитого в «Sack and Save» отступает, оставляя после себя нервную дрожь, от которой я никак не могу избавиться. А то, что на этой крошечной двухполосной дороге за мной пристроилась машина с каким-то типом за рулем, усугубляет дело. Я опускаю стекло и прошу его обогнать меня, но он продолжает плестись в хвосте.

Что-то на дальней стороне улицы привлекает мое внимание. Белый фургончик, похожий на тот, что стоял у магазина «Sack and Save». Я притормаживаю и внимательно присматриваюсь к нему.

Телефон, лежащий на соседнем сиденье, заливается мелодией, и я вздрагиваю. Потом я осознаю, кто мне звонит.

– Привет, мам.

Конечно, это мама, с которой мы мистическим образом связаны, несмотря на разделяющие нас километры, и она звонит именно в тот момент, когда я о ней думаю.

– Ты говоришь как будто издалека, – замечает она.

Ее голос звучит тонко, слабо и одиноко. Я борюсь с чувством вины, вызванным этим, и в сотый раз напоминаю себе, что она находится именно там, где ей надлежит быть.

– Я действительно далеко, мама. Я в Брокен-Байу.

Я пытаюсь сосредоточить внимание на Мэйн-стрит. Здесь совершенно нет никакого дорожного движения. Такое впечатление, что это город-призрак. И в каком-то смысле так оно и есть. Он полон моих призраков. Все выглядит так, как мне запомнилось. Узкие, тихие улицы с выбоинами в дорожном покрытии. Я вспоминаю их название: Вайн, Хилл, Черч[5].

– Что? Какого черта ты там забыла?

Я бросаю взгляд на письмо. Письмо, в котором говорится, что мои двоюродные бабушки скончались. Одна за другой – в течение нескольких минут. Так же, как родились. От этих мыслей перехватывает горло. Я не общалась с ними уже много лет. Так же, как Мейбри и мама. Когда-то тетушки, как мы их называли, обнимали меня и Мейбри, пекли нам блинчики к кофе и показывали, как собирать яйца из курятника, не потревожив кур. Мы помогали удобрять растения в их теплице, в то время как из маленького кассетного радиоприемника мурлыкала «Here You Come Again» Долли Партон. Иногда мы дремали на полу за дверью их спальни, свернувшись в один клубочек, как котята. Но после того, как мы в последний раз провели здесь лето, эти воспоминания с каждым годом съеживались все сильнее, пока они окончательно не обратились в прах. Интересно, а видеокассета, хранившаяся на старом чердаке, тоже может рассыпаться прахом?

– Я поехала забрать твои вещи, ты что, забыла? Коробки, которые остались на чердаке. – Наступает долгая пауза. – Мама?

– Теперь я вспоминаю. Точно. Ты сказала, что собираешься поехать туда.

Она лжет, но я не уверена, что в данный момент готова разбираться в ее проблемах с памятью. Это может подождать. Кроме того, возможно, я просто устала и слышу ложь во всем – пусть даже она присутствует только в моем прошлом, а не в настоящем.

– Письмо, – добавляет мама, словно понимает, что ей нужно доказать отсутствие у нее провалов в памяти.

– Верно.

Мама напоминает:

– Ты заберешь мои вещи, да?

Я дергаю воротник блузки, настраиваю вентилятор кондиционера так, чтобы он дул прямо мне в лицо. Мама не знает, за какими именно вещами я приехала. Я оградила ее от этого.

– Ты видела новости? – Мамин голос срывается, она начинает кашлять.

– Дыши. Ты пользуешься кислородной маской?

Ее дыхание колеблет разрушенные курением голосовые связки, голос звучит неровно и хрипло.

– Послушай меня, девочка моя. Об этом байу рассказывают во всех новостях.

Я выпрямляюсь, вспоминая новостной фургон, мимо которого я только что проехала – и тот, который видела ранее.

– Что ты имеешь в виду?

