Читать книгу Окруженцы (Повесть) - - Страница 1

К исходу второго месяца войны восемнадцатая воздушно-десантная бригада, действующая из-за гибели материальной части как обычное стрелковое соединение, потеряв в ежедневных кровопролитных боях более трех четвертей личного состава, обескровленная и измотанная, заняла оборону в отножинах глубокого лесистого оврага в семи километрах от тихой степной станции Снеча. Четвертые сутки шли непрерывные бои. К вечеру двадцать седьмого августа в окопах насчитывалось сто двадцать три бойца вместе с командирами штаба, половина из них были ранены. Отходить было некуда, овраг со всех четырех сторон был туго стиснут плотным кольцом окружения, словно бочка железными обручами. Куда ни повернись – всюду слышна была лающая немецкая речь. Овраг забрасывался минами, пулеметные трассы прошивали его из конца в конец. На закате солнца командир бригады полковник Петренко обошел окопы. Грузноватый, с грубым обветренным лицом и нависающими на глаза густыми седыми ресницами, он был немногословен.

– Капитан Малахов, подготовить людей к ночной атаке.

– Старшина Непийвода, раздать бойцам остатки боеприпасов.

– Сидите, сидите, отдыхайте, ночью пойдем в атаку. Будем прорываться.

Наливались голубоватым сливовым наливом сумерки. Громче забормотал на дне оврага ручей, оттуда, со дна, на окопы потянуло сыростью и тянким пресным запахом мхов. В крайнем окопе сдержанный говорок, прерываемый смешком.

– Пилипенко, а, Пилипенко!

– Чого треба?

– Жена у тебя есть?

– А для чего ему жена, он и сам наполовину баба.

Высокий тощий украинец Пилипенко оглядел всех грустными тоскующими глазами, сказал тихо.

– Е, хлопцы, жинка, а як же чоловику без жинки?

– Красивая?

– Гарна, дуже гарна, мов та писанка. Оксаной звуть. Смуглявая. Косы – нички жовтневой темнише. А пахнуть як! Чорнобривцями пахнуть. Е квитка така на моий батькивщини. А очи, очи, як ти черешни дозрилы. А бровенята…

В окопе сдержанно похохатывали. Все знали слабость тихого мечтательного Пилипенко: он мог бесконечно долго рассказывать о своей Оксане и своей батькивщине. Говорил он мечтательно, грустно. Слова выговаривал певуче, мягко. В ласковом голосе слышалась щемящая душу боль.

– А как места твои зовутся? – не унимался веселый радист Вася Селезнев, – где-то тут недалеченько проживал ты со всей Оксаночкой.

– Полтавщиной звуться. Степы навколо, скильки око бачить, а серед степу козацьки могилы. Село наше на ричци стоит, Ворсклою зветься. Вода тече тихесенько, тихесенько, а над водою вербы схилылись низенько, сумно-сумно листочками тремтять, а потим и заплачуть и теж тихесенько-тихесенько…

– Ну и поешь ты, брат, заслушаешься. мне в детстве бабушка сказки так-то сказывала. Слушаешь, слушаешь и уснешь. Позовешь после войны в гости?

– А як же, усих поклычу.

– Пилипенко, расскажи еще про Оксаночку, люблю слушать про красивых девок .

– Хиба Оксана дивка? Оксана жинка, чоловикова жена.

– Расскажи про оксанину походку, про ее ножки.

– Э, хлопче, про оксанину походку рассказать неможно, слов таких немае. Хиба можно росповисти про то, як витер летае.

– Да, счастливый ты человек, Пилипенко, такую жену имеешь, ласкаешь; целуешь, милуешь.

– Хиба це щастя – розлука?

И тяжело вздохнув, Пилипенко опять запел своим тихим и грустным голосом.

– Немає кращого у свити наших вечорив. Выйдемо з Оксаночкою, сядемо у вечору пид вербичкою. Тихо. Десь писня плыве. Гарно поють наши дивчата. Сидимо, молчимо. Вже и мисяць окунулся у темну воду, вже и соловийко наспивався, а мы усе сидымо, и легесенько так на души, и так радисно…

– Вот как теперь, перед ночной атакой?

– Типун тоби на языку бисив сын.

– Где ж теперь твоя Оксаночка?

Пилипенко вздохнул, посмотрел на спрашивающего грустными глазами, сказал мрачно.

