Читать книгу Тихая улица - - Страница 3

Том проснулся в шесть утра.

Ровно.

Как обычно.

Будильник не ставил – зачем? Годы службы превратили его внутренние часы в идеальный механизм. Точный и неумолимый. Как пуля. Как память о том, что лучше забыть навсегда.

Первые мгновения после пробуждения… Они всегда были самыми тяжелыми. Словно кто-то садился ему на грудь. Давил. Душил. Сознание еще спало, дрейфуя где-то в теплой темноте забвения, а тело уже требовало движения. Действий. Реальности.

В эти драгоценные секунды – пять, может, десять, если повезет – когда реальность еще не обрушилась всей своей безжалостной тяжестью, он мог притворяться. Играть в эту жестокую игру с самим собой. Что он находится дома. В настоящем доме, не в этой чужой коробке с чужими стенами и чужими запахами.

Дома, где Бриджит готовит кофе на кухне. Где Сэм топает босыми ногами по коридору, вечно опаздывая, вечно что-то забывая. Собирается в школу, чертыхается, ищет учебники…

Иллюзия длилась ровно столько, сколько нужно, чтобы понять – это ложь.

Потом все рассыпалось.

Память возвращалась постепенно, медленно и мучительно, как проявляющаяся в темной комнате фотография. Сначала размытые контуры. Потом четкие, режущие глаз детали. Новый дом. Новая улица с идеально подстриженными газонами и скучными, одинаковыми заборчиками. Новая попытка стать нормальным человеком.

Человеком, который не просыпается в холодном поту от кошмаров. Не вскакивает посреди ночи, хватаясь за пистолет, которого больше нет. Который не ищет убийц в каждом прохожем, не анализирует каждый звук, каждое движение за окном. Человеком, который может выпить бокал вина за ужином – один, максимум два, – а не опустошать бутылку виски за бутылкой.

Он полежал еще несколько минут. Время в этом доме текло по-другому. Считал трещины в штукатурке – их было семь.

В последней съемной квартире утро начиналось со звуков городского хаоса. Прекрасного, оглушительного хаоса. Соседи сверху – семейство Свифтов с тремя детьми – включали телевизор на полную громкость. Мультики. Новости. Что угодно, лишь бы заглушить плач младенца. Внизу постоянно хлопали входными дверьми, торопясь на работу, на учебу, к стоматологу. Люди жили. Двигались. За окном ревели двигатели машин, застрявших в утренней пробке, ругались водители, лаяли собаки.

Звуки, которые не давали думать. А значит, были своеобразным благословением. Спасением.

Здесь царило безмолвие. Не мертвое безмолвие места преступления – он знал его, оно пахло порохом и кровью. Нет, это была другое. Живое. Дышащее. Безмолвие дома, который знает, что такое семейное счастье. Который помнит звуки детского смеха, топот маленьких ножек по лестнице, колыбельные перед сном.

Безмолвие, полное призраков хороших воспоминаний. Чужих хороших воспоминаний. Что было почти хуже кошмаров. Потому что кошмары хотя бы принадлежали ему.

Том, наконец, встал с кровати. Мышцы затекли за ночь – он спал в напряжении, готовый к атаке, которая не придет никогда. Или придет, когда он меньше всего будет ее ожидать. Босиком прошел к окну.

Улица в утреннем свете выглядела как декорации к фильму о идеальной американской жизни пятидесятых годов. Подстриженные газоны еще блестели от утренней росы, превращая каждую травинку в крошечный кристалл. На аккуратных подъездных дорожках стояли автомобили среднего класса – не роскошные, но ухоженные семейные седаны и компактные внедорожники, которые покупают люди с устоявшимся образом жизни и консервативными взглядами на мир.

«Слишком идеально», подумал Том, наблюдая за размеренной утренней жизнью улицы. «Слишком спокойно и правильно. Где дети с ранцами, бегущие в школу и опаздывающие на автобус? Где собаки, которых сонные хозяева выгуливают на поводках, мечтая поскорее вернуться к кофе? Где обычная утренняя суета, споры о том, кто забыл выключить кофеварку, и крики „я опаздываю“»?

Но разве не именно этого он искал, когда покупал дом в этом районе? Место, где можно забыть о преступлениях и жестокости, о делах, которые преследуют его во снах. Место, где время течет медленнее, проблемы большого города кажутся далекими и нереальными, а самая серьезная неприятность – это, может быть, засохшие цветы в палисаднике или потекший кран.

Место, где он мог бы стать просто Томом Харрисом, а не детективом Харрисом, который не смог поймать убийцу ребенка.

Ванная… Обставлена со вкусом – дорогим, изысканным вкусом. Белоснежная плитка с голубыми вкраплениями. Аккуратными, продуманными. Большое зеркало над раковиной отражало его помятое лицо. По привычке потрогал шрам на щеке.

На стеклянной полочке – идеально чистой, без единого пятнышка – аккуратно стояли флаконы. Дорогого шампуня. Геля для душа. Все это оставил несчастный доктор Миллер. Качественная косметика. Европейские марки – французские, итальянские. Не то дерьмо, что покупают в супермаркете за три доллара. Том воспользовался ими. А что еще оставалось делать? Свои туалетные принадлежности – дешевые, простые – все еще лежали в коробках. Где-то в гостиной. В этом хаосе из картона и скотча.

Долго стоял под горячим душем – по-настоящему долго. Позволяя струям воды смыть остатки тревожного сна. И эти навязчивые мысли… Мысли, которые липли к мозгу, как паутина к лицу в темноте.

Спустившись на кухню, он удивленно замер.

Остановился перед кофеваркой. Той самой, которую оставил прежний хозяин дома. Итальянская модель. Последнего поколения. Хромированная, сверкающая. Со множеством кнопок – десятки их, может быть. Индикаторов. И дисплеем, который показывал время и температуру. Точно до градуса. Такие машины… боже мой, такие машины стоят как половина его прежней месячной зарплаты. Может, даже больше.

Кто в здравом уме оставляет подобные вещи при переезде? Кто просто так бросает технику за несколько тысяч долларов?

И кофе…

Кофе был уже готов.

Том уставился на машину. Кофеварка тихо урчала, довольно, поддерживая идеальную температуру напитка. Красный индикатор мигал – раз, два, три – сообщая о готовности. Аромат заполнял всю кухню. Насыщенный. Крепкий. С легкими нотками шоколада и орехов. Дорогого кофе. Очень дорогого.

Странно.

Нет, больше чем странно.

Он не помнил – точно не помнил! – чтобы вчера вечером разбирался с настройками этой сложной штуки. Более того, он понятия не имел, как программировать автоматическое включение. Техника была слишком современной. Слишком сложной для его простых, незатейливых привычек. Обычно он довольствовался растворимым кофе. Бурдой из банки. И кипятком из чайника. Просто. Быстро. Дешево.

«Может, Миллер оставил настройки», – подумал он, изучая панель управления. Кнопки. Символы. Непонятные значки. «Или машина автоматически включается каждое утро. В определенное время. Современные технологии способны на многое».