– Там засуха, залив полностью пересох.

Я качаю головой.

– Ну, это… плохо.

– И пропала школьная учительница. Ее родители считают, что ее машина свалилась в байу.

– Что? Это ужасно.

Я подъезжаю к углу Мэйн-стрит и Бридж-стрит. На перекрестке установлен мигающий светофор. Это что-то новенькое. Я притормаживаю, хотя он мигает только желтым. Парень позади меня прибавляет обороты двигателя, мотор ревет. Грузовик старой модели, без глушителя. Затем водитель нажимает на клаксон.

– Что это такое? – спрашивает мама.

– Какой-то придурок едет позади меня. – Я кричу в открытое окно: – Объезжай!

Ни на нашей полосе, ни на встречной по-прежнему не видно ни одной машины. Он бы без проблем обогнал меня.

Я снова машу рукой.

Старый грузовик ревет мотором во второй раз, а затем медленно проезжает мимо моего автомобиля. Стекла грузовика опущены, и водитель неотрывно смотрит на меня, пока катит мимо. Вид у человека за рулем неважный. Худое небритое лицо, испещренное шрамами от прыщей. Я проверяю, заперты ли дверцы моей машины, но странный тип не останавливается. Он сворачивает налево на Бридж-стрит и уезжает прочь. Когда он исчезает из виду, я перевожу дыхание. «Мне ничего не угрожает», – убеждаю я себя. Страх, который я испытываю, идет изнутри, а не извне. Мне не нужно возлагать вину на случайного парня за рулем старого грузовика.

– Это место будет нас преследовать до последнего часа, – говорит мама.

Я окидываю взглядом перекресток. Аптека «У Нэда» находится на углу справа от меня, рядом с магазином «Оборудование и фермерские принадлежности у Эйса». Не «Оборудование Эйса». Именно «У Эйса». В этом городе трудно найти заведение, которое не носило бы имя владельца. И аптека, и магазин расположены в одном и том же белом строении с широким нависающим козырьком и невысокими деревянными лесенками, ведущими к дверям. Ступеньки, никаких пандусов – довольно странно, если учесть, что средний возраст жителей этого городка перевалил за семьдесят. Молодые люди больше не остаются в маленьких городках. Потом я замечаю еще одну витрину рядом с «Оборудованием у Эйса». Антикварный магазин. Я прищуриваюсь, клонящееся к закату солнце слепит мне глаза. Это место кажется знакомым, хотя я не помню, чтобы здесь когда-нибудь был антикварный магазин.

– Ничто не будет преследовать нас, – возражаю я и направляю машину на север от Бридж-стрит, мимо заросшей парковки с заброшенной, прогнившей развалюхой, которую я помню как «Dairy King». «К черту „Молочную королеву“. У нас тут „Молочный король“»[6], – всегда говорила мама.

– Я устала, мам. Мне нужно ехать.

Она снова кашляет и хрипло выговаривает:

– Люблю тебя, девочка моя.

И тут я резко нажимаю на тормоза. Кристаль Линн не из тех, кто говорит «люблю тебя».

– Мама, что случилось?

Ответа нет. Я проверяю свой телефон. Она завершила звонок, но на экране я вижу множество пропущенных писем и сообщений – текстовых и голосовых. Сообщение от Эми, в котором она интересуется, все ли со мной в порядке; голосовое сообщение от журналиста, который просит дать комментарий. Стервятники действительно кружат над моей головой. Даже Харпер Бьюмонт не могла промолчать и не написать мне – дескать, она надеется, что я получу психиатрическую помощь, которая мне так необходима. Вот еще! Это моя область компетенции, черт возьми. У меня пальцы чешутся ответить Харпер. Что-нибудь умное и язвительное. Но я понимаю, что, попав в яму, не стоит рыть ее глубже. Я просто новая мишень, по которой они могут пострелять. Хотя, справедливости ради, я сама дала им в руки пистолет.

