Читать книгу Тень трёх столетий - - Страница 1

В убогой лачуге, вдали от людей и дел, вершимых ими, сидели друг напротив друга отшельник, чересчур улыбчивый и разговорчивый для одинокой жизни, которую он вынужден был вести, и девица, слишком юная для ненависти, что плескалась в её глазах. До сего вечера оба перекинулись одной-двумя сухими фразами и потому ничего друг о друге не знали, но каким-то образом чувствовали: случись им встретиться прежде, при иных обстоятельствах, они бы наверняка попытались друг друга убить.

Через щели в ставнях брызнул яркий свет. Громыхнул гром, да так, что девица вжала рыжую голову в плечи и зарылась в одеяло из шкур.

– Мы в горах. Близко к тучам, – пояснил отшельник, разделывая и потроша рыбу. – Напомни, будь добра, как тебя зовут?

– Рин.

– Рин? Просто «Рин»? Что ж, пусть будет так. Меня можешь звать Се́йкой.

Дряхлые косые ставни задрожали от ударов дождя и ветра. Сейка совсем не обратил на это внимания и продолжил орудовать ножом.

Пользуясь тем, что отшельник на неё не смотрит, Рин стала его разглядывать, всё пытаясь понять, что перед ней был за человек. Он не казался ни высоким, ни могучим, но… несколько раз Рин пришлось опереться на его руку, и та была поистине железной. Прочные мускулы и жилы ветвились под его кожей; он был подобен дереву, которое вместо того, чтобы расти вширь и ввысь, прорастало вглубь себя. Кожа у хозяина лачуги была намного горячее, чем положено людям его роста и сложения, так же, как и у самой Рин.

Словом, всё говорило о том, что отшельник – маг.

Сейка бросил в кипящую воду всю рыбу из ведра и, почуяв на себе испытующий взор, повернул голову. Обманчивое лицо – вновь отметила про себя Рин, – лицо юноши, а не мужчины, разменявшего четвёртый десяток: большеглазое и поразительно гладкое, похожее на искусно выточенную маску. Сложились в усмешку губы – тонкие, длинные:

– Невежливо так глазеть на незнакомцев.

– Ты меня упрекаешь? – насмешливое спокойствие собеседника вывело Рин из себя. – Какой вежливый и порядочный, надо же! А меж тем когда я очнулась третьего дня, я лежала здесь, под шкурами, и была так же одета, как в тот день, когда появилась на свет! Должно быть, всё, что нужно, ты в уже подробностях рассмотрел.

– А не много ли ты о себе возомнила? – Сейка широко открыл глаза, а его лицо вытянулось, как мокрый мешок. – Ты свалилась в мой двор с небес, весь мой скудный урожай залила морской водой и забросала досками, парусиной и осколками рифа. Из-под этого мусора я тебя достал и уложил на собственное место в собственном доме. Ты горела два дня и отдала бы Творцу душу, если бы я тебя не вылечил. Ты гостишь у меня, я делюсь с тобой едой, а помнишь ли ты, что ты сделала, когда пришла в себя?

Он поднял ладонь со свежими ещё следами зубов. Рин покраснела, а её глаза так округлились, что стали похожи на голубые блюдца.

– Теперь же ты взялась меня обвинять в том, что я, дескать, видел всякое, для моих глаз не предназначенное. Тряпки твои я с тебя снял, да, чтобы их высушить – и только. Уж не думаешь ли ты, что моему разуму следовало потечь от вида крошечных титек девчонки, годящейся мне в дочери?

Уши и щёки Рин залились яркой, как огни сигнальных башен, краской, и неизвестно было, что заставляло их гореть больше: тот факт, что отшельник, похоже, действительно её как следует осмотрел, или грубое словцо, или же описание, оному словцу предшествующее.

– А меж тем, – передразнив гостью, пропел Сейка, – коль уж мы заговорили о твоих тряпках, хотел бы я знать, почему надеты на тебе были штаны и стёганка, а не, скажем, платьице и чулки.

– В мужском…

– Безопаснее? Да. Обычно. Но в случае драки и бить будут как мужчину. Впрочем, кому я это рассказываю? Достойное обращение следов, какими ты разукрашена, обычно не оставляет.