Но мысль не давала покоя. Сверлила мозг. Слишком уж удобно – проснуться и обнаружить свежесваренный кофе. Словно кто-то позаботился о его комфорте. О его потребностях. Кто-то, кого здесь не должно было быть.

Том пожал плечами. Попытался отогнать ненужные мысли. Налил кофе в кружку – простую белую, которую нашел в шкафу. Без надписей. Без украшений. Обычную. Как он сам.

Напиток оказался… превосходным.

Крепким и ароматным. С той самой легкой горчинкой, которая делает утренний кофе незабываемым. Намного лучше, чем он привык пить. В разы лучше. Это был кофе другого класса. Другой жизни.

Он сел за кухонный стол и посмотрел в окно, за которым медленно, неохотно просыпался новый день. Серый. Пасмурный.

В саду, на нижней ветке старой яблони, сидела белка. С пушистым хвостом. Сосредоточенно грызла какую-то ерунду. Время от времени поднимала мордочку, поглядывая на кухонное окно. Словно проверяла – наблюдает ли за ней новый хозяин дома? И не собирается ли помешать ее завтраку?

Сэм любит белок.

Боль кольнула в груди. Острая. Внезапная.

Может часами сидеть в городском парке. Следить за тем, как они прыгают с ветки на ветку. Гоняются друг за другом. Прячут орехи в дуплах старых деревьев. «Папа, а белки когда-нибудь падают?» – спрашивал он тогда. Широко раскрыв глаза. Эти огромные, доверчивые глаза. «Иногда падают, – отвечал Том. – Но они умеют правильно приземляться. Природа дала им этот талант – выживать даже после самых сильных падений».

Теперь падал он сам.

Летел вниз. С головокружительной высоты прежней жизни. И пока не знал, сумеет ли приземлиться, не сломав себе шею. Не разбившись.

Кофе допил до дна. Горький, крепкий – так, как надо. Теперь можно было заняться делом. Изучить дом. Внимательно. Не так, как вчера – сквозь пелену усталости, нервов и виски, которым он заливал стресс вечером.

Вчера все было смазано. Суета переезда – коробки, чемоданы, диван, который никак не хотел проходить в дверной проем. На кой черт ему два дивана?

Но сейчас голова ясная. Время есть. Целый день. Можно разглядеть детали, понять, наконец, в каком именно месте он теперь живет. Какие секреты прячут эти стены. Какие истории они могут рассказать, если внимательно прислушаться.

Над камином в гостиной фотографии. Рамки красивые, добротные, под старину. Ровные ряды. Хронология. Целая жизнь, разложенная по полочкам, по годам, по важным моментам.

История любви, рассказанная в лицах и мгновениях. История счастья, которая внезапно и трагически оборвалась на полуслове.

Миллеры.

Свадебное фото в центре – самое большое. Роберт в элегантном черном смокинге, сшитом явно на заказ. Лиза в белоснежном платье – не из салона проката, нет, это настоящяя работа мастера, с длинным шлейфом, расшитым жемчугом. Фата развевается, как облако.

Но не платье привлекало внимание. Лица. Они смотрят друг на друга – не в камеру, а именно друг на друга. Смеются. В их глазах… боже, в их глазах целый мир. Словно планета состоит только из них двоих. Абсолютная уверенность в завтрашнем дне. В том, что впереди долгая, счастливая жизнь. Что они проживут вместе до глубокой старости, будут сидеть на веранде и вспоминать эти золотые деньки молодости.

Как же они ошибались. Как жестоко ошибались.

Медовый месяц. Париж, конечно же – куда еще едут молодожены с деньгами? Влюбленная парочка целуется на фоне Эйфелевой башни. Туристический штамп, банальность, которую тысячи людей повторяют каждый божий день. Но для них… для них этот момент был уникальным, неповторимым, особенным.

Лиза в руках держит красную розу – наверняка купленную тут же, у подножия башни, у какого-нибудь мальчишки-циганенка. Волосы развеваются на ветру, щеки розовые от парижского воздуха. А Роберт обнимает ее так нежно, осторожно, словно боится, что она растает. Исчезнет, как мираж.

Первая совместная квартира. Молодожены стоят посреди пустой комнаты – голые стены, паркет со следами от мебели предыдущих жильцов. Вокруг них коробки с надписями. На лицах усталость от переезда – таскать коробки целый день не шутка. Но в глазах восторг. Предвкушение. Начало новой жизни.

Они еще не знают, что через несколько лет накопят на собственный дом. Не подозревают, что этот дом будет стоять на улице, окруженный старыми деревьями. Что он станет свидетелем их самого большого счастья и самого страшного горя.

Роберт с новорожденным сыном на руках. Крошечное красное личико в голубом вязаном одеяльце. Отец смотрит на ребенка с таким благоговением, с таким неподдельным изумлением, словно не может поверить: это его сын. Его кровь. Продолжение рода.

В его глазах клятва. Немая, но железная: защищать этого малыша от всего зла мира. Быть для него опорой, примером, надежным тылом. Вырастить настоящим мужчиной.

Клятва, которую он не смог сдержать. Потому что от судьбы не защитишься.

Первые шаги. Алан – годовалый карапуз с пухлыми щечками – неуверенно топает от папы к маме. Широко расставил ручки для равновесия, язычок высунул от усердия. Серьезный, как космонавт перед выходом в открытый космос.

Лиза присела на корточки в другом конце комнаты, протягивает к сыну руки. Лицо светится материнской гордостью – ее мальчик делает первые шаги! Роберт фотографирует, но в кадр попал край его руки – он готов мгновенно подхватить малыша, если тот упадет.

Первый день рождения. Алан сидит в высоком детском стульчике и размазывает по лицу шоколадный торт. Домашний, не из магазина – видно по неровной глазури. Вокруг рта коричневые пятна, на щеках кусочки крема.

Глаза сияют от восторга. Для годовалого ребенка торт – это не еда, это приключение. Способ познания мира через вкус и текстуру.

Родители смеются за кадром – слышно по их теням на стене. Не ругают за беспорядок, не одергивают. Для них это не проблема, а драгоценное воспоминание. Момент, который потом будут пересматривать снова и снова.

Детский сад. Четырехлетний Алан в новой белой рубашке – накрахмаленной, с острыми стрелками на рукавах. Яркий ранец на спине, больше самого ребенка. Гордо улыбается в камеру, выпятив грудь. Первый серьезный шаг во взрослую жизнь, и он это чувствует.

За спиной вход в детский сад. Другие дети с родителями, кто-то плачет, кто-то цепляется за мамину юбку. А Алан готов к приключениям.

Дальше фотографии мелькали, как кадры из фильма. Поездки на море – загорелая семейка на фоне волн. Дни рождения с тортами и свечками. Рождественские елки. Летние пикники. Школьная линейка – Алан с букетом астр, серьезный, в новой форме.

Каждый снимок рассказывал историю. Любви, надежд, планов на будущее. Том видел, как менялось лицо Роберта с течением времени – юное и беззаботное в самом начале, более зрелое и ответственное после рождения сына. Появились морщинки вокруг глаз – от частых улыбок. Первая седина в темных волосах. Но взгляд оставался прежним – теплым, добрым. Взгляд человека, который нашел свое место в мире и доволен им.