Я снова трогаюсь с места, и тут мое внимание привлекает последнее здание на углу. Небольшая коробка из красного кирпича с вывеской «Кафе у Нэн» над дверью. Но мой взгляд прикован не к вывеске и не к зданию, а к парковке. Точнее, к двум новостным фургонам, одиноко торчащим на ней. Может, я и не местная, но я достаточно хорошо знаю этот город, чтобы понять: четыре новостных фургона здесь – это странно. Стали бы четыре бригады СМИ приезжать сюда из-за одного пропавшего человека?

Солнце, горящее по ту сторону лобового стекла, уже опустилось ниже, но жара не спадает. Несмотря на то что оно клонится к закату, легче все равно не станет. Я помню это. Так же, как помню здание, которое попадается мне на глаза, когда я снова трогаю машину с места. «Продажа наживок у Тейлора», он же «Напитки и закуски у Тейлора». Над дверью висел маленький серебряный колокольчик. Внутри вечно стоял застарелый запах табака и жарящихся бургеров. Каждое лето я подрабатывала там благодаря протекции милой женщины по имени Эрмина Тейлор. Она научила меня зарабатывать деньги и экономить их. И платила мне наличными, всегда подбрасывая несколько лишних купюр «на повеселиться» – как говорила она, всякий раз подмигивая.

Белая краска вокруг больших окон с частым переплетом и на досках, которыми облицован дом, выглядит свежей. Крыльцо с портиком-навесом тоже недавно отремонтировано, а двустворчатые двери выкрашены в бледно-розовый цвет – а не в зеленый, как в прошлый раз, когда я побывала здесь. Двухэтажный фасад отделан так вычурно, что похож на квадратный свадебный торт – только с декоративными элементами спереди, а не сверху.

Я так и вижу в этой забегаловке маму в красной ковбойской шляпе и красных ковбойских сапогах. Это была «ковбойская» фаза ее жизни. Она гортанно смеялась, насыпая арахис в бутылку из-под кока-колы, купленной для моей сестры, и ворковала с Эрминой Тейлор о том, что в этом городе нет красивых мужчин. Мейбри сжимала мою руку и смеялась, когда я изображала, будто курю свой леденец, сделанный в форме сигареты. Это воспоминание быстро сменяется другим, в котором всплывает имя, до сих пор старательно игнорируемое мной. Но при виде этого заведения оно само вспыхивает перед мысленным взором.

Мисс Эрмина и ее муж, мистер Билли, научили меня пользоваться кассой в то лето, когда мне исполнилось четырнадцать. Я выбивала покупателю чек, когда в магазин вошло длинноногое создание с загорелыми руками и худощавым телом и решительно проигнорировало меня, впервые заставив пожалеть, что я не так люблю макияж, как моя мать.

– Трэвис Арсено, – шепчу я.

Когда мои губы произносят это имя, в памяти возникают картины: поздние ночи на дамбе и долгие жаркие дни на крыльце Тенистого Утеса. Но подростковая влюбленность – это не все, о чем оно напоминает. Я решительно отбрасываю очередную мысль – словно захлопываю дверь. Способность к разграничению – это дар, которым должен обладать каждый психотерапевт. Это способ не дать негативным аспектам работы просочиться в повседневную жизнь – а их немало: пациенты, которым ты не можешь помочь, разочарования, детские травмы. Возможно, эта способность – единственное, что поможет мне пережить возвращение в этот город.

