Читать книгу Украденные Лица - - Страница 4

Он всегда просыпался по звуку, которого не существовало. Привычка техники: услышать сбой до того, как он случится. В стерильном утре, когда Сеть включала свет на одинаковых процентах мощности, Каэль уловил микросекунду между двумя импульсами в стенном узле. Тонкая трещина, как шов на стекле. Или как линия разреза на ткани, прежде чем нож вошёл.

Он открыл глаза и посмотрел на потолок. На бесшовной панели была едва заметная пыль – не здесь, конечно, а в памяти. Пыль из тех машинных залов, где воздух пах медью и вялым озоном, где он провёл годы, докручивая параметры, отрезая чужие прошлые жизни по спецификации. Это были сорняки памяти – мелкие, липкие комья, которые обвивали всё, к чему прикасался.

Сеть поздоровалась голосом, который не имел пола, не имел возраста, не имел права на ошибку.

– Уровень бодрствования: стабилен. Режим: рабочий. Пульс – в норме. Доброе утро, гражданин Роу.

Он промолчал, и Сеть приняла молчание за согласие. Это всегда было их договорённостью: он делает вид, что слушает; она делает вид, что заботится.

Перед ним стояла кружка с водой, закрытая крышкой с маркером. Воде не разрешалось быть вкусной. Вкус – это риск. Он пил осторожно и подумал, что в другой жизни у воды был вкус дождя, ударившегося о железную крышу дома в квартале, который снесли задолго до того, как он поступил в техцентры. Эта мысль не принадлежала ему – или принадлежала, но задолго до того, как к ней приписали предупреждающие флажки.

Протокол утра появился на стене:

[Предписание Сети 4.12.19/Ω]

– Калибровка блока С-13, сектор обслуживания 7.

– Проверка каналов ретрансляции, задержки до 19 мс.

– Контроль корректности записи процедур обнуления. Отчёт в 17:00.

Список был одинаков почти каждый день, но сегодня рядом с третьим пунктом горела едва заметная точка. Красная, тусклая, как отсвет через ткань. Такой оттенок, который программисты называли «спящим тревожным».

Красный цвет – не для граждан. Красный – для людей, которые знали, что подсистемы имеют привычку «мечтать».

Он оделся – так, как одеваются люди с записью о дисциплине в деле: нейтральная куртка, штаны с карманами, в карманах – пустота. Он не носил ничего лишнего: ни бумажек, ни ниток воспоминаний. Но под подкладкой левого рукава была короткая, жесткая зашивка – узкая полоска полимерной плёнки, которую он таскал уже год. Она была пустой, чистой. Он держал чистоту в кармане, как талисман. Ну да.

На выходе из блока его встретила привычная тишина коридора – гул колец вентиляции, равномерное дыхание стен. И люди – прозрачные, как тени, движущиеся в одинаковых шагах. Он кивнул женщине с соседнего уровня – не помнил её имени, но помнил её шаг: осторожный, как шаг человека, перелезающего через проволоку. Потом – лифт вниз.

Сектор обслуживания 7 всегда пах горячим пластиком. Пах, хотя воздух фильтровали так, что даже запахи были предписаны. Он шагнул в узел, где располагались ретрансляторы – белые ребра в полумраке, мигалки ровного зелёного. В центре – консоль, с которой можно было вытащить любую резонансную историю, любую запись обнуления, если знать, как не оставить следов в журнале.

Он знал. Когда-то он был лучше других в искусстве пропадать между строк.

– Роу, – сказал диспетчер. Голос пришёл без лица, с потолка, из распред шкафа, из самого каркаса. – Тебе отмечен С-13. Там задержка прыгает. И отчёт по обнулениям… новый формат. Не перепутай.

– Не перепутаю, – сказал он. Голосу это не было нужно, но людям рядом – да. Они любили, когда все отвечают. Формы вежливости – как заклинания.

На С-13 задержка правда прыгала – с 12 до 18 миллисекунд, потом на мгновение до 23, потом возвращалась на 19, как будто стыдилась. Каэль снял защитную панель, засунул руку в тёплое нутро, нащупал жгут. Пальцы вспомнили то, что они знали раньше, чем Сеть стала тем, чем стала. Он подключился.