А Лиза… она просто светилась на каждом снимке. Даже когда выглядела уставшей после бессонных ночей с младенцем. Даже когда волосы растрепаны, а на блузке пятна от детского питания. Даже когда под глазами темные круги от недосыпа.

Она улыбалась. Всегда улыбалась. Улыбка женщины, которая нашла смысл жизни в материнстве и не жалеет ни о чем.

Последняя фотография оказалась самой болезненной. День рождения Алана – восемь свечек на торте в форме красного паровозика. Детские торты всегда такие – яркие, нелепые, но искренние.

Мальчик наклонился над тортом, крепко зажмурив глаза. Щеки надул, как хомяк. Готовится задуть свечи одним мощным выдохом – это же важный ритуал. На лице сосредоточенность ребенка, загадывающего самое важное желание в своей восьмилетней жизни.

О чем мечтает пацан в восемь лет? Велосипед – красный, скоростной? Поездку к морю, где можно строить замки из песка и ловить крабов?

А может, загадал что-то совсем простое – чтобы мама с папой никогда не ссорились. Чтобы семья всегда была вместе.

Он не мог знать, что это последний день рождения в его жизни. Последний торт, последние свечи, последнее желание.

После этого снимка фотографии заканчивались. Обрывались, как оборванная пленка. Словно семья Миллеров перестала существовать именно в тот момент, когда Алан задул свечи на паровозике.

Том резко отвернулся от стены. Дернулся, как от удара.

К черту. К черту чужие трагедии. Не лучший способ начинать утро в новом доме.

Он прошел в кабинет. Туда, где вчера оставил коробку со своими делами.

Письменный стол, добротный, стоял у окна – конечно, где же еще. Оттуда открывался вид на улицу. Удобно наблюдать за происходящим во время работы. Следить за жизнью.

Рядом – кожаное кресло. Дорогое, судя по виду. На колесиках. Потертое в тех местах, где доктор привык опираться локтями. И торшер с регулируемым светом для чтения. Для долгих ночей с научными журналами, когда сон не идет.

Том подошел к столу.

Рабочий стол доктора Миллера был… завален. Просто завален журналами и научными статьями. «Журнал детской психологии», «Семейная терапия сегодня» – как же, помоги другим, раз себе не смог. «Травма и восстановление». «Современные подходы к лечению ПТСР».

Чтение практикующего специалиста, который следил за новейшими разработками в своей области. Который отчаянно искал ответы. Может быть – лекарство от собственной боли.

Между страниц торчали цветные закладки. Желтые, розовые, зеленые – как флажки на поле боя. На полях – густые пометки. Синими чернилами. Черными. Красными даже. Миллер явно был увлеченным профессионалом. Одержимым, если честно. Который постоянно учился и совершенствовался.

Почерк у доктора был четким, аккуратным – почерк человека, привыкшего к точности и ответственности. К тому, что от его слов зависят чужие жизни. Но в последних записях…

Том наклонился ближе. Вот черт…

В последних записях он заметил тревожные изменения. Буквы становились менее ровными – словно рука дрожала. Строчки съезжали вниз, как слезы по щеке. Некоторые слова были перечеркнуты. Или написаны дважды. Трижды. Словно автор сомневался в правильности формулировок. Словно терял связь с реальностью.

Классические признаки, узнаваемые с первого взгляда. Нарастающего стресса. Депрессии. Злоупотребления алкоголем. Или психотропными препаратами. Или тем и другим сразу.

На одном из листков, лежавшем отдельно от остальных, простым карандашом было написано дрожащими, почти детскими буквами: «Не могу его забыть. Каждую ночь снится его голос. Зовет меня. Говорит, что холодно и темно. Что там, где он сейчас, всегда зима. Говорит, что я его подвел. Что не уберег. Что должен был быть рядом. Может быть, пора присоединиться к нему. Может быть, так будет справедливо. Может быть, только так я смогу попросить прощения…».

Запись обрывалась на полуслове. Резко. Словно автор спохватился, что пишет нечто слишком откровенное. Слишком опасное. Слишком близкое к истине.

Том почувствовал знакомый холодок в спине. Мурашки по коже. Он видел подобные записки раньше – слишком часто, если честно. В домах самоубийц. В блокнотах людей, которые больше не могли жить с чувством вины. С тяжестью потери. С пониманием того, что некоторые ошибки нельзя исправить.

Роберт Миллер был ближе к краю, чем можно было предположить. Гораздо ближе.

Но тогда… интересно. Что его остановило? Что заставило продать дом и исчезнуть, вместо того чтобы покончить с собой здесь? В детской комнате сына? Рядом с игрушками и фотографиями?

Том потянулся к верхнему ящику стола. Выдвинул его, надеясь найти больше информации. Больше кусочков головоломки.

Канцелярская ерунда лежала в педантичном порядке. Маниакальном, если быть точным. Ручки в специальной подставке – каждая на своем месте. Скрепки разных размеров в отдельных контейнерах. Флешки аккуратной стопкой, подписанные мелким почерком.

В боковом отделении – визитки. Коллег и деловых партнеров. Доктор Элизабет Стивенс, семейный терапевт. Доктор Кимберли Райт, детский психиатр. О, вот и Томас Кларк, риэлтор.

А в самом дальнем углу ящика, почти незаметный за стопкой старых чеков и квитанций, лежал маленький латунный ключик.

Рука на секунду замерла. Достал находку.

Старинный. Определенно старинный. С витиеватой головкой, покрытой патиной времени. Явно не от современного замка. Не от чего-то обыденного, банального.

От чего он мог быть? Том мысленно прошелся по дому. Пока не встречал ничего, что требовало бы такого ключа. Ничего настолько старого. Настолько… особенного.

Он повертел находку в руках. Латунь потемнела от времени, но ключ был в отличном состоянии. Кто-то берег его. Прятал. Ценил.

На головке были выгравированы какие-то символы. Тонкие линии, едва различимые. Может быть, инициалы. Может быть, номер. Или что-то еще – слишком мелкие детали, чтобы разобрать без лупы.

Зачем? Том крутил ключик между пальцами. Зачем человеку, собирающемуся исчезнуть навсегда, прятать ключ в столе? Что он может открывать? И почему это было настолько важно, чтобы спрятать, но не настолько, чтобы взять с собой?

Вопросы множились. А ответов не было.

В гостиной, за книжным шкафом, он обнаружил небольшой сейф. Прямоугольный, современный. Кодовый замок, цифровая панель мигала зеленым светом, стальной корпус – надежное хранилище для документов и ценностей.

Но сейф был открыт.

И пуст.

Изучив весь дом сверху донизу, он не нашел ничего запертого, кроме подвала. Может быть, там скрывался ответ на загадку латунного ключика?

Дверь в подвал находилась рядом с кухней, в небольшом коридоре между столовой и подсобным помещением. Том повернул тяжелую ручку и потянул дверь на себя. Она открылась со скрипом, выдохнув в лицо прохладный воздух.

Он спустился по узкой деревянной лестнице, которая скрипела и прогибалась под его весом. Каждая ступенька была изношена десятилетиями использования, отполирована до гладкости бесчисленными ногами.

