Читать книгу Ржавая летопись - - Страница 4

Дни, последовавшие за удачной охотой, стояли туманные и дождливые, запечатавшие окрестности в сырую, серую мглу. Влажный ветер еле двигал обрывки тумана, даже ночные птицы в неподвижном лесу поутихли, словно сама природа затаила дыхание в дурном предчувствии.

Для Крайника это было время мучительного затишья. Руки чинили снаряжение, скоблили шкуру кабана, но мысленно он был далеко, в том овраге за Чертой, где ветер недобро гудел в ржавых ребрах, торчащих из земли. Мысли о том, что он видел и слышал на охоте – чужой след, гортанные крики, сухой, нездешний треск – не давали ему покоя, грызли изнутри гиеной сомнения. Молчать об этом ему не позволял Закон. Его долг как охотника и следопыта защитить общину своих братьев Немых. Он терпеливо готовился к разговору, ворочая в голове тяжёлые слова, собирая их в убедительные доводы. Как сказать Старосте Ульму о человеческом следе, не вызвав немедленного гнева? Как убедить его, что частокол и колья не остановят тех, кого не пугает даже яд Ржавой Пустоши? Он шёл не хвастаться запретной находкой. Он шёл, чтобы попытаться спасти свой дом, свой хрупкий мир, даже если ценой станет его собственное место в нём.

Лорг чувствовал его смятение. Пёс не отходил от человека, тыкаясь влажным носом в его ладонь, клал тяжёлую волчью голову другу на колени, словно пытаясь спросить: «Что не так? Враг близко?» Но враг был невидим и находился внутри, это был голос долга, требовательно звучащий поверх векового страха.

Однажды утром, когда стены избы стали давить совсем невыносимо, он поднялся до рассвета. Крайник не взял лук, его основной инструмент жизни и пропитания. Он взял прочный посох из ясеня, тяжёлый охотничий нож и заплечный мешок с провизией. Бережно, со странным благоговением, сложил и завёрнутого в грубую холстину Трескуна. Шёл не на охоту. Он шёл за доказательствами. На добровольное нарушение жуткого запрета. Сегодня он твёрдо решил пойти по невидимому следу порчи, куда вел его Трескун, по тому самому пути невидимой реки, по которому шли те, другие.

Граница Черты не была отмечена ни столбом, ни зарубкой. Это была невидимая, неосязаемая преграда в сознании, проведённая страхом поколений. Стоило сделать шаг за старую, полузасохшую сосну-исполина с обломанной молнией верхушкой – природным памятником гневу духов – как воздух изменялся. Пахло уже не хвоей и грибами, а озоном, ржавчиной и чем-то кислым, чуждым всему живому. Тишина здесь была иной, не мирной, гнетущей, выжидающей, наполненной незримыми угрозами. Шёл медленно, как будто увязал в трясине, вслушиваясь в каждый шелест сухого, чахлого бурьяна.

Земля под ногами менялась: вместо мягкого, упругого мха попадались острые, неестественные обломки, не гниющие и не разлагающиеся. То и дело охотнику попадались странные предметы: полуистлевшие ленты чёрного материала, похожие на кожу змеи, обрывки цветных, странно ярких верёвок, свисающих с мёртвых деревьев, холодные и склизкие на ощупь. Трескун гудел громче там, где земля была больна и чахла, ведя его по невидимому руслу ядовитой реки.

На второй день пути он нашёл первое прямое доказательство присутствия Других. Это были свежие следы. Не звериные. Человеческие. Но странные, непохожие на следы его сородичей. Вмятины на земле были глубокие и кособокие, будто те, кто их оставил, несли что-то очень тяжёлое и неудобное. Рядом с человечьими было множество мелких, частых, похожих на птичьи, словно от многоногих тварей, идущих строем. Сердце его сжалось. Он был прав. Они уже здесь.