– Достойное обращение? Ты представить не можешь, что делали твои собратья! – воскликнула Рин. Она сразу же пожалела о своей горячности, но уже не смогла остановиться. – Все, кто плечом к плечу сражался со мной, мертвы! Их убили и убили жестоко! Их похоронили под грудой камней, раздробили им кости порохом! Выжила горстка людей, но они быстро позавидовали мёртвым. Я неделю тряслась в камере, с рассвета до заката слышала стоны и крики и всё думала, что меня тоже запытают до смерти. Но меня по какой-то причине сочли достаточно важной для того, чтобы заковать, запереть на корабле и увезти.

– Место, откуда ты родом, оказалось на пути Великого тойха́нского похода?

– Ты догадлив.

– А ты несколько юна для солдата. Не смотри так. Я ведь вижу, что лет тебе немного. Постарше никого не нашлось? – поджатые губы Рин красноречивей любых слов сообщили Сейке: ответа на вопрос ему не видать как своих ушей. – Положим, не нашлось. Итак, твой обман раскрылся на поле брани или чуть позже. Железки – чёрные железки – ты носила долго. Недели три, если судить по отметинам. Так получается, тойханский поход пришёл и на твою родину, почтенный маг искажений?

Рин зашипела, тщетно пытаясь сбежать от холода в складки одеяла:

– Много же тебе известно о магии и о чёрном железе. Да и участливого любопытства к судьбам незнакомцев тоже многовато. Не находишь, господин тойханский маг?

Сейка пожал плечами, зачерпнул немного супа и, подув на него, попробовал а затем заключил:

– На мой скромный вкус, вполне достаточно.

– Я знаю, – прошипела Рин, – что маги Тойхана обязаны служить государству.

– Образованная! Продолжай.

– Таких, как ты, ждёт либо труд учёного или наставника, либо ремесло войны.

– Вот оно как! И что думаешь? Кто перед тобой? Но учти, у тебя одна попытка, – серые глаза вспыхнули расплавленным железом, и даже воздух вокруг Сейки нагрелся, как в кузне. Лачуга благоговейно дрогнула, пошла едва заметной рябью. Рин снова вжала голову в плечи, памятуя об ужасающей мощи, подвластной тойханским магам материи. Боевым магам. Сейка широко улыбнулся, и наваждение растаяло.

– Надеюсь, больше у тебя едких замечаний не припасено. Расскажи лучше, кому ты понадобилась, о Рин, могущественный фотург.

– Я вовсе не фотург!

– Позволь тебе не поверить. Иначе не объяснить, как ты совершила прыжок в пространстве, прихватив с собой частичку корабля и, хм, рельефа.

– Прыжок – не моя заслуга. Моё спасение – дело рук другого человека.

– Вот как, – протянул Сейка и замолчал, на сей раз надолго. Когда суп был готов, он протянул Рин дымящуюся плошку. – Держи. Поешь. Тебе нужны силы – их твоя болезнь сожрала много. Только не…

Рин не дослушала. Она выпила суп в несколько глотков, а кончив есть, изумлённо уставилась на опустевшую тару. Сейка тяжело вздохнул – так, будто вынужден был ухаживать за дитятей или за слабоумным, затем вычерпал из котла всё, что не плеснул себе, и подал гостье:

– Возьми. Тебе нужнее.

Съев ещё, Рин наконец-то перестала дрожать и стучать зубами. По телу её разлилось приятное тепло.

– Так кто же ты и что с тобой случилось? – сложив руки на груди, вопрошал Сейка.

– Откуда мне знать, что ты не выдашь меня в тот же миг, как узнаёшь правду?

Сейка рассмеялся:

– Выдам? А кому? Тойханцев, которых ты, вероятно, боишься, здесь не сыскать днём с огнём. Их тут не водится, если не считать меня, само собой. Тут вообще не водится никого, кроме меня, и чтобы хоть кого-то встретить, нужно дня два бежать по лесу и колотить черпаком по котелку. Кому же полагается тебя выдавать? Белкам? Зайцам? Шакалам? Или кто там ещё шныряет у моей лачуги… – Рин сжала губы. Набрала побольше воздуха в грудь. – О. Рассказ обещает быть долгим.

– Нет. Он не будет.

***

Рин не могла унять дрожь.

