Читать книгу Не | Случайность - - Страница 4

Большую часть времени в детстве, мы с сестрой провели в компании бабушки и дедушки. Это были нелегкие времена, девяностые годы, и чтобы дать нам все лучшее, на сколько это было возможно, родители очень старались и очень много работали.

Бабушка всегда считала себя лучше всех, возводя себя на пьедестал, который, как по ее мнению, ей по праву принадлежал. Она категорически запрещала нам, своим внучкам, обращаться к ней на «ты». В её речи часто звучали фразы вроде: «Я всю жизнь в начальниках проработала» или «ты еще будешь мне указывать». Такие слова, бросаемые словно мимоходом, неизменно словно пытались принизить нашу значимость.

В детстве я обожала смеяться. Смех казался мне настоящей магией: он наполнял всё вокруг светом, улучшал настроение и заражал других, делая атмосферу теплее и веселее. Но с бабушкой этот фокус не работал. На мой звонкий смех, особенно под вечер, она реагировала холодной мантрой:

– «Смейся, смейся. Много смеешься – много плакать будешь».

Эти слова так глубоко запали в мою детскую голову, что однажды, испугавшись потерять своё любимое занятие – смех, я всерьёз задумалась: «А что если я начну плакать больше, чтобы потом смеяться ещё больше?»

Мне было всего лет шесть. Я искренне поверила в эту идею. Каждый вечер я убегала в свою комнату, опускалась на колени на полу и, крепко сжимая глаза, пыталась вызвать слёзы. Я плакала, веря, что это своего рода сделка с судьбой, и что наутро смех вернётся ко мне сторицей. Сидя в своей детской комнате, я проводила эти наивные обряды, словно маленький алхимик, пытающийся преобразовать грусть в радость. Но вдруг, осознав, что это не сильно работает, в какой-то момент, уже будучи школьницей, перестала смеяться вообще.

Смех – это наверное та самая вещь, по которой я скучала больше всего.

Моё детство сильно отличалось от привычных картин семейной теплоты. Я не знала, что значит приехать к любимой бабушке, которая с улыбкой встречает у порога, в доме будет стоять аромат испеченных пирогов и она обнимет так, будто весь мир сосредоточен в этом моменте. Наоборот, я всегда старалась держаться от неё подальше. Мы жили под одной крышей, но наши миры словно не пересекались. Я избегала её, как только могла, стараясь не попадаться на глаза, не вступать в разговоры, не задерживаться рядом. В её присутствии было больше напряжения, чем тепла, и вместо желания остаться – непреодолимое стремление уйти.

Получить плохую оценку в школе для меня было настоящей катастрофой. Если такое случалось, я бегом отправлялась на кухню, где обычно сидели родители и дедушка. Убедившись, что бабушки поблизости нет, я шепотом, словно раскрывала государственную тайну, признавалась: «Я получила тройку».

Родители всегда реагировали спокойно: «Ну получила, и что? Подумаешь, беда какая». Но больше всего мне нравилась реакция дедушки. Он неизменно находил способ меня рассмешить: «Вот если бы кол получила – другое дело! От него хоть польза была бы: в огороде воткнули бы, да помидоры подвязали!» И после этого он заливался смехом. Эти моменты я обожала. Мне было комфортно делиться с ними всем – даже своими неудачами. С ними я чувствовала себя в безопасности, без страха осуждения.

Совсем иначе вела себя бабушка. Если она узнавала об оценках – обычно благодаря своему «всевидящему» положению в родительском комитете, – её реакция была неотвратимой. «Шляешься где попало, а потом мне из-за тебя по глазам хлещут!» – её слова резали по сердцу.

Я помню один случай, когда мы с двумя одноклассниками-мальчишками после уроков гуляли возле школы. Мы подтягивались на турниках, соревновались, кто дольше провисит вниз головой. Глупые игры, но нам было весело. На следующий день мне поставили тройку, и, конечно же, бабушка узнала об этом. Меня ждала целая тирада, но больше всего запомнились её язвительные слова про то, что «девочке не пристало общаться с мальчиками». После этой сцены я постепенно перестала общаться с ними. Более того, я начала сознательно избегать мальчиков, боясь её осуждения.