Пульс сети лёг на его нервную систему, как чужая кровь, и на секунду его качнуло. В этой качке – кадры, как вспышки: лестница на одиннадцатый ярус, руки, тянущие кабель, чей-то смех. Не его. Или его. Ненадёжность – это теперь свойство правды.

Он подтянул резонанс, согнал лаг и встал. Экран выдал утешительный зелёный. Он взялся за журнал.

Новый формат отчёта был чудно напыщен: «Верифицирующие подписи», «якоря достоверности», «индексы подтверждения» – риторика вместо инженерии. Но он уже знал, к чему ведут такие украшения. Когда система начинает оправдываться терминами, значит, она где-то врёт. И хочет, чтобы ей верили красиво.

Он пролистал записи обнулений. Каждое обнуление – это пакет с метаданными, холодный и обезличенный. Время. Канал. Категория. Основание. Ответственный. В конце – «контроль сохранности новой линии». Живой человек в этом тексте присутствовал как переменная «субъект», и пределы вмешательства определялись полями, выверенными комитетами. Если бы смерть могла быть математическим ожиданием, она была бы записана так же.

Запись с пометкой «НЗ» – нестандартная зона – стояла отдельной строкой, дома на улице, которую снесли. Он ткнул её не глазами, кожей.

В метаданных – дата, замазанная белым, как старая фотография, которую пытались осветлить и испортили. Под слоем таблицы, под вежливым интерфейсом – зерно. Он провёл ногтем – в переносном смысле – и царапнул текстуру.

Всплыло имя. Веда Ор.

Он не стал удивляться – это было бы слишком прямолинейно для человека, который двадцать раз видел, как имена вылезают из протокола, как рыбы выскакивают из сетей, только чтобы упасть обратно в воду. Он лишь отметил: совпадение редко бывает одиночеством.

Строка прокрутилась. Дата – «Ночь перед Заплатой».

Это словосочетание всегда резало, как оговорка, которую никто не исправил. Заплата – так называли рутинный массовый коррекционный цикл, когда Сеть выравнивала статистику чувства. Закрывала щели, обрезала торчащие нитки. На их сленге это было – «подшить день». Заплата – грубо, честно. Одно время он шутил, что мир ходит в старых штанах.

Он тронул лог «Ночи перед Заплатой», и интерфейс не сопротивлялся – как будто хотел, чтобы он увидел. Или как будто ему были уже готовы предъявить планы. Он видел записи трафика, увидел врезки локальных сеток, тонкие капилляры уличных передатчиков. Там, на уровне подвала, кто-то гонял открытую волну. Нерегламентный канал. На частоте, которая старше многих хабов.

Пакет содержал и фрагмент – звуковой, короткий. Он вставил локальный буфер между ним и системой, как делают хирурги, когда вытаскивают из тела косточку: осторожно, без крови.

Звук был пустячным. Шорох, записанный на старом устройстве. Женский голос, едва слышный, тихо произнёс: «Не забудь запах хлеба».

Сеть промолчала. Он тоже.

Потом он рассмеялся – без звука, через нос, как человек, который нашёл в идеальном потолке трещину и не знает, радоваться или приклеить. Он убрал фрагмент в локальный резерв, оставив в протоколе пустую оболочку. На случай, если кто-то захочет посмотреть. Протоколы любят смотреть сами на себя.

На дисплее мигнула ещё одна строка – правая, с верхним оттенком серого: «Рекомендация: направить запись в Центр Верификации». Он открыл окно, закрыл окно. Лишняя вежливость – это провокация. Он просто продолжил работу.

К полудню в сектор вкатился Торин Кай – живой, как ошибка. Он появился в дверях, неосторожный, быстрый, как человек, у которого нет подписанной инструкции на каждый шаг. На нём было пальто, в котором можно было спрятать целый день. Он улыбался, как будто где-то в магазине жизни ему сделали скидку.

– Только не говори, что пришёл чинить, – сказал Каэль, не отрывая взгляд от панели.

– Пришёл напомнить, что мир за дверью есть, – сказал Торин. – Там продают еду, которую не протоколируют. И новости, которые ничего не решают.

– Тогда не задерживайся, – сказал Каэль. – Сканеры в коридоре давно скучают по тёмным фазам.