Уходя слишком далеко, Крайник шёл ещё много часов, замечая свой путь по положению солнца, пробивавшегося сквозь свинцовую пелену туч. К вечеру третьего дня он вышел из зарослей мёртвого, хрупкого кустарника к невысокому пустынному холму. Его взору предстало то, что он мысленно назвал Блестящий Створ. Это было похоже на завалившийся на бок железный ящик, размером с добрый дом в его посёлке, вросший в склон холма, будто гигантская, неестественная ракушка, выброшенная на берег волной давно забытого потопа. Недавние дожди не отмыли его от бурой пыли, но он местами сиял тусклым, чужим, неприветливым блеском, отражая хмурое небо. Сигны Виновных на его поверхности казались ещё более загадочными, сложными, зловещими. Они не были просто рисунками, они были языком, холодной логикой, зашифрованным посланием именно ему, которое он отчаянно жаждал, но боялся прочитать.

Крайник, затаив дыхание, обошёл весь холм кругом. Его охотничий взгляд, привыкший искать щели, прорехи, лазы, выискивал хоть какой-то намёк на привычный ему вид дела рук человеческих. Но ничего. Он был идеально гладким, цельным, чуждым всему, что знал Крайник. Это не было творением знакомых ему с детства плотницких или кузнечных работ.

Сердце Крайника колотилось где-то в горле, перехватывая дыхание. Не просто страх перед неизвестным, а жгучее, запретное, всепоглощающее любопытство. Тот самый зов крови, против которого предостерегали все предания, все песни старейшин. Зов, который оказался сильнее его всегдашнего благоразумия и осторожности. Повинуясь скорее инстинкту, чем разумным соображениям, Крайник полез в мешок, достал замотанный в кусок холста Трескун и нажал на пуговицу. Раздался уверенный, яростный треск, и стрелка легла далеко направо, почти у самого конца красного пятна, словно в ужасе от того, что чувствовала. Здесь всё, до последней пылинки, было пропитано неведомым ядом.

Охотник спрятал свёрток с Трескуном обратно в мешок и подошёл вплотную к металлической громаде. Почти не дыша, протянул руку, кончики его пальцев, привыкшие к шершавости дерева и шерсти, коснулись поверхности. Она была ледяной, словно металл вобрал в себя весь холод этого мёртвого места и выжег из себя последние крупицы тепла. И в этот самый миг, в абсолютной тишине, ему почудился звук. Не громкий. Едва уловимый, идущий будто из-под земли, из самых недр. Он отшатнулся, как от укуса гадюки, сердце бешено застучало в груди, выбивая свой собственный, панический ритм. Это было невозможно. Это место было мёртвым. Но звук был реален, он вибрировал в костях, заставляя кровь замедлять свой бег в жилах. Это была не магия духов, о которой твердила ведунья Сухая. Это было нечто иное, куда более страшное и оттого невыразимо притягательное. Голос Виновных из прошлого, острый и приказывающий.

Охотник огляделся, чувствуя, как холодный пот стекает по спине. Его глаза, привыкшие замечать мельчайшие детали, выхватили из общего хаоса ржавых обломков нечто на склоне неподалёку, что-то угловатое, неестественно правильное торчало из-под пласта земли и завала мелких камней. Подошёл, стал осторожно раскапывать сначала палкой, потом руками. Пальцы его замерли над поверхностью предмета. Это был не металл. Это был потрескавшийся, но не сгнивший материал, похожий на тот, из которого были сделаны некоторые вещицы в его тайнике, на удивление лёгкий и идеально гладкий. Взяв в руки выкопанную им лёгкую дощечку, протёр её рукавом и стал рассматривать. На неё были нанесены те же сигны, что и на Створе, а ещё тонкие, прочерченные с нечеловеческой точностью линии, полоски, непонятные рисунки. Крайнику было не так-то просто сосредоточиться. Он отошёл подальше от Створа, на скудный свет, пробивавшийся сквозь тучи, водил пальцем по линиям, пытаясь понять, что они означают. Ему показалось, что если бы надо было рассказать незнакомцу о пути из леса к его избушке на окраине поселения, то он своим ясеневым посохом прочертил бы на земле такие же полоски и линии, а свой дом и приметные знаки на пути нарисовал бы похожими значками. Может быть, сигны рядом с рисунками и есть имена этих мест? Может, это и есть Путь? Запись дороги, ведущая к тому, чего он боялся и так жаждал найти – к самому сердцу Ржавого Гнезда.