Её слова тогда казались мне непререкаемой истиной, но с годами я поняла, как много было в них несправедливости и ее собственной «боли» и как сильно они влияли на меня.

Больше всего в нашей семье доставалось маме. Бабушка, казалось, ненавидела её какой-то необъяснимой, почти патологической ненавистью. Иногда мне даже казалось, что её единственной целью было избавиться от мамы, рассорить её с папой, выжить из нашего дома. Доходило до того, что она пыталась подговаривать нас с сестрой нашептать папе что-то плохое о маме. К счастью, даже нашего детского разума хватало понять, что этого делать нельзя.

Я до сих пор удивляюсь, как мама выдерживала весь этот поток злобы. Сколько бы бабушка ни делала ей гадостей, мама оставалась неизменно доброй. Она готовила для неё еду, ухаживала, когда бабушка болела, заботилась, как будто ничего плохого не происходило. Мне кажется, моя мама – это воплощение доброты, настоящий святой человек.

Бабушка же, парадоксальным образом, считала себя самым праведным человеком. С детства она таскала нас в церковь, говоря, что мы должны «замаливать свои грехи». Один из таких дней запомнился мне особенно. Мне было лет двенадцать, и это был день, когда у меня впервые начались месячные. Тогда никто толком не рассказывал об этом, да и интернета не было, чтобы что-то узнать самостоятельно. Испуганная, я подбежала к маме, которая всё спокойно объяснила и поддержала.

Но бабушка, услышав наш разговор, тут же отвела меня в сторону, будто готовилась выговорить что-то особо важное. С драматичным вздохом она сказала:

– Ай-яй-яй! Ты была грязной в святом месте. Теперь нужно исповедоваться и вымаливать прощение у Бога!

«Грязной?» – это слово эхом прозвучало у меня в голове, оседая как липкий налет. Её слова заставили меня почувствовать себя какой-то неправильной, словно со мной случилось что-то ужасное, противоестественное.

Бабушка всегда выбирала моменты, чтобы говорить подобные вещи за спиной родителей, зная, что ей это сойдёт с рук. И ей действительно сходило. Но её слова оседали в наших сердцах и умах, глубоко проникая внутрь, словно незаживающие шрамы. Раз за разом они внушали нам мысль, что с нами что-то не так.

Её самым излюбленным занятием было устраивать скандалы – словно по расписанию, неизменно перед праздниками или сразу после них. Казалось, эти сцены были её способом получить необходимую дозу адреналина, её источник энергии. Только вот каждый такой всплеск оставлял всех нас вымотанными и опустошёнными.

Я обожала праздники. Для меня они были чем-то волшебным, чем-то особенным. Но со временем это чувство затмило другое – страх. Каждый раз, когда приближался праздник, я начинала его бояться, почти физически ощущая, что скоро произойдёт что-то плохое. И это плохое неизменно приходило. Её скандалы, как часы, разрушали любое предвкушение и послевкусие, оставляя в душе холод и ощущение безнадёжности.

С годами я стала бояться праздников так же, как когда-то стала бояться смеха. Жизнь, некогда наполненная яркими ожиданиями, постепенно утратила все краски, превращаясь в чёрно-белое полотно, лишённое радости и надежды.

Мой первый бунт против неё случился только в десятом классе. Тогда я, устав от постоянного давления, выстроила свой дерзкий план – стать троечницей. Мне казалось, что если я перестану быть «удобной отличницей», бабушка наконец почувствует ту самую обиду, о которой она всегда говорила: «Из-за тебя мне по глазам хлещут». Я мечтала, чтобы ей начали «хлестать по глазам».

Я стала намеренно прогуливать уроки. Однажды решилась на нечто совсем смелое: осталась дома во время школьных занятий, сидя на кухне и поедая окрошку. Этот день запомнился мне как нечто символическое – маленький акт протеста, пусть и глупый. Я жаждала мести, чтобы её тоже задели, чтобы она ощутила хоть долю той боли, которую испытывали мы.