– Скучать – это хорошо. Значит, живые, – сказал Торин и сел на край стойки, как на подоконник. – Мне сказали, у вас лаги. И новый формат отчётов. Это как новый язык для старой лжи?

– Это как новый дизайн для старой двери, которая ведёт в тот же коридор, – сказал Каэль. – Но нам за это платят. И за то, чтобы мы молчали.

– Я не молчу, – сказал Торин. – Слова – моя валюта. А у тебя что?

– Миллисекунды, – сказал Каэль. – И привычка слушать то, что не звучит.

Торин вскинул бровь. Он слышал в голосе Каэля тот лёгкий перекос, который бывает у людей, нащупавших лишнюю нитку в ткани. Торин не был инженером, но он был авантюристом: чувствовал воздух там, где другие замеряют.

– Будет сегодня встреча, – сказал он, и слова упали между ними, тёмные, как монеты. – Неразмеченная. Там будут читать. Не меня. Другую. И ещё – человек с таким именем, которое тебе понравится.

– Мне давно не нравятся имена, – сказал Каэль. – Они состоят из букв, а буквы у нас под налогом.

– Налог можно не платить, если знаешь, как прятать, – сказал Торин. – У Веды это получается.

Он сказал это просто. Имя прилегло к комнате и не вызвало сигнала. Сканеры не любят простоты – она кажется им шумом.

– Веда Ор? – спросил Каэль.

Торин не удивился. Он умел не удивляться. Это качество ценили курьеры: удивление – лишняя морщина на поверхности.

– Вижу, твои милые отчёты умеют выбрасывать подарки, – сказал он. – Или ты умеешь их вытягивать.

– Я умею немножко делать вид, что на меня не смотрят, пока я смотрю, – сказал Каэль. – Где и когда?

– Не здесь и не сейчас, – сказал Торин. – Ты же знаешь, как это делается. Вечером. В районе, который больше не должен существовать. Там, где раньше пахло хлебом.

Слова «запах хлеба» встали рядом с фрагментом, как две молекулы, соединившиеся в цепочку. Каэль не кивнул. Просто посмотрел на панель, как на окно, за которым дождь. Он записал себе не время – ритм. Ритм города, который в определённый час замедляет шаги, и в эти замедления можно проскользнуть.

Торин ушёл легко. Он умел оставлять после себя воздух чуть теплее.

К четырём дня система попросила отчёт. Она всегда просила отчёт. Каэль отправил корректный файл, красивый, как умерший. В нём были все подписи, индексы, якоря. Не было запаха хлеба. Сеть сказала: «Принято».

Он стоял у окна. В их домах окна – это экраны, но иногда они открывали в город настоящий свет. Сегодня был один из таких дней. Сеть делала жесты доброты – иногда, чтобы напомнить, кто добрее. Он смотрел на линии домов, ровные, синхронные, и думал, что синхронность – это не ритм, это его маска.

Ему было тридцать пять, и он чувствовал не возраст, а количество переписанных фрагментов. Он вспоминал – не события, а швы. Как после операций: ты помнишь не нож, а рубец.

Вечер пришёл, как тихий приказ. Он выключил консоли, прошёл по коридору, где камеры не моргали. Они и не должны были. Он шагнул в лифт, спустился на уровень, который технически отсутствовал. Существуют этажи, которые забыли указать в схеме. Существует память, которую забыли стереть.

Внизу воздух был плотнее. Старые трубы выдавали возраст городу. Плитка пола была неровной, как карта местности, которую рисовали в разные годы разными людьми. Здесь слышались звуки, на которые сверху накладывали фильтр. Смех – теневой, неофициальный. Шёпоты. Шуршание распечаток, которых не должно быть. И запах. Запах хлеба – не свежего, но всё ещё тёплого в воспоминании.

Его встретили не люди – паузы между ними. Он шел с Торином, который уже не улыбался – внизу он становился частью инфраструктуры. Они свернули в арку, где серый свет срезал углы и делал лица плоскими. Там была группа – человек десять. Он узнал двоих. Остальным не хотелось давать имена, чтобы не уронить их на пол.

Мужчина в темной куртке, с короткими волосами, говорил, не повышая голоса. В голосе – лёгкая хрипотца, как если бы слова прошли через сеть и вернулись. Он стоял у стены, где мелом было написано «Память – не сервис».