Тогда он полез на вершину холма, чтобы оглядеться, пока совсем не стемнело. До самого края, туда, где небо касалось земли, лежала лишь ржавая, мёртвая Пустошь. Сколько ни вглядывался он в самую даль, он не мог увидеть ничего, что указывало бы ему дорогу дальше. Туда, где по самым страшным легендам и лежало средоточие погибельной мощи Виновных. Сердце Крайника упало, превратившись в ледышку. Это было не просто доказательство существования прошлого. Это был зов. Искушение, сравнимое с самим грехопадением.

Спрятав найденную им странную доску в мешок, бросил последний, полный смятения взгляд на Блестящий Створ. Звука не стало. Обратный путь показался ему втрое длиннее и опаснее. Каждый шорох, каждый крик невидимой птицы заставлял вздрагивать и оборачиваться. Он пробирался через ржавые завалы, обходил зловонные топи, от которых Трескун заходился в истеричном писке. Одну ночь ему пришлось провести на мёртвом дереве, слушая, как внизу что-то большое и тёмное бродило в темноте, шурша обломками.

Крайник нёс в мешке за плечами не добычу, а тяжёлую, опасную тайну. Смертный грех и единственную надежду. Он физически чувствовал тяжесть находки на спине, словно это был не кусок лёгкого материала, а целая гора, придавившая его к земле. Через несколько дней уставший, пропахший дымом и ржавчиной охотник вышел к опушке затемно, когда серые тени уже сливались в одну сплошную тьму. Сторож Борен у ворот без особого удивления приветствовал столь долго отсутствовавшего Крайника, отметив про себя, что тот много дней провёл на охоте без верного лука и не брал с собой пса.

В посёлке уже зажигались тёплые жёлтые огни жировых ламп. Путешественник видел этот свет в окнах, слышал обрывки далёких голосов, смех детей. Его дом. Его люди. Его мир. И он нёс в его сердце, в самый его центр, нечто, что могло разрушить всё это в одночасье. Или спасти. Он не пошёл к себе. Ноги сами понесли его к дому Старосты. Им двигала глупая, детская, отчаянная надежда. Надежда на то, что он сможет им всё объяснить. Что они увидят в этих вещах не скверну, а знание. Не угрозу, а предупреждение. Что страх перед неизвестным можно победить правдой. Он постучал в грубую, сбитую из дубовых досок дверь.

Ему открыл сам Ульм. Увидев бледное, возбуждённое лицо Крайника, его широко раскрытые глаза, старик нахмурился, и в его взгляде мелькнула тревога. Охотник не часто бывал его гостем.

– Входи, друг мой.

В горнице было тепло, уютно, пахло хлебом и дымом – запахом безопасности и традиции. Крайник, не говоря ни слова, словно совершая ритуал, вытащил из мешка оба предмета, развернул тряпки и выложил их на стол.

– Люди в лесу, – выдохнул он, и голос его звучал хрипло и чуждо, – Другие. Я видел их следы. Они бродят неподалёку или даже идут сюда. – Он ткнул пальцем в Трескун и карту. – Это я нашёл там, где они прошли. Они не боятся яда. Они в нём копошатся. Они несут его с собой. Наш частокол их не остановит.

– Что это, Крайник? – тревожным шёпотом спросил Староста, с недоумением глядя то на стол, то в лицо гостя. Охотник приготовился подробно рассказать всё от начала до конца, но старик резко поднял руку ладонью к гостю:

– Молчи! – резко оборвал он, – Я приведу Сухую. Не уходи.

