Читать книгу Беглец в форме - - Страница 3

Первые километры были просто бегством. Адреналин, холодный и солёный, выжигал из горла последние остатки того дурманного угара. Гришка шел по шпалам, спотыкаясь о пропитанные креозотом брусья, и его ноги, привыкшие к плацу и казарменному полу, не знали этой походки. Берцы, не рассчитанные на долгий пеший путь, уже натирали пятки. Каждый неверный шаг, когда нога проваливалась между шпал в колотый щебень, отдавалось болью в позвоночнике. Но он не останавливался. Остановиться – значит подумать. А думать было нельзя. Мысли были как разбитое стекло – острые, беспорядочные, больно ранящие изнутри.

Он шёл, вжав голову в плечи, будто от дождя, но дождя не было. Была мгла. Предрассветная, густая, пропитанная запахом масла, металла и далёкого дыма. По сторонам от насыпи уходили во тьму бескрайние поля, чернее неба. Где-то далеко мигнул одинокий огонёк – хутор или будка обходчика. Этот огонёк вызывал не тоску по теплу и людям, а животный страх. Люди теперь значили опасность. Донос. Погоня.

Через час, а может, два – время потеряло связность – его догнал поезд. Сначала это был далёкий гул, потом нарастающая вибрация в рельсах, передающаяся через подошвы в самое нутро. Он инстинктивно спрыгнул с насыпи, скатился по гравийному откосу в мокрую от росы канаву и прижался к земле, закрыв лицо руками. Свист, лязг, рёв. Мимо, в двадцати метрах, пронеслась стена из света, тепла и грохота. Пассажирский. Он мельком увидел освещённые окна, силуэты людей на верхних полках, столик с чашкой. Мир, который мчался мимо. Уютный, законный, недосягаемый. У него сжалось горло. Он лежал в канаве, впитывая холодную сырость в свою гимнастерку, и ждал, пока красный огонёк хвостового вагона не растаял в темноте, как последняя надежда.

Он понял правило номер один: поезд – это глаз. Глаз системы. Его нужно бояться.

К рассвету адреналин выгорел, сменившись леденящей, пронизывающей усталостью. Ноги горели, спина ныла. Он сошел с насыпи в придорожную посадку – узкую полосу чахлых сосен и берез, отделяющую железку от поля. Здесь пахло хвоей, прелой листвой и свободой, которая уже не казалась сладкой, а была горькой и пугающей. Он нашёл под большой сосной сухое место, упал на землю, свернулся калачом и провалился в беспамятный, тяжёлый сон, лишённый сновидений, как чёрная яма.

Его разбудил не звук, а ощущение. Острое, необъяснимое чувство, что на него смотрят. Он вздрогнул и открыл глаза. Прямо перед ним, в двух метрах, сидел человек.

Не бомж в классическом понимании. Человек был чистым, одетым в поношенную, но целую куртку-аляску и грубые штаны. Лицо – обветренное, в глубоких морщинах, с седой, коротко стриженной щетиной. Но глаза… глаза были светлыми, спокойными и невероятно усталыми. Они смотрели на Гришку без удивления, без страха, без осуждения. Как на явление природы – вроде внезапно выросшего гриба.

– Очнулся, – сказал человек. Голос у него был низким, хрипловатым, как шорох сухих листьев. – Я уж думал, покойник. Солдатский покойник – это мне не надо, лишние хлопоты.

Гришка резко сел, отполз к дереву, сердце заколотилось где-то в горле. Руки инстинктивно полезли за пояс – но там не было ни ремня, ни тем более ножа.

– Не дергайся, – спокойно сказал человек. – Не трону. Сам вижу – беглый. Дух, судя по всему. Свежий ещё.

– Я… я не… – начал было Гришка, но голос предательски сломался.

– Не оправдывайся, – человек махнул рукой. – Мне твои дела не нужны. Видал я таких. И посерьезнее тебя. – Он потянулся к потрепанным рюкзаку, достал оттуда чёрный, закопченный котелок, краюху хлеба и банку тушёнки с оторванной этикеткой. – Голодный?

Гришка молча кивнул. Голод пришёл осознанием, сразу острым и мучительным.

Человек ловко, привычными движениями, развел маленький костер из сухих веток, поставил котелок, открыл тушёнку перочинным ножом. Запах горящего мяса и жира ударил в ноздри, вызвав слюну. Гришка сглотнул.

– Звать меня можно «Профессор», – сказал человек, помешивая тушёнку палкой. – Не потому что учёный. А потому что много чего прошел и запомнил. Ты кто?

– Гри… Григорий.

– Григорий. Значит, Гриша. – «Профессор» кивнул, как будто поставил галочку в невидимом каталоге. – Поезда боишься?

– Да.