– Зараз вона пид нимцем.

Все весело захохотали.

– Так-таки уже и под немцем. Может ночью, когда ты пойдешь на прорыв Оксаночка под немцем будет, а теперь же еще не спят, только-только вечереет. Оксаночка теперь, поди, с немцем горилочку пьет, готовится к веселой ночке.

– Коросту тоби на язык, дурень пранцеватый.

Пилипенко обиделся, оглядел смеющихся товарищей упавшим неподвижным взглядом, отодвинулся подальше от обидчика к стенке окопа.

– Ну, ладно, не сердись, Пилипенко, ну не так сказалось, стоит обижаться? Да и умеешь ли ты обижаться? Правда ведь не умеешь?

– Жде мене Оксана, краще помре…

Полковник вслушивался в болтовню бойцов и думал: "А и в самом деле, народ у него необычный, может быть этот вечер у каждого из них последний в жизни, а они сидят вот на корточках, покуривают одну цигарку на всех, смотрят как на чудо на своего Пилипенко и беззлобно подтрунивают над его наивной добротой и душевностью".

– Пилипенко, а чего ты такой услужливый?

Пилипенко уже забыл про нанесенную обиду, укоризненно покачал головой, ответил вопросом на вопрос.

– Хиба це понано, колы людини щось приемно зробишь?

Все дружно засмеялись.

– Тебя же не хватит на всех, быстро стариком станешь.

– А хиба погано быть старым и мудрым?

– Нет, с тобой, Пилипенко, каши не сваришь.

– Чому? Ось давайте уси свий концентрат и зварымо кашу…

Полковник не выдержал, шагнул в окоп. Все быстро встали.

– Сидите. Почему не отдыхаете перед боем? Над Пилипенко опять издеваетесь? А? Что, Пилипенко, обижали тебя?

– Ни, товарищу полковник, воны зубы перед боем точуть, щоб хвашиста за глотку сильнише рвануты.

– Ну, ну, поточили и будет. Отдохните перед боем. Ночью – в атаку. Вырываться будем из капкана. Как думаешь, Пилипенко, прорвемся?

– Повинны, товарищу полковник, – польщенный вниманием командира, отвтил он своим певучим говорком и закончил быстро, как отрубил, – але не

вси.

– Это верно. МЖертв будет много. Вон как они нас обсели, словно мухи арбузную корку. Отдыхайте, друзья мои, и давайте на всякий случай по- прощаемся по-братски, кто знает, что принесет нам эта ночь, – полковник шагнул вглубь окопа, но Пилипенко преградил ему путь.

– Не треба, товарищу полковник, будемо надиятися, що уси вырвемося, ну а колы кому суждено будэ… так от цього не убежишь. Уси мы выполнимо свий долг.

– Добре, Пилипенко, добре. Отдыхайте.

Полковник резко повернулся и быстро зашагал из окопа.

И всюду видел Петренко, что в овраге текла жизнь, торопливая, напряженная. Проходя мимо штабной землянки, он остановился, прислушался. У входа в землянку сидели комбат капитан Малахов и командир роты лейтенант Обухов. Лейтенант сосредоточенно чистил немецкий автомат, тихим ровным голосом рассказывал другу, время от времени вскидывая на него свои ясные, всегда улыбающиеся глаза.

– А, что мне, Алеша, смерти-то бояться, я мертвым уже был. Когда-то, в раннем детстве я утонул. Вытащили со дна Чулыма мертвого. Мертвого. Понимаешь? – Он широко улыбнулся, – самого настоящего мертвого.

– И что, воскрес?

– Воскрес. Откачали. Через неделю пошел на то место, где тонул, посмотрел испуганно на темную текучую воду, жутко стало. С тех пор боюсь воды.

–Н-да, везучий, – Алексей Малахов, уронив голову в ладони рук, тоскливо посматривал в вечереющее небо, где раздражая его и бросая в дрожь, ровным правильным строем на небольшой высоте прошла девятка "мессеров". Алексей Малахов был в бригаде летчиком, летал на ТБ-3. В первый же день войны самолеты сгорели на аэродроме, парашютный комби-нат был взорван и ему, летчику, пришлось уже два месяца драться с врагом в пехоте, командовать батальоном, вместо в первый же день войны убитого комбата Славина.