Она понимала, что назад дороги нет, ведь она слышала, о чём говорили солдаты, и знала, что те, кого уволакивали на допрос, не возвращались живыми. Потому, перешагнув порог допросной, застыла памятником самой себе, покрытым засохшей кровью и грязью. Коротко остриженные волосы сбились в ржавые сосульки; от не по размеру больших штанов и стёганки, в которые узница была одета, несло, как от канавы. Однако даже на дне выгребной ямы, в которую Рин превратили заточение и битьё, ещё теплилось достоинство: она держалась так прямо, как могла, не двигалась и даже не пыталась хоть немного размять затёкшие, скованные за спиной руки.

В допросной ждали трое человек. Один сидел за письменным столом и водил пером по бумаге, записывая, видимо, нечто важное. Ещё одна, сложив ладони на животе, восседала на высоком резном кресле, как владычица на троне, и отстранённо глядела в камин, а в дальнем углу согбенной тенью стоял подле узенького окна, больше похожего на бойницу, третий. В тусклом свете красных фонарей сапоги и дублеты дознавателей казались угольно-чёрными, а серебряные броши – окровавленными.

– Мессиры, мессера, – низко поклонился стражник, – вы распоряжались…

– Да. Коменданту доложи, что больше никого приводить не требуется. Будь любезен, – и не посмотрев на служаку, приказал человек, сидевший за столом.

– Будет выполнено, ваше преосвященство, – стражник вышел, кланяясь разверстым дверям. Когда он исчез в коридоре, створки с грохотом сошлись.

– Подойди, – не поднимая головы, сухо потребовал его преосвященство.

Рин не шевельнулась, хотя знала, чего ей может стоить непокорность. Обычные тойханские вояки могли пленных ройа́нов, самое большее, избить. Человек, отдавший ей приказ сейчас, был много опаснее – она поняла это в тот же миг, как увидела старые шрамы на его лице и руках и звериные движения. «Он убийца, – подумалось ей, – но не такой, как солдаты, пьяные от битв и насилия. Он холоден как камень и так же бездушен. Убийства, издевательства – ничто не горячит ему кровь. Он убивает по велению рассудка, и это в нём самое страшное».

Наблюдатель оторвался от бумаг и взглянул на Рин. Лучше бы он этого не делал! От его ледяного непроницаемого взгляда кровь застучала в ушах, точно барабан, а сердце забилось в костяной клетке как безумное.

– Дикарка глуха? Или гис ей недоступен?

– Ни то, ни другое, – рассеянно пожала плечами женщина, по-прежнему наблюдая за танцем огня в камине. Его преосвященство посмотрел на Рин, не мигая и не выпуская из руки перо.

– Тогда делай как тебе велено. Подойди.

Рин осталась неподвижна.

– Мессера Дознавательница, будь любезна.

Та наконец обратила внимание на Рин. Добродушно улыбнулась.

«ПОДОЙДИ», – заговорили откуда-то изнутри, словно кто-то забрался под кожу и нашёптывал оттуда. Рин пришла в ужас; она хотела потрясти головой, руками, поёрзать, подпрыгнуть на месте, чтобы вытряхнуть из себя омерзительного паразита, но в панике осознала: «Я не могу ничего поделать. Совсем».

«ПОДОЙДИ», – велели снова, и Рин пошла, покорно и бессловесно, хотя отчаянно боролась, вырываясь из невидимых цепей. На губах стало солоно от крови.

– Ну-ну, не сопротивляйся. Против нейромантии не поможет. К тому же это жутко больно, уж я-то знаю, – прошелестел мягкий шершавый голос. Волю снова сдавило в тисках: «БЛИЖЕ. НА КОЛЕНИ». Ноги подвели Рин к источнику жуткого шёпота и согнулись, опрокинув её на пол. Белое лицо, обрамлённое безжизненными волосами, склонилось к ней:

– Умница, – похвалила Дознавательница. Большим пальцем она погладила усыпанную веснушками щёку Рин, крюком указательного подцепила рыжую прядь. – Надо же. Цвет армии Таройан… В каком же эти животные отчаянии, раз бросают в бой таких… птичек.

Тени зловеще дрогнули на полу.

Рин обнаружила, что может шевелить глазными яблоками. Искоса глянула на Дознавателя, что прежде стоял у окна, а теперь возвышался над ней. Взгляд его тёмных, почти чёрных глаз клыками впился в неё, прикусил и выплюнул, как хищники, что брезгуют слишком мелкой или костлявой добычей.

– Пока довольно, Цибе́ла, – он поднял руку. В тот же миг зов затих, и его жертва упала на пол, как мятое платье. Боль вгрызлась в каждую клеточку её тела, разлилась в суставах и в зубах. – Твоё имя, дикарка. Назови.