– Правильно. Глаза. Но они же и спасители. Ты пешком-то до Воронежа дойдёшь? Через год. Если не сгинешь.

Гришка вздрогнул: «Откуда он знает?»

«Профессор» усмехнулся, не глядя на него.

–По глазам видно. У всех, кто с Урала пешком на запад идёт, одна цель – или Москва, или центральная Россия. У тебя глаза деревенские. Значит, не Москва. Село. И идёшь ты не как зэк, не как бродяга со стажем. Ты как загнанный заяц. Значит, срочник. Самоволка.

Логика была железной и пугающей. Этот человек увидел его насквозь за пять минут.

– Ешь, – «Профессор» снял котелок с огня и протянул Гришке вместе с зазубренной ложкой. – Не отравленное.

Гришка ел жадно, почти не жуя, обжигая язык и губы. Это была самая вкусная тушёнка в его жизни. Каждый кусочек был глотком жизни, возвращением в реальность, которая теперь была этой канавой, этим костром и этим странным человеком.

– Слушай сюда, Гриша, – сказал «Профессор», когда тот доел. – Твоя форма – это твой смертный приговор. Её видно за версту. Первый же мент, первый же обходчик на тебя донесёт. Надо менять.

– На что? – хрипло спросил Гришка.

«Профессор» полез в свой рюкзак и вытащил свёрток – поношенные, но целые джинсы и толстовку с выцветшим капюшоном.

–Мой старый запас. Тебе сойдёт. Своё спрячь в рюкзак. Рюкзак у тебя есть?

Гришка покачал головой. Вещмешок остался на даче у лейтенанта.

«Профессор» вздохнул, порылся еще и вытащил старый, потрепанный армейский вещмешок, но без опознавательных знаков.

–Вот. Дарю. Первое правило пути: будь невидимкой. Солдат – не невидимка. Бродяга в гражданке – почти невидимка. Понял?

Гришка кивнул. Он быстро, почти стыдливо, снял гимнастерку и брюки, натянул джинсы и толстовку. Гражданская одежда пахла дымом, пылью и чем-то чужим, но она была его новой кожей. Кожей беглеца. Он аккуратно сложил форму в вещмешок.

– Второе правило, – продолжал «Профессор», заливая костёр водой из фляжки. – Не иди по путям днём. Иди ночью. Или лесами, полями, вдоль насыпи. Днём – отсыпайся, в стороне. Третье – вода. Без еды неделю протянешь, без воды – три дня. Флягу найди. Будешь проходить мимо колонок, цистерн – пей до отвала и запас набирай.

Он говорил методично, как учитель, объясняющий азы выживания. Гришка слушал, ловя каждое слово. Это был его новый устав.

– Куда ты сам идёшь? – вдруг спросил он.

«Профессор» задумался.

–А никто не знает. Иду потому, что идти надо. Историю ищу. Следы. – Он посмотрел на Гришку своими светлыми глазами. – У каждого здесь своя дорога, Гриша. Одни бегут от чего-то. Другие – к чему-то. А третьи, как я, просто идут по самой дороге, потому что она – и есть жизнь. Твоя дорога – домой. Это хорошая дорога. У неё есть конец.

Он встал, потянулся, кости хрустнули.

–Я на юг сворачиваю, к Каспию. Твоя дорога – прямо. Запомни: через сто вёрст будет большой сортировочный узел. Там можно в теплушку сесть, если повезёт и если смелости хватит. Но осторожно – там же и комендатуры часто бывают. Держи ухо востро.

Он взвалил рюкзак на плечи.

–Удачи, солдат. Не попадись.

И он ушёл. Не по путям, а через поле, быстро и бесшумно, растворившись в утренней дымке, как мираж.

Гришка остался один. Но уже не совсем тот. У него теперь был рюкзак со спрятанной формой, гражданская одежда, полный желудок и три правила выживания. И ещё – первая встреча. Она стерла часть паники. Он был не один в этом мире. Здесь были свои законы, свои странные ангелы-хранители вроде «Профессора».

Он посмотрел на запад, куда уходили рельсы. Четыре тысячи километров. Цифра все еще была чудовищной. Но теперь она была не просто цифрой. Она была дорогой. Шаг за шагом. Ночь за ночью.

Он взвалил вещмешок на плечи, почувствовав, как лямки врезаются в ключицы. Сделал первый шаг по краю поля, параллельно путям. Он больше не бежал. Он шёл. Впереди была первая ночь настоящего пути, первый поиск воды, первая одинокая ночёвка в лесу. И где-то далеко – сортировочная станция, тёплый, смертельно опасный живот теплушки, и новые встречи.

Гришка Кадышкин шёл домой. Он уже не был солдатом. Он ещё не стал путником. Он был между мирами. И этот промежуток был самым опасным местом на свете.