– А, я, Сережа, по небу тоскую, вся душа рвется туда, ввысь. Как бы я бил их, проклятых там, под облаками. Иногда задумаюсь – пот прошибает и лихорадка треплет. Два месяца только и знаем, что из окружений вырываемся. Когда же драться будем по-настоящему?

–Ты что, не воюешь?

– Эх, Сережа, разве так их бить надо, как мы с тобой бьем? Им надо зубами глотки рвать, ни одного шага не дать ступнуть по земле нашей, а мы…да ладно, помолчим уж… Знойный, пропитанный дымом и гарью день умер. Сгустились сумерки, теплые, печально-молчаливые. Пулеметная и минометная трескотня утихла. На потемневшую землю, на дальний недосягаемый лесок в конце оврага осела тяжелая, угнетающая, обманчивая тишина. Земля будто съежилась, сузилась и на нее навалилось небо, темное, тяжелое. И там, вверху, в его глубине, заслоняя робкое мерцание звезд, по всей окружности оврага вспыхнули и повисли, медленно опускаясь на землю, голубовато-желтые ракеты. По оврагу, в клочья разодрав тишину, опять ударили минометы.

– Это для успокоения нервов, в атаку они не пойдут, они боятся ночных атак – сказал Малахов, вставая, – пойдем, друг, в окопы к ребятам.

Но за спиной раздался зычный неторопливый голос старшины Непийводы.

– Вас, товаришу капитан, полковник кличуть.

В землянке было тесно и накурено. Кроме полковника сидели и стояли лейтенант Лозовой, начальник особого отдела командир разведвзвода бригады капитан Фоков, армейский газетчик, застрявший в бригаде политрук Знаменский, военврач Липа Васильевна, начальник артиллерии майор Казанцев.

– Садитесь, – пригласил Петренко, надо посоветоваться перед боем. Есть мысль прорываться двумя группами, ударим по флангам, рассеем внимание врага. Ваше мнение, капитан Малахов.

– Что ж, мысль дельная: один кулак хорошо, а два еще лучше.

– Другие мнения есть?

Все молчали.

– Решено. Первой группой командую я, а второй вы, капитан Малахов. Сверим часы. Ровно в час ноль пять. Вы, капитан, штурмуете восточную отножину оврага, я иду в лоб. Все ясно?

– Ясно.

– Можете быть свободны, он вопросительно посмотрел на старшину, – постойте, давайте перекусим вместе. Остап, угощай.

Непийвода поморщился, словно порошок хины проглотил, неохотно положил на патронный ящик буханку хлеба и три банки мясных консервов.

– Где-то там еще оставалось, Остап, влей-ка нам перед боем по полкружечке.

– Мабуть вже немае.

– Есть, есть, не скупись.

– О майбутнем дне треба дбаты.

– Неси, неси, будущего дня может и не быть.

Пламя коптилки на патронном ящике колыхалось, вырывая из густого мрака то один, то второй угол, лица сидящих в ее неровном мертвенном свете отливали тусклым глянцем и казались грязно-серыми, неподвижными и только печально-красивое лицо Липы Васильевны с большими удивленными глазами вспугнутой птицы озарялись каким-то внутренним дрожащим светом. Ее маленькие круто изогнутые губы загадочно улыбались. Она сидела рядом с лейтенантом лозовыми и изредка вскидывала на него опушенные метелками густых ресниц тревожные, выжидательные взгляды. Все в бригаде знали об их романтической и не совсем обычной любви: Липа Васильевна сбежала к лейтенанту от мужа, солидного, всеми уважаемого военврача- хирурга, сбежала ночью, в одной сорочке.

– Выпьем, друзья, за то, чтобы всем нам встретить завтрашний восход солнца, – сказал глуховатым голосом и грузно поднимаясь полковник, – выпьем за нашу удачу.

Выпили молча. А когда все поднимались пламя коптилки затрепетало, заметалось вспугнуто и погасло. В темноте встревоженно прозвучал дронувший голос капитана Фокова.

– Не каркайте, капитан, – оборвал его полковник, вам-то стыдно с вашими взглядами в приметы верить.

А когда в землянке снова затрепетали жидкие бескровные блики слабого света, Петренко встал, крепко тряхнул руку каждому, а Малахова обнял, расцеловал и ласково отталкивая от себя, проговорил тихо.

– Ты побереги себя и людей побереги, Алеша, тебе еще летать надо, вой на только начинается. Ну, все. Идите, готовьте людей.