– Мы не встретимся второй раз в этом составе, – сказала он. – Поэтому слушайте точно. У нас есть окно – перед следующей Заплатой, – короткое, как вдох. Мы не устраиваем шум. Мы вносим разлад – полтона, недоучёт. Мы позволяем городу вспомнить что-то, что нельзя выровнять статистикой. Я не даю обещаний. Я даю инструкции.

Он говорил, как человек, который знает: внизу нет героев. Есть только люди, которые сделали что могли.

Имя пришло позже, когда Торин кивнул ему и сказал вполголоса: «Веда».

Он повернулся и посмотрел на Каэля так, как инженеры смотрят на схему, где не хватает трёх соединений. Не оценивающе, не мягко – профессионально. Это оказалось уважительнее любых приветствий.

– Ты – техник? – спросила он.

– Я – дырка в журнале, – сказал он. – Иногда полезная.

– Нам нужно две, – сказал Веда. – Одна – чтобы провести. Другая – чтобы вернуться.

Он не спросил, что именно нужно провести. В подобных комнатах смысл всегда был компактнее слов.

Они сдвинулись к столу, на котором лежали листы. Бумага – как оружие. На листах – схемы локальных сеток, привязки частот, карты задержек. Кто-то выкраивал их по ночам из жизни и принёс сюда, как хлеб.

Веда объяснял быстро, по делу. Ничего романтического. Они планировали вмешательство в регистр подавления – не взрыв, не лозунг. Лёгкое отклонение. Чтобы в момент следующей Заплаты несколько блоков, разбросанных по городу, получили не то, что предполагалось. Не тот стандартный набор коррекции, а пустоту. Пустота – страшнее ошибки. Когда машина не получает команды, в ней просыпается то, чего не проектировали – инерция. В инерции иногда можно услышать себя.

– Это – не освобождение, – сказал Веда. – Это – шанс услышать. Этого достаточно, чтобы кто-то поднял голову и спросил: что это было? Иногда этого достаточно, чтобы другой усмехнулся. И двое – это уже сеть. Даже в мире, который так ненавидит сети, как наш.

Он слушал и думал о миллисекундах. О том, как иногда полшага задержки способно перевернуть смысл. Он думал о том, что его руки помнят – тёплые нутра механизмов. И о том, как он держит в рукаве чистую плёнку, как будто это амулет от собственной забвенности.

– Что от меня? – спросил он.

– Три вещи, – сказал Веда. – Список адресов, которые вы обслуживаете. Не список – паттерн. Где ты чувствуешь слабые места. Второе – точка доступа, которая в отчётах не существует. Третье – твоё присутствие ночью, когда у тебя будет хороший повод не спать.

Он кивнул. Слова были лёгкими, как будто они обсуждают доставку мебели. Так легче.

Кто-то на заднем плане читал стих – тихо, чтобы не перезабить голоса. Слова падали, как кусочки стекла: «Мы – пропуски на карте / Мы – дырки в чужих швах / Мы – дерево, у которого отняли кольца / Но оно всё равно растёт вниз, ищет воду». Он подумал о Мире Ним – он знал, по слухам, уличную поэтессу, чьи строки иногда прорывались сквозь фильтры, как сорняки через асфальт. Здесь её не было. Но её голос умел жить сам по себе.

В перерыве между обсуждениями к нему подошёл человек, которого он не хотел знать, но уже знал по виду – Жанис Варо, администратор жилмассива. Казённая осанка, сдержанный взгляд. Такие люди всегда стояли на щите слева – не за, не против. За порядок, который и их держит.

– Вы понимаете, – сказал Жанис, – что если они поймают, вы будете не нарушителем протокола, а болезнью? Болезни у нас лечат.

– Я понимаю, – сказал Каэль. – Я давно живу на терапии. Просто иногда лекарства не работают.

Жанис смотрел долго, как будто пытался визировать его присутствие. Потом кивнул – едва ли не себе – и отошёл.

Веда вернулся к столу. Он положил перед ним короткую записку. Чужой почерк, не её.

– Это от Леи Марен, – сказала он. – Ты её не знаешь, но она уже знает тебя.