В подвале пахло так, как пахнут все подвалы старых домов – сыростью и затхлостью, машинным маслом и металлом, старой краской и растворителем, древесными опилками и еще чем-то неопределенным, но знакомым. Запахом мужской работы, запахом места, где что-то мастерят, чинят, создают руками.

Единственная лампочка под низким потолком давала тусклый свет, оставляя углы погруженными в тени. Но даже в этом полумраке Том смог разглядеть, что подвал был обустроен с любовью и тщательностью.

Большую часть помещения занимала котельная – современный газовый котел немецкого производства, бойлер для горячей воды, аккуратно подписанный распределительный электрический щиток с множеством автоматов и предохранителей. Все выглядело исправным, недавно обслуженным, с той педантичностью, которая характеризовала доктора Миллера.

Но больше всего внимания привлекала другая часть подвала. Настоящая мастерская. Мастерская домашнего умельца – нет, больше чем умельца. Профессионала.

Вдоль стены выстроились металлические шкафы. Здоровенные, серые, функциональные. Рядом – деревянные стеллажи, буквально заваленные инструментами. Молотки разных размеров – от крошечных ювелирных до тяжеленных слесарных кувалд. Отвертки – всех мыслимых и немыслимых типов и размеров. Плоские, крестовые, шестигранные, звездочки. Аккуратно разложенные в специальных держателях, каждая на своем месте. Как в операционной.

Банки и коробки с гвоздями. Шурупами. Болтами, гайками, шайбами. Все подписано аккуратным почерком. Все рассортировано по размерам, типам, предназначению. Дрель – профессиональная, дорогая. Циркулярная пила – тоже недешевая модель. Шлифовальная машинка, лобзик, фрезер… Серьезные инструменты, которые стоят серьезных денег. И которыми умеют пользоваться только серьезные люди.

В центре всего этого великолепия стоял верстак. Огромный, из светлого дерева. Его поверхность была испещрена тысячами царапин. Потемнела от масла, клея, краски – от бесчисленных часов работы. Но содержалась в идеальной чистоте. Ни пылинки. Ни одной стружки.

На стене над верстаком – словно в музее – висели разные приспособления. Тиски различных размеров. Струбцины – от миниатюрных до гигантских. Измерительные инструменты: линейки, угольники, штангенциркули, уровни. Все блестело. Все было на своих местах.

Картина маслом: серьезный человек, который не просто баловался столярным делом по выходным. Который жил этим. Дышал этим. Для которого ручная работа была не хобби – была смыслом.

Том подошел к верстаку почти благоговейно. Провел рукой по его поверхности. Дерево было невероятно гладким. Отполированным до зеркального блеска бесчисленными часами работы. Теплым под ладонью – словно живым.

В одном углу стояла банка с кисточками. Разных размеров, разной жесткости – каждая для своего дела. Рядом – несколько тюбиков клея. Маленькие баночки с краской, аккуратно закрытые, с этикетками на крышках.

На краю верстака лежал недоделанный проект.

Деревянная игрушка.

Тщательно вырезанная, отшлифованная до идеальной гладкости. Похожая на космический корабль – или на истребитель из тех фантастических фильмов, которые так любят мальчишки. Половина уже была раскрашена в серебристый цвет. Металлик переливался в свете лампы, создавая иллюзию настоящего металла. А половина… половина еще оставалась деревом. Светлым, теплым, пахнущим стружкой и мечтами.

Игрушка для Алана. Отец делал ее своими руками – каждый изгиб, каждую деталь. Вкладывал любовь в каждый штрих, в каждое движение кисти. Но не успел закончить. Никогда уже не закончит.

И тут Тома накрыло.

Волна воспоминаний. Болезненных и ярких, как вспышка молнии в грозовую ночь. Оглушительных. Безжалостных.

Их собственный дом. Их подвал. Который он тоже когда-то превратил в мастерскую. Не такую аккуратную, конечно. Не такую профессиональную, как у Миллера. Но свою. Родную. Где он проводил редкие свободные вечера – когда проклятая работа отпускала его достаточно рано. Когда дела не требовали сверхурочных. Когда можно было просто… быть человеком.

И Сэм. С серьезными глазами – точно такими же, как у него самого. И вечно растрепанными волосами, которые никогда не хотели лежать как надо. Который обожал спускаться к отцу в подвал. Который считал эти моменты самыми важными в своей маленькой жизни.

– Папа, а что ты делаешь? – спрашивал пацан тоненьким голоском, устраиваясь на старом табурете рядом с верстаком. Болтал ножками, не доставая до пола. Смотрел во все глаза.

– Чиню твой велосипед. Цепь соскочила.

– А можно я буду помогать? Можно, да?

– Конечно можно. Подай мне вот ту отвертку. Нет, не эту – плоскую. Вон ту, с желтой ручкой.

Сэм старательно выбирал нужный инструмент. Хмурил брови от важности задания – точь-в-точь как взрослый мужик, решающий сложную техническую проблему. Его маленькие ручки еще не умели крепко держать тяжелые инструменты. Дрожали от напряжения. Но он так хотел быть полезным! Так хотел быть нужным своему отцу!

– Папа, а когда я вырасту большой, у меня тоже будет такая мастерская? Такая же классная?

– Обязательно будет. Если захочешь, конечно. Мужчина должен уметь работать руками. Должен уметь чинить, строить, создавать что-то.

– А ты меня научишь? Всему-всему?

– Конечно, научу. Обязательно научу. Всему, что знаю сам. И даже больше.

Но обещание так и осталось пустым обещанием. Словами на ветер. Еще одной ложью, которую он рассказал своему сыну.

Слишком часто работа затягивала его допоздна. Слишком много было срочных дел, важных встреч, расследований. Слишком часто он приходил домой усталым и раздраженным. Вымотанным до последней капли. Мечтая только об одном – отдохнуть. Особенно после сложных дел. Особенно после того, как начались проблемы с делом Тимми Роджерса. Когда все пошло к черту. Когда он понял, что проиграл.

А иногда – все чаще и чаще – он приходил домой уже не совсем трезвым. И тогда терял терпение мгновенно. Когда Сэм приставал с вопросами. Когда просился помочь в мастерской. Когда вел себя как… обычный ребенок.

– Папа, давай что-нибудь сделаем вместе! – глаза мальчика светились от предвкушения. – Можно скворечник? Или полочку для моих книг? Ты же обещал!

– Не сейчас, Сэм. – голос звучал устало, отстраненно. – Папа устал. Иди к маме.

– Но ты обещал… Ты говорил, что научишь меня…

– Я сказал – не сейчас! – голос получался резче, чем хотелось. Гораздо резче. – У меня голова трещит. Займись своими делами. У тебя же есть игрушки, книжки…

И Сэм уходил. Медленно, опустив голову. Плечики поникшие. А Том доставал бутылку виски – всегда наготове, всегда под рукой – и пытался заглушить чувство вины алкоголем. Топил ее до следующего раза.

Было несколько случаев, когда он был слишком груб. Непростительно груб. Помнил, как однажды Сэм случайно уронил банку с гвоздями. Просто потянулся за чем-то, зацепил локтем. И они рассыпались по всему полу. Звенели, подпрыгивали, катились в разные стороны.