Узница осипло представилась.

– Что ж, Рин. Скажу сразу: оставь надежду. Надежда – первый шаг к отчаянию. Поверь, все на допросе уповают на что-то. На то, что, как им кажется, поможет в борьбе. Многие надеются на мираж власти или влияния, иные пытаются черпать силы из унылой лужи, что представляется им океаном глубины их характера, или цепляются за сентиментальную привязанность, которую они полагают любовью. Знай: ничто из этого тебя не спасёт.

Пальцы-клещи сгребли в кулак волосы Рин и потащили её вверх, вынуждая подняться. Она застонала. Вскрикнула, когда её швырнули на сиденье. Дознаватель наклонился к Рин. Вблизи его лицо напоминало лик статуи, который скульптор хлестал резаком, оставив на камне сетку шрамов. Украшенные рубцом губы шевельнулись, словно за ними во рту скрывалось нечто мерзкое:

– Тебе известно, кто мы?

Разумеется, это ей было известно:

– Да. Даже детям в империи ведомо, кто вы такие, – сборище насильников, душегубов, кровопийц… – щека Рин вспыхнула. Мышцы обратились в тесто, тело обмякло, его потянуло вниз. Оно не свалилось со стула лишь потому, что на плече сомкнулись прочные, как кандалы, пальцы.

– Впредь открывай свой червивый рот толькодля того, чтобы отвечать на мои вопросы.

Рин набрала побольше слюны на пересохшем языке и плюнула мучителю в лицо. Попала она или нет, понять она не успела, как не поняла она, что падает, а уже лежала на полу. На холодный камень шлёпнулся сгусток крови… вместе с зубом. Затем живот пронзила новая порция боли. Пинок опрокинул Рин на лопатки, и она раскрыла рот, жадно пытаясь заглотить хоть немного воздуха, как рыба, выброшенная на песок.

– То, что ты, немытая дикарка, сделала, даже лорда или леди в Тойхане может лишить головы, – Рин взяли за шкирку и бросили на стул. – Больше никогда так не ошибайся. Я задал тебе вопрос. Отвечай.

– Вы… слуги… Совета…

– Теней. Почти верно. Его преосвященство – участник дознания со стороны Ордена Крыльев Господних, – свистнула сталь, и Рин в ужасе уставилась на острие кинжала, нацеленное ей прямо в шею, пониже уха. – На ко́рду смотреть необязательно. Смотри на меня. И говори. Зачем вы явились сюда?

– Мы сбились с пути.

– Ну-ну, птичка, – ласково сказала Цибела, – это очевидная ложь. Ты бы не упрямилась… и отвечала на вопрос.

Пленница промолчала, а в следующий миг её тело смяла жуткая судорога. Рин прижалась к спинке сиденья, обливаясь потом и слезами.

– Зачем вы явились сюда? – повторил Дознаватель.

– Мы узнали… узнали, что здесь держат Варла Ренгар.

– Да, всё так, – с улыбкой кивнула Цибела. – У нас гостит личность поистине легендарная. Прославленный полководец, дан Ренгар собственной персоной. И, если верить самому разговорчивому из вас, – твой родной дядя. Скажи, он не говорил, для чего решился на вылазку в тыл врага?

– Нет, – соврала Рин.

– Не держи нас за слабоумных. Говори правду. Нет? Прискорбно. Цибела, чуть сильнее. Что успел поведать тебе Варл Ренгар о своей цели?

– Ничего.

– Ложь. Мы знаем, что он искал руины некой древней крепости. Может, ты знаешь, что это за крепость и зачем она ему? Хм. Ещё сильнее, – Рин закричала. – Ну же, не упорствуй. Мы всё равно выкорчуем истину, и лишь от тебя зависит, сколько мучений ты будешь вынуждена претерпеть, прежде чем откроешься.

Рин стиснула зубы до хруста.

Прошла вечность, полная страданий, прежде чем Дознаватель убрал корду в ножны и, воздев очи к небесам, с притворной усталостью изрёк:

– Как видишь, брат Ли́рий, зверьё попалось упорное. По-видимому, заодно с нейромантией Цибелы нам потребуются ещё и мои инструменты.

У Рин сбилось дыхание. Стёганая одежда, мокрая от пота, стала вдруг такой тесной, словно её незаметно перешили на ребёнка.

– Рев, – улыбнулась Цибела, – похоже, тебе удалось заинтересовать птичку.