Я переключаю внимание на дорогу и сбрасываю скорость еще сильнее. Если я этого не сделаю, то пропущу узкую грунтовую колею, которую ищу. Когда я вчера беседовала с адвокатом, мистером ЛаСаллем, он был несколько озадачен тем, что я собираюсь ехать в Брокен-Байу за какими-то древними коробками. Он предложил переслать их курьерской службой, но я отказалась, объяснив, что у меня есть несколько выходных на работе и мне очень хочется навестить городок, где я проводила лето. Тогда он сказал мне, что тетушки передали свой дом и землю местному обществу охраны природы и это общество находится в процессе оформления права собственности, но он уверен, что они не будут возражать, если я остановлюсь там на время пребывания в городе. Я согласилась, не успев осознать, на что подписываюсь; но теперь, находясь почти у самой цели, после событий в «Sack and Save», начинаю сомневаться – не стоило ли мне вместо этого остановиться в отеле в Батон-Руже.

Нужный мне поворот обозначен телефонным столбом, на который налеплена листовка с надписью «Разыскивается». С рваного листа бумаги на меня смотрят глаза молодой женщины. Неужели это та самая пропавшая школьная учительница, о которой говорила мама? Я пытаюсь вспомнить ее – может быть, кто-то из этого города, из моего прошлого? – но не могу. Как и в случае с Джонеттой, я не узнаю ее. Столь многие приметы этого города остались в памяти четким отпечатком, а другие потускнели и поблекли, как эта фотография. На листовке напечатан номер телефона, по которому можно позвонить и сообщить, если вам что-либо известно о пропавшей девушке, и я заставляю себя надеяться – ради нее самой и ее родных, – что она не в этом байу. Однако новостные фургоны, которые я приметила ранее, скорее свидетельствуют об обратном.

Я сворачиваю и тащусь по узкому тупиковому проселку сквозь дубовую аллею. Прошло двадцать лет, а дорога все такая же, заросшая и глухая. Чем ближе я подъезжаю к цели, тем более частым и неглубоким становится мое дыхание, словно я почему-то взбираюсь в горы, а не еду по равнине ниже уровня моря.

Я останавливаю машину перед открытыми воротами в тупике, которым заканчивается колея. Те самые ворота, через которые мама в своих шортах и сапогах перелетела, как она это называла, по-ковбойски. Она схватилась за верхнюю перекладину и с переворотом перебросила тело поверх нее, подражая «Килгорским Рейнджеркам»[7], в число которых она так и не попала. Она всегда напоминала Мейбри и мне, что стала бы одной из них, если бы ее мать не напилась настолько, что не смогла отвезти Кристаль Линн на отборочный экзамен.

Я смотрю на свой телефон и разблокирую его. Я хочу позвонить Мейбри, сказать ей, где я, но она не отвечает. В последний раз, когда мы общались, она была так зла, что пообещала больше никогда не разговаривать со мной. Я решила, что это была пустая угроза. Способ напугать меня. Но она сдержала слово.

Тогда я решаю просто написать сообщение.

Угадай, кто? Ты не поверишь, где я.

Я делаю медленный вдох, потом еще более медленный выдох, а затем въезжаю через ворота.

Сумерки лежат среди толстых живых дубов с узловатыми стволами, окаймляющих узкую подъездную дорожку. Жилистые корни торчат из земли и расходятся во все стороны. Ни ухоженного газона, ни тщательно разбитого садика. Тетушки всегда жаловались, что в тени деревьев не растет трава, но, судя по всему, сорняки здесь произрастают в изобилии. Они заполонили каждый квадратный дюйм двора.

В одной из глубоких теней что-то движется. Возможно, енот или опоссум в поисках еды. А может, это просто призраки двух маленьких девочек в больших, не по размеру, футболках с надписью «Хейнс»; эти девочки бегали и ловили в широкогорлые бутылки светлячков. Я вижу маму, которая бегала с нами, ее футболка была, конечно же, короче и теснее, чем у нас. Тетушки кричали ей с крыльца:

– Надень штанишки, Кристаль Линн!