Обычно это не было бы проблемой. Мелочь. Мальчишки есть мальчишки – что с них взять. Но в тот день Том был особенно на взводе. Особенно злой на весь мир. Проблемы на чертовой работе. Началось давление сверху. Угрозы. Намеки на то, что лучше бы ему закрыть дело и забыть о нем навсегда.

– Какой же ты неуклюжий! – рявкнул он на сына. – Совсем не можешь быть осторожным? Теперь из-за тебя полчаса придется все собирать по одному гвоздику!

Сэм сжался. Буквально съежился, как будто его ударили по лицу.

– Прости, папа, – голосок его дрогнул, стал совсем тихим. – Я не хотел. Честное слово, не хотел. Я помогу собрать. Мы вместе быстро…

– Не надо твоей помощи! – взорвался Том. – Только еще хуже сделаешь! Только больше насыплешь! Иди наверх и не мешай взрослым людям работать!

Ребенок выбежал из подвала. Том услышал, как он всхлипывает, поднимаясь по лестнице. Как хлопнула дверь. Как наверху заплакал – уже не сдерживаясь, в голос.

А вечером Бриджит устроила мужу разговор. Серьезный разговор.

– Он же ребенок, Том, – в ее голосе звучали усталость и разочарование. – Ему всего шесть лет. Шесть! Он просто хотел провести время с отцом. Он тебя обожает, а ты…

– Я знаю, – мрачно перебил жену Том. Смотрел в пол, не поднимая глаз. – Я понимаю. Я извинюсь перед ним. Обязательно извинюсь.

Но извинения – даже самые искренние – уже не могли стереть боль в детских глазах. Не могли вернуть доверие. Не могли объяснить ребенку, почему папа, который раньше был самым лучшим на свете, вдруг стал чужим и злым.

Теперь, стоя в чужом подвале и вертя в руках недоделанную игрушку, Том чувствовал, как сердце буквально разрывается. От стыда – жгучего, всепоглощающего стыда. И одновременно – от надежды. Глупой, наивной, но такой живой надежды.

Роберт Миллер успел сделать для своего сына намного больше, чем он для Сэма. Намного! Этот подвал был живым свидетельством отцовской любви. Каждый инструмент, аккуратно развешенный на своем месте. Каждый проект – законченный и начатый. Все говорило о времени, проведенном вместе с ребенком. О терпении. О заботе. О том, что значит быть настоящим отцом.

Том представил, как они работали здесь вместе – Роберт и Алан. Как отец объяснял, показывал, направлял маленькие руки. Как они смеялись над неудачами и радовались успехам. Как мальчик тянулся к отцу, а отец всегда – всегда! – находил время для сына.

В отличие от него.

Но у него еще есть шанс все исправить. Должен быть шанс! Сэм растет, взрослеет. И рано или поздно, когда мальчик станет старше, он поймет. Поймет, что настоящий отец – это он, Том. А не этот чертов Ричард.

– Когда Сэм приедет ко мне, – сказал Том вслух. Голос прозвучал неожиданно твердо в мертвой тишине подвала. Уверенно. Как будто он действительно в это верил. – Мы обязательно что-нибудь смастерим здесь. Вместе.

Он почувствовал, как что-то внутри оттаивает, возвращается к жизни.

– Скворечник, как он хотел. Помню, как он просил – глаза горели. Или полочку для его книг – он же много читает. Или что-то совсем особенное. Космический корабль, как у Алана, но еще лучше, еще круче!

Слова лились сами собой, наполняя пустой подвал жизнью, надеждой, планами на будущее.

Он представил – так ярко, что чуть не поверил, что это уже происходит – как Сэм спускается по этой скрипучей лестнице. Осторожно, держась за перила. Как его глаза – те же серьезные глаза – загораются при виде всех этих инструментов, всех этих возможностей. Как он с благоговением обходит мастерскую, касается верстака, рассматривает полки.

«Вау, папа! Это все твое?».

«Наше, сынок. Теперь это все наше».

Как он осторожно, двумя руками, берет молоток – уже не такой маленький, как раньше, уже подросший. Слушает папины объяснения, кивает серьезно, старается запомнить каждое слово. Старается делать все правильно, чтобы не разочаровать отца.

«Папа, а это теперь твоя мастерская?» – спросит мальчик, и в его голосе будет звучать восхищение.

«Наша мастерская, сынок. Теперь мы будем работать здесь вместе. Каждые выходные, каждый раз, когда ты будешь приезжать ко мне».

«А ты научишь меня всему-всему? Как пилить, как сверлить, как красить?»

«Всему, что знаю сам. У нас будет столько времени впереди, столько проектов…»

Том усмехнулся, представив лицо Ричарда, если тот узнает об этих планах. У этого белоручки-бухгалтера наверняка нет мастерской. Да что там – этот офисный планктон максимум может поменять лампочку, да и то, наверное, с инструкцией и вызовом электрика для страховки.

Никто не научит Сэма держать инструменты – правильно, уверенно, без страха. Никто не покажет, как чувствовать дерево под руками, как слышать его, понимать его структуру. Никто не научит создавать что-то настоящее, живое своими руками. Превращать идею в реальность, мечту в осязаемую вещь.

Никто, кроме настоящего отца. Кроме него.

А пока Том может привести эту мастерскую в порядок. Изучить все инструменты, разобраться с каждым приспособлением. Восстановить свои навыки, вспомнить забытые приемы. Может быть, даже докончить космический корабль – в память о мальчике, которого он никогда не знал.

Закончить то, что не успел закончить отец. И показать Сэму, когда тот приедет – а он обязательно приедет! – что значит доводить дело до конца. Что значит держать обещания, данные детям.

Том осторожно поставил игрушку на верстак и огляделся вокруг. Здесь можно начать новую жизнь. Правильную жизнь. Жизнь настоящего отца.

На одном из стеллажей он заметил фотоаппарат в кожаном чехле – дорогую зеркалку. Рядом лежали сменные объективы, светофильтры, складной штатив – полный комплект. Может быть, он научит Сэма и фотографировать тоже. У них будут общие увлечения, общие проекты.

Поднявшись из подвала, Том почувствовал… черт, это было странно. Не угнетение. Не тяжесть. Что-то другое. Что-то похожее на хорошее настроение! Да, там, внизу, в этой полутьме, витали призраки чужого горя. Чужой боли. Чужих несбывшихся надежд. Но теперь это место станет храмом его будущего счастья с сыном. Их общим святилищем. Местом, где они будут создавать новые воспоминания. Лучше прежних. Ярче старых. Настоящие.

Том потер лицо ладонями. Стряхнул с джинсов пыль – в подвале оказалось пыльнее, чем казалось.

На кухне он снова налил себе кофе и сел к окну, прислонившись лбом к прохладному стеклу. За окном мелькнула тень – та самая белка перебралась на другое дерево. По-прежнему настороженно поглядывала на дом. Хвост – пушистый, рыжий – дергался от напряжения.