Имя ударило тихо. Лея Марен – архивистка. Каэль помнил выцветшее лицо на пропуске где-то в голове – из тех дней, когда имена двигались рядом с работой. Тихая. Методичная. Такой можно доверить нитку и быть уверенным, что она не потеряет её по дороге.

– Она нашла фрагмент, – сказал Веда. – Не трогала отчёт. Спрятала. В нём – детский голос и хлеб. Она сделала выбор, который невозможно вставить в отчёт.

Он взял записку. На ней было три строки: «С-13. Ночь перед Заплатой. Не отдавай на вычитку». Буквы были ровными. Ровности доверяют. Ровность в этом мире – редкость, которая не давит.

– Если мы сорвёмся, – сказал Веда, – Лея станет следующей мишенью. Если нет – она станет началом.

Он держал записку, как держат ледяное – чтобы не растопить. Он не был героем. Он был техником. Но и этому миру нужны люди, которые умеют снимать панель без скрипа.

Они разошлись тихо, как пришли. Вдали завыла сирена – не реальная, привычная учебная. Звук пролетел по туннелю, как птица, и исчез. Они стояли ещё секунду – те, кто остался, – и смотрели друг на друга, как на отражения в запотевшем стекле. Потом каждый ушёл к своему собственному «выключателю».

На поверхности ночь была вязкой. Сеть приглушала лампы, как будто хотела дать городу поспать. Каэль шёл, не думая о том, что за ним могут идти. Паранойя – это роскошь. Он прислушивался к тем самым неслышимым звукам, которые будят его утром. Дома стенали минимальным током. Транспорт плавно дыхал. В этих дыханиях можно было различить слова, если знать язык машин.

Дома он не включил свет. Открыл рукав, достал чистую плёнку. Положил рядом записку Леи. Плёнка – как пустой лист, записка – как начало. Он мог бы записать фрагмент – «не забудь запах хлеба» – на плёнку. Мог бы унести его через любые сканеры. Пока чистота плёнки была чистотой. Но если он сделает это сейчас, он проснётся уже другим человеком. Иногда выбор – это не действовать.

Он закрыл глаза.

Ему снилось, что он снова в зале с ребрами ретрансляторов. Что зелёные лампы моргают в унисон, а одна – нет. Он подходит, прислоняется ухом. Лампа поёт ему: «не забудь». Он просыпается, и темнота говорит то же самое.

Утро пришло без добрых слов. Сеть привычно спросила про пульс. Он ответил молчанием, которое вписали в графу «согласие». Он пошёл на работу. И сделал ровно то, что обещал: нашёл в схеме слабые места – не точки, а привычки. Запомнил паттерн. Сполз на уровень, которого нет в документах, и поставил для Веды дверь там, где Сеть видела стену. И, уходя, оставил дверь приоткрытой на толщину полимера – на толщину его плёнки.

К вечеру он написал Веде три символа, которые ничего не значили, если не знать, где смотреть: “◊19». В их договоре это значило: задержка готова, окно – девятнадцать минут. Этого хватит. Или вообще ничего не изменит. Иногда разница между «хватит» и «ничего» укладывается в одну человеческую жизнь.

Он не думал о том, чем заплатит. И думал – всё время – о том, что когда мир шьёт себе новые заплаты, кому-то обязательно режут кожу.

В это время, в другом конце города, наверху, где пахло чистыми фильтрами, Лея Марен открыла поле – пустое и ровное – и написала: «Я не отдам на вычитку». Слова легли, как ножи на столе.

Каэль смотрел на свою плёнку – по-прежнему чистую – и понимал, что чистота – это тоже выбор. И что иногда самое опасное – это не действие, а то, что ты оставляешь незаписанным.

Он положил плёнку обратно в рукав. Закрыл шов. Вышел в коридор. И услышал – наконец-то явственно – треск в стене. Не сбой. Треск. Как будто где-то глубоко ткань начинала расходиться, готовясь к большой, неловкой, но честной заплате, которую уже никто не сможет пришить ровно.

[Вставка. Сеть/Лента: 07:58]

– Уведомление: плановый цикл коррекции «Заплата/Город-3» перенесён. Технические причины. Служба признательна за понимание. Ничего необычного.