Мама неизменно их игнорировала. Мы занесли полные бутылки в дом, в переднюю спальню. Мейбри и мама забрались в постель, а я выключила свет и откупорила бутылки. Крошечные точки света заполнили комнату, и Мейбри прошептала:

– Волшебство…

И мы все уснули, наблюдая за световым шоу, а мама напевала «Delta Dawn». Но волшебство закончилось на следующее утро, когда мы с мамой проснулись от плача Мейбри и увидели на кроватях крошечные мертвые тельца.

Я тоже расплакалась.

– Я не знала, что они от этого умирают!

Мама погладила Мейбри по голове, привлекла меня к себе и с пониманием – о, как редко такое бывало! – произнесла:

– Тише, девочки мои. Конечно, вы не знали. Иногда мы делаем что-то ради забавы и не осознаём последствий. Так уж устроена жизнь.

Каждый дюйм этого участка хранит историю из моего детства. Интересно, как долго я смогу жить среди них?

Старый дом вырастает передо мной огромной темной глыбой. Колонны в стиле греческого модерна, видавшие лучшие времена, поддерживают покосившийся портик, который выглядит так, будто вот-вот рухнет. Сорняки проникли и сюда, пробиваясь сквозь щели между досками, словно с тех пор, как тетушек больше нет, природа решила взять свое.

Почти весь фасад дома покрыт облупившейся белой краской, на ее фоне выделяются оголенные участки деревянной обшивки и окна, заросшие толстым слоем грязи. Тенистый Утес не похож на своих ближайших соседей с запада: на величественный Розовый Склон с его экстравагантными садами и гладкими колоннами или наполненную привидениями Миртовую Плантацию с ее стодвадцатипятифутовой верандой и хрустальными люстрами «Баккара». Нет, Тенистый Утес совсем другой. Он меньше, его площадь не достигает и сотни акров, не говоря уже о пятидесяти трех тысячах квадратных футов, как в поместье Ноттауэй, расположенном за несколько городков отсюда. Тенистый Утес скрывается под сенью поросших мхом дубов в городке, который никто не хочет посещать. Местное общество охраны исторического наследия, возможно, получило на руки больше, чем предполагало.

Когда я распахиваю дверцу машины, летний воздух обрушивается на меня, словно тяжелое ватное одеяло. Лягушки квакают в тени огромных дубов, благодаря которым это место и получило свое название. Жуки снуют перед моим лицом. Я хватаю свои вещи и бреду по усыпанной ракушечником тропинке к ветхому крыльцу. Из открытой дорожной сумки выглядывает мой пистолет. Я положила его в последнюю минуту вместе с коробкой патронов. «Девичий выходной» – так отзывалась Эми о наших занятиях по скрытому ношению оружия. Смеясь, она добавляла: «В Техасе это практически обязательно». В тот день на первой тренировке я стреляла из десяти разных стволов, но этот пистолет подошел мне больше всего. Даже мой бывший муж утверждал, что иметь защиту – не такая уж плохая идея. Одинокая женщина живет одна в большом городе и становится известной. Известной. Господи.

Я бросаю сумку на дряхлое крыльцо и смотрю на тяжелую входную дверь. Сжимаю двумя пальцами переносицу и зажмуриваю глаза. Я могу развернуться, сесть в машину и вернуться в Форт-Уэрт. Еще не слишком поздно. Я могу сказать адвокату, чтобы он выбросил мамины коробки в мусорный контейнер. Но, открыв глаза, я понимаю, что не сделаю ни того ни другого. Дело не только в старых коробках. Дело не только в том, чтобы сбежать от публичного унижения. Речь идет о защите того, что значит для меня больше всего в мире: моей карьеры.

Я поднимаю придверный коврик, нахожу ключ, о котором мне говорил адвокат, и вставляю его в замочную скважину. В голове звучит молодой мамин голос. Голос из давней ночи, проведенной в этом самом доме. Он пахнет водкой и звучит невнятно, он теплом просачивается в мое ухо, когда семнадцатилетняя я склоняюсь над ее постелью.

«Избавься от этого, девочка моя».

Я поворачиваю ключ.