Том встал. Прошелся по кухне. Заглянул в холодильник. Нужно ехать за продуктами. Составить список. Сделать этот дом пригодным для жизни.

В это время раздался звонок в дверь. Негромкий, деликатный, словно гость не хотел нарушать утреннее спокойствие дома.

Том поставил чашку на столешницу. Замер. Кто может прийти в такое время? В такую рань? Он же здесь никого не знает. Никто не должен знать, что он здесь.

Поднялся из-за кухонного стола медленно. Осторожно. Старые привычки. Всегда проверить, кто за дверью, прежде чем открывать.

Подойдя к входной двери, он заглянул через стеклянные вставки. Увидел миссис Карлсон с подносом в руках. И удивился. Вчера она выглядела как обычная соседка в домашнем халате и потертых тапочках. Сейчас же была одета нарядно. С достоинством. В аккуратное платье – темно-серое, с мелким узором и белый кардиган тонкой вязки. Волосы были уложены в элегантную прическу, которая определенно потребовала времени и усилий. На лице – легкий макияж, подчеркивающий все еще красивые глаза. Серые. Добрые.

А в руках – поднос. На белоснежной салфетке с вышитыми по краям цветочками красовался пирог. Удивительного золотисто-коричневого цвета, от которого поднимался ароматный пар. Запах корицы, печеных яблок, сливочного масла и чего-то еще – может быть, ванили или кардамона – проникал даже через закрытую дверь. Том сглотнул. Когда он последний раз ел домашнюю выпечку?

Он провел рукой по волосам. Посмотрел на себя в зеркало в прихожей – помятая футболка, щетина, усталые глаза. Не очень презентабельный вид для встречи с элегантной пожилой дамой.

– Доброе утро, дорогой Том! – тепло сказала старушка, когда он, наконец, открыл дверь. В ее голосе была такая искренняя радость, словно она встречала любимого внука после долгой разлуки. После годов разлуки. – Принесла вам яблочный пирог. Собственные яблоки, из моего сада – самые последние в этом году, сладкие и сочные. Рецепт передается в нашей семье уже четыре поколения, еще от прабабушки Мэри, которая приехала сюда из Ирландии. С маленьким чемоданом и большой мечтой.

Она улыбнулась, и морщинки у глаз стали глубже. Добрее.

Аромат, который поднимался от пирога, был настолько соблазнительным, что у Тома заурчало в животе. Громко. Неловко. Он понял, что с самого утра ничего не ел, кроме кофе. Но дело было не только в голоде. Этот запах, эта забота, это материнское внимание – все то, чего он был лишен в детстве.

– Элен, это… – Том осекся. Прочистил горло. – Это невероятно мило с вашей стороны. Но вам не стоило так беспокоиться. Вы же меня толком не знаете…

– Ох, глупости! – засмеялась она, и смех был таким теплым, таким материнским, что Том почувствовал, как что-то во льдах внутри него начинает таять. – Никакого беспокойства! Встаю в пять утра всю жизнь – старая привычка. Люблю печь по утрам, когда дом еще спит и можно думать о приятном. А одной старой женщине такой большой пирог не осилить – только талия пострадает.

Она подмигнула, и Том невольно улыбнулся.

Том взял поднос осторожно, чувствуя тепло, которое исходило не только от выпечки, но и от человеческой доброты. Пирог был явно только что из духовки. И весил прилично. Значит, она действительно постаралась. Не поскупилась на начинку.

– Проходите, пожалуйста, – сказал он, отступая от двери. – Будете кофе? У меня отличная кофеварка – правда, не моя, досталась от предыдущего хозяина. От Роберта.

– О, с удовольствием! – Элен вошла в прихожую и огляделась с вниманием, которое свойственно женщинам, привыкшим заботиться о доме. Привыкшим видеть детали. – Как чудесно выглядит! Роберт всегда поддерживал порядок, но теперь здесь чувствуется… как бы это сказать… новая энергия. Дом словно ожил. Проснулся после долгого сна.

Она сняла кардиган, аккуратно повесив его на спинку стула. Провела рукой по столешнице – проверяя чистоту? Или просто из привычки хозяйки.

– Вы очень добры, – пробормотал Том, ставя поднос на стол. – Но я боюсь, что не очень хороший сосед пока. Даже не успел толком обжиться.

– Время, дорогой, время, – Элен села за стол, расправила юбку. – Дом нужно прочувствовать. Понять его характер. У каждого дома есть душа, знаете ли.

Они прошли на кухню, и Том занялся кофеваркой, благодаря судьбу за то, что она оказалась такой простой в управлении. Элен устроилась за столом, и он заметил, как внимательно она его изучает. Не с любопытством сплетницы, а с заботой матери, которая хочет понять, все ли в порядке у ее ребенка.

– Как спалось в первую ночь? – спросила она мягко. – Знаю по опыту – переезд это всегда стресс, а первая ночь в новом доме особенно тяжелая. Все чужое, звуки непривычные…

– Спалось хорошо, – ответил Том, и это была правда. – Тишина здесь удивительная. В городе привык к постоянному шуму – машины, сирены, крики пьяных под окнами. А здесь… как в другом мире.

– Вот именно! Наша улица – это маленький оазис спокойствия. Мы все здесь друг друга знаем, заботимся друг о друге. Как большая семья. – Она взяла чашку и подула на горячую поверхность. – А семья – это самое важное в жизни, правда ведь?

Что-то в ее тоне заставило Тома поднять глаза. Элен смотрела на него с таким пониманием, словно видела насквозь всю его боль.

– У меня была семья, – тихо сказал он, сам удивляясь тому, что делится такими интимными подробностями с практически незнакомым человеком. – Жена, сын. Но я… я все испортил.

– Дорогой мой, – мягко произнесла старушка, и в ее голосе не было ни капли осуждения, только сочувствие. – Жизнь имеет обыкновение испытывать нас на прочность. И не всегда мы проходим эти испытания с честью. Но это не значит, что все потеряно навсегда.

– Мой сын живет теперь с другим мужчиной, – продолжал Том, словно плотину прорвало. – С бухгалтером по имени Ричард. Добропорядочным, надежным, который никогда не напивается и не кричит на детей. Идеальным отчимом.

– А вы думаете, что любовь ребенка к отцу можно заменить добропорядочностью? – Элен наклонилась вперед, и ее глаза были полны мудрости прожитых лет. – Сколько лет вашему сыну?

– Восемь.

– Прекрасный возраст. Как раз тот, когда мальчишке нужен настоящий мужчина рядом, а не просто приличный человек. Кто-то, кто научит его быть сильным, кто покажет, как справляться с трудностями. – Она отхлебнула кофе и кивнула одобрительно. – Отличный кофе. Роберт тоже любил крепкий кофе по утрам.

Том разрезал пирог и подал ей кусочек, взяв себе побольше. Первый укус был откровением – тесто таяло во рту, яблоки были сладкими и ароматными, корица и ваниль создавали идеальную гармонию вкусов. Это была не просто выпечка, это была любовь, материнская забота, воплощенная в еде.

– Боже мой, – пробормотал он с набитым ртом. – Это лучший пирог, который я ел в жизни. Мама никогда не пекла… вообще не готовила особенно.