Он улыбнулся так, как улыбаются люди, которые слышали эти слова много раз и каждый раз собирали из них новый смысл. В переносе срока всегда больше человеческого, чем в любом объяснении. Перенос – это трещина. В трещины прорастают корни.

На дисплее в секторе обслуживания 7 зелёные лампы мигали ровно. Но одна – на самом краю – мигнула с задержкой. На одну, чёртову, миллисекунду. Этого хватило, чтобы Каэль почувствовал: он присутствует.

Он вставил руки в тёплое нутро блока, как в карман. И вслушался. Где-то на нижних частотах шёл шёпот. Детский голос. И запах хлеба, который нельзя протоколировать. Он улыбнулся, не поднимая головы, – и это была его маленькая, страшная победа.

Вечером он встретит Веду. Завтра – будет новая строка в отчёте. А послезавтра – может быть, «Ночь Расплывшегося Света». Может быть, нет. Важно другое: ткань наконец скрипнула.

И если скрип слышен одному – значит, запомнят двое.

Он выключил монитор, но не отстранил ладонь. Металл отдавал остаточным теплом, как живая кожа после короткого объятия. В этом тепле было что-то верное, как обещание, которое никто не давал, но оба поняли.

В коридоре пахло сухим пластиком, пылью и далёкой канализацией – вечно недотянутой артерией города. Свет полосами ложился на пол, делая вид, что делит пространство на безопасное и остальное. Каэль шагнул в остальное.

Сектор 7 тянулся, как сон после тревоги: одинаковые двери, одинаковые пиктограммы, одинаковые точки камер, которые будто мигали, а будто и нет. На повороте его догнал шум – не треск, а мягкое прокручивание чего-то, что не должно было крутиться. Важно было не ускоряться. Важно было идти так, будто у тебя есть время, а у времени – нет тебя.

– Ты слышал? – спросил голос из стены. Тот самый, детский, на нижних частотах, с хрипотцой, как от невидимой простуды.

– Я слышу, – ответил он. – А ты?

– Я помню. Но это не одно и то же.

Он остановился. На уровне пола – технологический люк, до которого обычно не дотягиваются глаза. Кромка слегка выпирала, будто её кто-то потянул изнутри и передумал. Каэль присел на корточки, провёл пальцами по стыку. Подушечки нашли заусенец, и тот отозвался дрожью – короткой, как смех, который решил не становиться смехом.

– Ты можешь говорить громче? – тихо спросил он.

– Нет. Если громче – меня услышат те, кто не помнит.

– И что тогда?

– Тогда они начнут записывать. А от записанного ничего не растёт.

Он усмехнулся, не поднимая глаз. Где-то в глубине люка пахнуло влажной глиной – запахом, который системе неоткуда знать. Он коснулся контактов, нащупал шину, которая шла не туда, куда должна. Перемычка? Или корень? Пальцы легли на неё, и шёпот стал теплее.

– Веда будет в восемь, – сказал он в люк. – И принесёт хлеб. Настоящий. Не тот, что мы помним, а тот, что теперь есть.

– Я не ем, – ответил голос. – Но ты съешь за меня. И расскажешь, как это – когда крошки прилипают к пальцам.

– Расскажу.

Он поднялся и пошёл дальше. Коридор споткнулся о развилку: вправо – стекло, влево – темнота. Он выбрал темноту, потому что стекло всегда на стороне тех, кто записывает.

На дверях в кладовую висел бумажный ярлык – архаика, которую никто не отменял, потому что никто не считал нужным потратить на неё протокол. На ярлыке было написано: Ключи. Ниже – чёрточка, на чёрточке – отпечаток пальца. Детский. Каэль положил свой палец рядом и подождал. Ничего не произошло, и это слегка успокоило.

Внутри пахло металлом и экранированной тишиной. На стенах – щиты из старых эпох, в ящиках – то, что называется «такое на всякий случай». Он нашёл зелёный футляр с тройной защёлкой, вынул из него прибор, который в документации назывался калибровщиком, а в мастерской – губной гармошкой. Потому что, если приложить к перекрытию и правильно вдохнуть, можно услышать, как дом пытается рассказать о себе.