На уроках я стала отвечать нарочно неправильно, лишь бы «заработать» худшую оценку. Этот бунт был больше, чем просто попытка снизить отметки. Это было моё восстание против абьюза, против её жестоких слов и бесконечного давления.

И хотя мой протест не принёс ожидаемого результата, впервые я ощутила что-то новое – силу. Ту внутреннюю свободу, которую бабушка никогда не сможет отнять. Это был маленький, но важный шаг к освобождению. Я стала намеренно отдаляться от нее, обрывать все контакты. Это было сложно, живя под одной крышей, но я старалась ни секунды не находиться в ее присутствии.

Возможности съехать у нас не было – ни у родителей в те времена, ни у меня, когда я уже выросла и начала зарабатывать сама. Зарплаты, какой бы она ни была, не хватало, чтобы начать новую жизнь. Мы оставались там, в пространстве, которое бабушка превратила в поле бесконечной битвы. Тогда-то у меня появилась мечта, накопить денег и уехать как можно дальше.

Пока дедушка был жив, он был нашей крепостью. Он, словно щит, принимал на себя её удары, защищая семью, как мог. Может быть, именно поэтому он так рано ушел…

Я рано столкнулась с неизбежностью смерти. Бабушка и дедушка по маминой линии ушли из жизни, когда я была совсем маленькой, и для меня это стало первым и самым сильным ударом. Как такое возможно? Были люди – и вдруг их больше нет. Я не могла этого осознать. Я пыталась снова и снова выяснить у родителей, почему так происходит, надеясь получить объяснение, которое бы всё расставило по местам. Но у них не было ответов, только слова: «Это часть жизни». Я не хотела в это верить. Мне казалось, что я найду способ изменить то, что существовало испокон веков.

Когда я поняла, что это неподвластно мне, на меня обрушился страх, такой мощный, что моё детское сознание не могло его вынести. Этот страх поселился во мне навсегда, как незваный гость, который появлялся, когда ему вздумается, особенно ночью. Он накрывал меня с такой силой, что я не могла дышать. Я вскакивала с кровати, металась по комнате, зажимала уши, будто это могло заглушить мысли, и кричала в отчаянии: «Нет, нет, нет!» Но ничего не помогало. Однажды страх был настолько невыносимым, что я, не зная, куда деть себя, разорвала простынь. Паника и ужас полностью захватывали меня, и никакие силы не могли их усмирить.

Когда я была совсем маленькой, я ничего не боялась. Помню, как дедушка делал себе укол, а я, играя в доктора, схватила пустой шприц и вонзила его себе в ногу, смеясь и веселясь. Бабушка, увидев это, закричала в ужасе: «Ты что делаешь? Ты же сейчас умрёшь!» Эти слова стали первым зерном страха, который пустил корни в моей душе. Я помню, как в тот момент оказалась на коленях у своей сестры, которая сама ещё была ребёнком, рыдая и повторяя в истерике: «Ксюшечка, миленькая, я не хочу умирать, помоги!» Этот момент навсегда остался со мной.

С тех пор страх смерти жил во мне. Он парализовывал меня, заставлял бежать, переключать внимание, загонять его вглубь. Но он всегда находил путь назад, возвращался, когда я меньше всего этого ожидала. И сколько бы я ни старалась от него избавиться, он становился частью моей жизни, той тенью, которую нельзя сбросить.

Наше детство не было безоблачным. Мало кто знает, что происходило за закрытыми дверями нашей семьи. Манипуляции бабушки, её умение тонко и точно бить по слабым местам, её способность посеять раздор между самыми близкими людьми – всё это оставалось скрытым от чужих глаз. Она словно плела паутину, из которой невозможно было выбраться.

Каждый день я благодарю своих родителей за то, что, несмотря на все испытания, они остались друг для друга опорой. Их сила, их способность пройти через трудности, сохранив семью, – это то, что заставляет меня верить в настоящую любовь. Любовь, которая не сдается перед временем и обстоятельствами, которая выдерживает штормы.

Иногда я задумываюсь: а что, если бы наш дом был другим? Если бы в нем царили покой и уют, а не постоянное напряжение? Вероятно тогда, у меня бы никогда не возникло желания бежать из дома…