– Значит, вам не хватало домашней еды, домашнего тепла, – заключила Элен с пониманием. – Мужчинам это нужно больше, чем они сами понимают. Дом – это не просто место, где спишь. Это место, где тебя ждут, где о тебе заботятся, где всегда найдется горячий ужин и доброе слово.

Они ели пирог и пили кофе, и Том чувствовал, как впервые за многие месяцы внутри него разливается что-то похожее на покой. Элен рассказывала о соседях, о жизни улицы, о смене времен года в этих краях, но делала это так, что не было ощущения пустой болтовни. Каждое ее слово было пропитано заботой и желанием помочь ему освоиться.

– А что касается вашего сына, – сказала она, когда разговор естественным образом вернулся к семье, – то никогда не поздно начать все заново. Дети прощают родителям намного больше, чем мы думаем. Главное – показать, что ты изменился, что готов быть лучше.

– Но как? – Том отложил вилку и посмотрел на нее с отчаянием. – Бриджит не разрешает мне видеться с Сэмом чаще раза в месяц, и то под присмотром социального работника. Она считает меня опасным для ребенка.

– А вы опасны?

Вопрос прозвучал мягко, без обвинения, но заставил Тома честно взглянуть на себя.

– Нет, – сказал он после паузы. – То есть, я никогда не поднимал руку на сына. Никогда. Да и не смог бы. Просто… пил больше, чем следовало. И был раздражительным. И не уделял ему достаточно времени.

– Значит, проблемы решаемые, – спокойно заключила Элен. – С алкоголем можно справиться, раздражительность лечится, а время… времени у вас теперь хоть отбавляй. Дом большой, место хватит и для мальчика. У вас есть планы, как обустроиться?

– Пока нет, – честно признался Том. – Думал сначала освоиться, потом искать работу. Может быть, частным детективом или охранником. А в подвале есть отличная мастерская – можно заняться столярным делом. Я люблю работать руками.

Глаза Элен загорелись.

– Вот видите! У мальчишек в восемь лет руки чешутся что-то мастерить, строить, создавать. А этот ваш Ричард… – она презрительно сморщила нос, – небось, гвоздь забить не умеет. Когда Сэм приедет к вам, он будет в восторге от мастерской.

– Если приедет, – мрачно поправил Том.

– Приедет, – твердо сказала Элен. – Сердце подсказывает. Но сначала вам нужно показать всем – и бывшей жене, и судье, и себе самому – что вы действительно изменились. Это дом поможет вам в этом.

– Дом?

– Конечно! – Она широко жестикулировала, показывая вокруг. – Посмотрите, какое место! Спокойное, красивое, подходящее для семейной жизни. Хорошие соседи, отличные школы рядом, безопасный район. Любой судья увидит, что вы серьезно относитесь к отцовству, если подготовили такой дом для сына.

– Я об этом не думал…

– А я думаю обо всем, – улыбнулась Элен. – Годы жизни кое-чему научили. И знаете что? Как только вы будете готовы – а я чувствую, что это произойдет скоро – я помогу вам с ремонтом. Кое-что нужно освежить, кое-где подкрасить. Комната для мальчика требует особого подхода. Нужно сделать так, чтобы он почувствовал себя как дома с первого взгляда.

Том почувствовал, как горло сжимается от благодарности.

– Элен, почему вы так добры ко мне? Вы же меня совсем не знаете.

Старушка помолчала, разглядывая свои руки – узловатые, с возрастными пятнами, но все еще умелые и сильные.

– У меня никогда не было детей, – тихо сказала она. – Гарольд и я пытались много лет, но не получилось. А потом решили, что все соседские дети будут немножко нашими. Я пекла пироги для дней рождения, лечила разбитые коленки, выслушивала детские секреты. – Она подняла глаза и посмотрела на Тома с нежностью. – А теперь я вижу взрослого мужчину, который страдает, как страдает ребенок. И материнский инстинкт никуда не делся, несмотря на возраст.

– Я не привык, чтобы обо мне заботились, – признался Том, и голос дрогнул. – Моя мать… она была не такая, как вы. Совсем не такая.

– Расскажите, – мягко попросила Элен. – Иногда полезно выговориться.

И Том рассказал. Впервые в жизни рассказал другому человеку о матери, об алкоголизме, о побоях, об отце, который сбежал. О том, как он вырос, не зная материнской любви, не понимая, что такое семейное тепло. О том, как пытался создать семью, но не знал, как быть мужем и отцом, потому что не видел примеров.

Элен слушала молча, не перебивая, не осуждая. Время от времени кивала, а когда он рассказал об особенно тяжелых моментах детства, ее глаза наполнились слезами.

– Бедный мальчик, – прошептала она, когда он закончил. – Бедный, бедный мальчик. Как же вам было тяжело…

– Я думал, это нормально, – сказал Том. – Пока не начал ходить в гости к одноклассникам и не увидел, как живут другие семьи. Как их обнимают матери, как отцы с ними играют…

– И поэтому вы стали полицейским? – догадалась Элен. – Хотели защищать других от того, что пережили сами?

– Наверное. Хотя осознал это не сразу. – Том допил остывший кофе. – Но в итоге не смог защитить никого. Ни того мальчика, чье убийство не раскрыл, ни собственного сына от своих срывов.

– Дорогой мой, – Элен протянула руку и накрыла его ладонь своей. Кожа была теплой, мягкой. – Вы защитили множество людей. А что касается вашего сына… еще не поздно все исправить. Дети чувствуют искренность. Если вы покажете Сэму, что действительно изменились, он это поймет.

– А как показать? Он же меня почти не видит…

– Начните с письма, – предложила Элен. – Простого, честного письма, где расскажете, как скучаете, как хотите быть лучшим отцом. Пошлите фотографии дома, его будущей комнаты, мастерской в подвале. Пусть мальчик увидит, что у него есть место в вашей новой жизни.

– Бриджит может не дать ему письмо…

– А может и дать. Материнское сердце тоже знает, что ребенку нужен отец. Попробуйте. – Элен встала из-за стола. – А теперь мне пора. У меня сегодня визит к врачу. Но помните – я всегда рядом. Если что-то понадобится, даже если просто захочется поговорить – стучите в дверь. Или звоните, номер телефона оставлю на холодильнике.

Она достала из сумочки листочек и написала на нем номер красивым старомодным аккуратным почерком.

– И еще, – добавила она, прикрепляя записку магнитиком к холодильнику. – Не торопитесь с работой. Дайте себе время освоиться, привести мысли в порядок. У вас наверняка есть сбережения, а здесь жизнь недорогая. А когда решите заняться домом – обращайтесь. Я знаю всех хороших мастеров в округе, а кое-что мы сможем сделать и сами.

– Сами?

– А как же! – Элен рассмеялась. – Сорок лет замужества за мастером на все руки кое-чему научили. Обои поклеить, стены покрасить, плитку положить – пара пустяков. Главное – желание и хорошая компания.

– Элен, – сказал Том, провожая ее к двери. – Спасибо. За пирог, за разговор, за… за то, что вы есть.