Крайник сел на угол табурета перед столом, опёрся локтями на стол и положил голову лицом в ладони. Он почти заснул, измождённый дорогой и напряжением, но вскочил, когда через скрипучую дверь услышал такой же скрипучий голос старухи Сухой:

– Ты не должен был входить в дом. Ты не чист. Уйдёт много времени, чтобы дом Ульма снова мог стать ему ночлегом. – Она, казалось, была готова ко всему и всегда, чуя скверну на расстоянии, как стервятник чует падаль. Её глаза, острые и чёрные, сузились до щелочек, едва взгляд упал на проклятые сигны. Она даже не подошла ближе, отшатнувшись, будто от пламени.

– Расскажи всё без утайки и по порядку, – властно, но спокойно сказал Староста, – Давно ты этим промышляешь?

Крайник, обычно немногословный, вдруг прорвался. Он стал быстро, сбивчиво пересказывать всё, что происходило с ним за последний год – от первой находки за Чертой до сегодняшнего дня: и следы, и звуки, и Створ, и тиканье, и карту. Старики слушали молча, не перебивая. Сухая так и стояла у дверей, не приближаясь, впиваясь в него взглядом, а Староста Ульм сидел на скамье у очага и слушал рассказ, глядя в пол перед собой. В руках его елозила нитка с нанизанными камушками, которые он перебирал пальцами по кругу. Когда Крайник остановился, долго висело зловещее молчание. Первой прервала его старуха знахарка:

– Ты… ты ходил туда, куда не ходят, – её шёпот был смесью сакрального ужаса и холодной ярости, – Ты принёс это… в наш дом? В нашу жизнь! Ты осквернил его!

Ульм как будто съёжился от её голоса. Она обратилась к Старосте, и её голос зазвенел, как лезвие ножа:

– Это Печати Виновных! Их меты! Они зовут его! Они осквернили его своим касанием и теперь хотят вернуться через него! Он заражён их безумием, он не ведает, что творит! Его рассказ о «следах» только морок, навеянный скверной! Духи Пустоши водят его, чтобы с ним прокрасться в наши чистые дома и погубить всех нас!

Старик Ульм побледнел, как полотно. Он хорошо понимал, что значат теперь проклятия ведьмы для Крайника. В его глазах боролись растерянность, отеческая жалость, древний страх и суровый долг главы общины. Он переводил взгляд то на охотника, то на ведунью, словно взвешивая в мыслях что-то. Страх и долг победили.

– Когда всё будет готово, – сказал он тихо, но с железной твёрдостью, не оставляющей места для возражений, делая долгие паузы, – На рассвете под чистым небом ты пройдёшь между семи костров, и мы сожжём эту скверну у тебя на глазах. И лишь тогда будущее, может быть, простит тебя. Или… – Он встал со скамьи, холодный и неумолимый. – Или ты больше не с нами.

Крайник молча смотрел на них. На их испуганные, замкнутые, окаменевшие лица. Он искал, вглядывался, пытался найти хоть искру того же любопытства, хоть каплю сомнения в незыблемости их догм. Но видел только высокие, неприступные стены. Стены страха, которые они выстроили вокруг себя и которые теперь готовы были обрушить на него. В его груди что-то надломилось. Окончательно и бесповоротно. В горле встал холодный ком, а в висках застучало: всё кончено.

– Хорошо, – безжизненно, просто сказал он.

Взял со стола принесённые вещи, эту проклятую и бесценную ношу, и вышел в холодную пасмурную ночь, оставив позади тёплый свет, запах хлеба и призрачную уверенность в незыблемости их маленького, хрупкого мира. Крайник шёл к своей избе по тёмной улице и уже знал, что не сделает этого. Он не отдаст. Он не совершит очищения. Он переступил Черту не только в лесу. Он переступил её в своей душе. Он стал новым. Изгоем среди своих. Чужим. Он повернулся спиной к тёплым огням посёлка и впервые в жизни посмотрел в сторону Ржавой Пустоши не со страхом, а с вызовом. Теперь его путь лежал туда.