Он приложил губную гармошку к стене. Вдохнул. На первой ноте стеной прошла усталая, тёплая волна – список фамилий людей, на которых вешали пожары, чтобы стало светлее. На второй ноте – шуршание того, что, казалось, никогда не закончится: чужие шаги, чужие графики, чужие «вовремя». На третьей – тишина. Настоящая. Та, в которой слышно не себя, а то, что рядом.

– Есть, – сказал он. – Слышно.

– Тогда иди, – попросил голос. – До того, как придут с лампами.

Он спрятал прибор за пазуху и вышел в коридор, где уже собралась тень. Тень была человеческой, но от неё не пахло потом и страхом. Она была как вырез на бумаге: форму видишь, а бумаги – меньше.

– Каэль, – сказала тень, не спрашивая, кто он. – Веда ждёт тебя не внизу. Поднимать глаза придётся раньше.

– Сколько у нас времени?

– Столько, сколько ты сможешь не моргать.

Он кивнул. В лифте зеркало делало вид, что оно здесь всегда было. Он не смотрел в зеркало – он смотрел чуть левее, туда, где обычно у зеркал живут дефекты. Там, в крошечной складке отражения, между двумя пикселями чужого лица, вырастала тонкая белая ниточка. Она расползалась медленно, но верно, как трещина льда в конце зимы.

Двери открылись на три уровня выше. Воздух был другим: в нём было больше воздуха. И – запах хлеба. Он действительно был. Чёрствый край, поджаренная корка, тёплая сердцевина – всё сразу, как будто Веда принес не буханку, а весь словарь, который когда-то выучивали руками.

Он стоял у панорамного окна, за которым город пытался убедить себя, что он цельный. Веда держал бумажный пакет обеими руками, как держат котёнка. Увидев его, он ничего не сказал. Это было правильным приветствием.

– Внизу – дитё, – сказал он, подходя ближе. – Оно помнит вместо того, чтобы говорить.

– Наверху – взрослые, – ответил Веда. – Они говорят вместо того, чтобы помнить. Мы где-то между.

Он кивнул на пакет.

– Для него.

– Для тебя, – мягко поправил он. – Ему нужен не хлеб. Ему нужен факт, к которому можно приложить лоб и не разбиться.

Он засмеялся коротко, почти беззвучно. Веда прикоснулся пакетом к его плечу и передал. Бумага зашуршала, как трава, которую никогда не косили.

– Сегодня ночью, – сказал он, глядя в окно, – скрип станет слышен ещё одному. Я не знаю, кто это будет. Но знаю, что нас станет трое.

– Трое – это уже выбор, – сказал он. – У троих есть лишняя рука.

– Или лишний страх, – вздохнул Веда. – Посмотрим.

Они молча развернули буханку. Пальцы запомнили тепло, крошки цеплялись за кожу, и это было доказательством. С первой крошкой, прилипшей к подушечке большого пальца, голос внизу вздохнул. Не в динамике – в воздухе.

– Скажи ему, – попросил Веда.

Каэль закрыл глаза и произнёс ровно столько, сколько вмещала крошка: что корка шершавее, чем кажется, что тёплое мягче тёплого, что запах может встать в горле, как имя. И что, когда крошка падает на пол, это не потеря, а путь.

Тишина ответила согласным звуком. Где-то в стенах снова треснуло – не угрожающе, а как будто кто-то щёлкнул пальцами по поверхности замёрзшей воды.

– Ночь Расплывшегося Света, – сказал Веда, не открывая глаз. – Если будет, начнётся с того, что лампы перестанут спорить о том, кто из них белее.

– А если не будет?

– Значит, мы будем спорить. Это тоже свет.

Он кивнул. В кармане лёгко постукивал калибровщик, будто напоминал о следующем шаге. Веда посмотрел на него и чуть заметно мотнул подбородком в сторону служебной лестницы.

– Там, где лестница, – сказал он, – бетон мягче. Это неправильно. Но нам – правильно.

Он взял пакет, как берут карту. И пошёл к двери, которая не запиралась, потому что о ней забыли. Взявшись за холодную ручку, он услышал совсем рядом то самое нижнее, тёплое:

– Если скрип слышен одному – запомнят двое, – повторил голос. – А если трое?

– Тогда, – ответил он, – у трещины появится имя. И его уже не зашить.