– Ерунда, дорогой. – Она поцеловала его в щеку, и этот поцелуй был таким материнским, таким нежным, что у Тома подкосились ноги. – Добро пожаловать в семью, Том. Настоящую семью.

Когда она ушла, Том остался стоять в прихожей, прижимая руку к щеке, которую она поцеловала. Впервые в жизни он понял, что значит материнская любовь. И впервые за многие месяцы поверил, что, может быть, у него действительно есть шанс все исправить.

Около полудня – когда Том уже успел проклясть часть содержимого коробок и теперь стоял посреди спальни, держа в руках мятую рубашку и пытаясь решить, стоит ли ее вообще вешать или лучше сразу выбросить – снова раздался звонок в дверь.

На этот раз не короткий, вежливый сигнал, как у Элен. Нет. Целая трель. Настойчивая. Словно кто-то решил исполнить какую-то композицию на его дверном звонке.

– Черт, – пробормотал Том, бросая рубашку на кровать. – Да кто еще?

Спустившись вниз – и снова чертыхнувшись, споткнувшись о коробку с книгами, которую забыл убрать с лестницы – он увидел через стеклянную вставку двери молодую пару.

Высокий худощавый мужчина в дорогих очках и клетчатой рубашке. Рядом с ним – темноволосая женщина в ярком летнем платье, которое совершенно не подходило для октябрьской погоды за окном.

Том открыл дверь.

– Том! – воскликнула женщина таким тоном, словно они были закадычными друзьями, которые не виделись лет десять. – Дорогой наш новый сосед!

«Дорогой сосед?». Том поднял бровь.

– Добро пожаловать в наш маленький райский уголок! – продолжила она, сияя улыбкой, которая могла бы осветить половину города. – Мы – Дженсены! Кэтрин и Майкл! Живем напротив, в доме с голубыми ставнями!

В руках у нее была плетеная корзинка из светлой лозы, перевязанная желтой атласной лентой, словно подарок на день рождения. А Майкл держал бутылку вина в подарочной упаковке – такой дорогой, что Том мысленно присвистнул.

– Мы принесли вам традиционное приветствие новых соседей! – широко улыбнулась Кэтрин.

«Традиционное приветствие?».

Том мысленно усмехнулся. Горько так. Потому что за все свои годы, за все эти переезды из дыры в дыру, из города в город никто никогда не встречал его с традиционными приветствиями. Никаких тебе улыбочек. Никаких «добро пожаловать в район». Никаких соседских пирогов и чашечки чая на дорожку.

Вот и в той съемной квартирке. На самой окраине Чикаго – там, где даже собаки ходят понурые и злые. Встретили его по-особенному. Как полагается в таких местах.

Буквально через пару часов. Том только-только занес последнюю коробку со своим нехитрым скарбом – как в подъезде объявились двое. Словно из воздуха материализовались. Или из канализации – по запаху больше на второе походило.

Один высокий и худощавый. Нервный тик в уголке левого глаза – дерг-дерг-дерг, как сломанная игрушка. Второй приземистый, широкий как шкаф. С татуировкой на виске – какая-то криво набитая паутина или звезда. Хрен разберешь.

Классическая парочка отморозков. Местный приветственный комитет, мать его.

– Эй, новенький, – протянул высокий, блокируя проход к лестнице. Встал так, чтобы никуда не пройти. – Надо же познакомиться с соседями. Внести, так сказать, свой посильный вклад в общественную кассу. В фонд добрососедства.

Приземистый молча достал складной нож. Щелкнул лезвием – металл противно звякнул в тишине подъезда. Видимо, считал, что этого вполне достаточно для убедительности. Немногословный тип.

Том оценил ситуацию за секунду. Может, даже быстрее. Узкий подъезд – негде развернуться. Никого из жильцов поблизости. Парни явно не в первый раз этим занимаются. Слишком уверенно себя держат. Слишком спокойно. Отработанная схема.

– Сколько обычно берете? – спокойно поинтересовался Том, делая вид, что лезет за бумажником. – У меня не так много наличных, но…

– Для начала сотня сойдет, – оскалился высокий, тик задергался еще сильнее.

Вместо кошелька Том резко – молниеносно – выбросил левую руку вперед. Захватил запястье с ножом железной хваткой и рванул на себя, одновременно нанося правой короткий, но мощный удар в солнечное сплетение приземистого. Туда, где дыхание живет.

Тот согнулся пополам, как его перочинный ножик.

Не дав опомниться – ни секунды передышки – Том развернулся к высокому и всей силой врезал локтем в лицо. Прямо в нос. Хруст сломанного хряща эхом разнесся по подъезду. Мерзкий, влажный звук. А из носа веером, фонтаном брызнула кровь.

Приземистый попытался выпрямиться, отдышаться. Но получил боковой удар в челюсть. Точно в нужное место. Два зуба – передних, белых – вылетели, звякнув о почтовые ящики.

– Традиционное приветствие получили? – поинтересовался Том. – Теперь проваливайте. И быстро. Пока я не решил познакомить вас с остальными соседями. Через окно третьего этажа.

Парочка, кряхтя и сплевывая кровь, поспешно ретировалась. Высокий придерживал разбитый нос, приземистый что-то бормотал беззубым ртом.

А в Детройте…

О, в Детройтской квартире «приветствие» было еще более колоритным. Еще более запоминающимся. Том только-только закончил разбирать вещи после очередного переезда – опять коробки, опять этот унылый ритуал обживания нового места – и решил сходить в ближайший магазин. За продуктами. За хлебом и молоком. За нормальной едой вместо дорожного фастфуда.

Открыл дверь. И чуть не наступил на распростертое тело.

Мужик лет тридцати лежал прямо у порога. В луже собственной мочи – резкий, кислый запах ударил в ноздри. Грязные джинсы в пятнах, засаленная куртка цвета неопределенности, босые ноги с черными ногтями. Глаза закатились так, что видны только белки. Изо рта – желтоватая пена.

Рядом валялся использованный шприц. И обгоревшая ложка. И кусочек резинового жгута.

Джентльменский набор.

Том присел на корточки, проверил пульс на шее – слабый, неровный, но есть. Еще жив, значит. Зрачки расширены до предела, как черные дыры. Дыхание прерывистое, хриплое. Классическая передозировка. Причем серьезная – парень уже одной ногой там.

– Ну и добро пожаловать в новый дом, – пробормотал тогда Том, доставая телефон и набирая номер скорой.

Проходящие соседи помогать не торопились. Даже не останавливались. Видать, картина для них привычная. Обыденная. Как утренний кофе или вечерние новости.

Вот такими были его «традиционные приветствия» в новых местах. Практически всегда. Практически без исключений.

Никаких тебе цветов. Никаких пирогов. Только кровь, наркота и равнодушие.

Кэтрин была хорошенькой женщиной – это надо было признать. Лет тридцати, не больше. Короткие темные волосы, подстриженные в модную асимметричную стрижку, которую делают в дорогих салонах. Выразительные глаза, которые буквально искрились от восторга. Легкая блузка, небрежно наброшенная на плечи.

И это летнее платье в черный горошек. В октябре! Когда за окном моросил мерзкий дождь, и воздух был такой сырой, что хотелось закутаться в три свитера.