Равнодушно, будто отдавая мелкие поручения прислуге – принести вина, накрыть на стол, зажечь свечи в фонарях – его преосвященство сказал, склонив голову к правому плечу:

– Будь любезен. Приступай.

– Стража! – прорычал Рев. Солдатня, толкаясь, ввалилась в допросную. – Узницу в кресло. Без оков.

Рин стащили со стула, сорвали с неё железки и поволокли куда-то в угол комнаты. Почему-то отбиваться сразу она не стала. Но, когда сокрытые в тенях стол с инструментами и кресло с захватами подползли ближе, она очнулась и, забыв о гордости и стыде, пронзительно закричала. Затем ещё и ещё. Теперь её разум пылал от страха, как дом, охваченный пожаром. Она упиралась изо всех сил, была готова с боем прорываться на свободу, а о том, что биться ей предстоит с вооружённой стражей, Тенями и слугой Ордена, и задуматься была не в состоянии. Сердце подпрыгивало, такое ощущение, что до самого горла, и там же билось. Нечем было дышать.

Время замедлилось и в конце концов остановилось полностью. Тишина повисла такая, что и дыхание бы оставило на ней дымку из капель.

Мир замолчал в ожидании.

И ожидание, как тетива, соскользнувшая с лука, разорвало лицо мира пополам. Пол свернулся змеёй, стены выгнулись наружу. Допросная разошлась по швам. Голос из ниоткуда и отовсюду произнёс: «Сердце. Ритуал. Крепость Тонгума́р». Рин не могла отделаться от ощущения, что помнит этот голос, но как? Откуда?

Необъяснимая усталость навалилась на неё, укрыв плотным чёрным покрывалом.

***

Рин прервал удар грома. Сейка закашлялся, поперхнувшись слюной.

– Ты, часом, не разыгрываешь меня? Твоя родина – Таройан, на другом континенте? А Ренгар – род, который солдаты и командиры тойханских Западных экспедиций ненавидят больше, чем чуму и холеру, – твоя семья?

– С какой стати мне лгать? – ощетинилась Рин. – Не разумнее ли было бы не раскрывать таких подробностей?

– Ох, простите меня, миледи! Не хотел вас обидеть, вовсе нет, – встал со стула и шутливо поклонился Сейка, но заметив, как побледнела Рин, оставил издёвки. – И как тебя только на части не разорвали те вояки, которым ты попалась…

– Я была одета в чужое.

– К чему притворство? А хотя постой. Я понял. Ты не должна была оказаться среди тех воинов. А дан Ренгар, выходит, в плену? Да, не очень ваши дела, – скрипнули щербатые, пористые, как губка, половицы. Сейка подошёл к лавке и забрал у Рин плошку. – Благодарю за рассказ. Докончишь свою повесть завтра. Теперь ложись.

Вульгарнейшим образом икнув, Рин возразила:

– Мне… некогда лежать. Я нужна дома и должна туда вернуться.

Она не без труда выпуталась из одеяла и наверняка бы стекла на пол, как кисель, но Сейка вовремя взял упрямицу под мышки и водрузил обратно на лавку. Слово, которое он в тот миг пробормотал под нос, Рин не узнала и не поняла, но оно точно было на гисе и вне всяких сомнений являлось ругательством.

– Я не сомневаюсь, но видишь ли, какая штука: вчера ты даже дойти до горшка и вернуться на лавку не смогла без моей помощи. Сегодня, как видишь, в тебе сил прибавилось ненамного. К тому же, – Сейка махнул рукой, указав на дверь и окно, – ты слышишь, как там снаружи льёт? В эдакий ливень, на ночь глядя, да при том, что сил в тебе с птичкину слезинку. Куда ты дойдёшь? Ну разве что к престолу Божьему…

Он замолчал и как-то странно посмотрел на Рин. В его взгляде ей чудилось… узнавание?

Не выдержав, Рин отвернулась к мечущимся ставням. Дождь и вправду разошёлся не на шутку: хлестал крышу и стены, брызгами прорывался через чёрные щели. Стемнело, причём темнота опустилась на землю стремительно, как если бы упала с неба.

– Твоё возвращение домой, где бы он ни находился, обсудим, когда ты окрепнешь. Ложись.

Рин нехотя покорилась и улеглась. Под треск хвороста в очаге и барабанный бой дождя сморило её мгновенно.