Читать книгу Окруженцы (Повесть) - - Страница 2

Последними покинули землянку Липа Васильевна и Лозовой.

– Пойдем, Сашенька, посидим перед боем у ручья, – сказала Липа, прижи маясь к лейтенанту всем телом, – ночь-то какая чудная, словно и войны никакой в помине нет.

– Липушка, милая, в бой же скоро.

– Глупеныш ты мой, что нам бой, что нам война, любовь сильнее войны. Любовь, Сашенька, самая сильная, самая страшная стихия, перед ней ничто не устоит. Пошли, посидим у ручья, в час ноль пять атака, еще полтора часа, Сашенька, и они наши, слышишь, милый, наши, в них можно вместить тысчи лет любви. Пошли, – дыхание ее было горячим, бредовые слова обжигали, она тянула его за рукав гимнастерки, увлекая за собой вниз, к ручью, в темноту и прохладу.

В теплом бархатном небе величаво плыла полная луна. Теплая загустившаяся темнота, посеребренная призрачным, текущим по земле светом луны, была густо настояна на пьянящем аромате неведомых цветов, в призрачном свете луны, постоянно меняя очертания, текли, переливались живые, трепетные тени. Липа Васильевна с мучительной болью и обжигающим щеки стыдом вспомнила одну очаровательную майскую предвоенную ночь, на второй или третий день после того, как она сбежала к Саше от своего солидного и мрачноватого хирурга. Она была старше Лозового почти на десять лет, она была уже опытная женщина, а он почти мальчишка, ему только что пошел двадцать первый год. Они шли с Сашей по какой-то заблудившейся в пышных зеленях тропинке далеко-далеко за военным городком. Шли, взявшись за руки, и весело болтали о каких-то пустяках. Где-то рядом, в темных кустах орешника, самозабвенно и восторженно пел вечную песню любви соловей. Плыла такая же полная луна, теплый сиреневый сумрак был густо настоян на дурманящих запахах цветущего жасмина. Вдруг справа от тропинки, выступая из зарослей орешника, показался шалаш, то ли убежище сторожа, то ли просто летний полевой стан колхозников. Призрачный лунный свет, трепетные живые тени, запахи цветущей земли, близость родного, бесконечно любимого и еще не узнанного близко человека повергли ее в смятение и вызвали в ней такой прилив чувственности и нежности, что она, не осознавая, что делает, потянула Сашу туда, в шалаш. "Милый, родной, единственный, пошли, там тихо и мягко, ведь с милым рай и в шалаше, ведь правда?" – страстным, прерывающимся от волнения голосом горячо шептала она и тянула, тянула. "Туда? Зачем? Там темно и тесно, и луны не видно, и пахнет, вероятно, мышами и сыростью", – протестовал он. Потом он все понял и его одухотворенное, совсем мальчишеское лицо стало бледным и печальным. "Липушка, милая, зачем? – растерянно спрашивал он, – разве плохо так? Посмотри, сколько поэзии вокруг, какая ночь, и этот пьянящий запах жасмина, и эти тени" Он еще шептал что-то нежное, робкое, до боли сжимая ее руку. Вся трепещущая от внезапно вспыхнувшего в ней стыда и еще не прошедшего мучительного желания, она заплакала. Это окончательно смутило его, он утешал ее по-детски наивно, жарко целуя ее руки, брови, глаза, волосы. "Какой ты чистый, какой ты светлый, – всхлипывая шептала она, – прости меня, прости…" Эта картина проплыла сейчас перед глазами Липы Васильевны, и она смущенно и счастливо улыбалась в темноту, все крепче и крепче сжимая руку Саши.

Они спустились к ручью и легли в минной воронке. Долго молчали. Слышно было как стучали их сердца. Низкое небо было густо усыпано звездами. Пахло мхом и почему-то свербигой и коноплей. Чуть слышно ворковал ручей. Заснувшая земля вздыхала протяжно и умиротворенно.

– Что ты молчишь, Липушка?

– Смотрю на звезды и думаю. Любви слов не надо. Знаешь, что я вспомнила? Ту нашу первую ночь. И шалаш. и мои слезы. Помнишь?

– Разве такое забывают?

– Да. Такое не забывают всю жизнь.

– Прошло всего три месяца, а кажется, что это было где-то далеко-далеко, на том конце жизни.

– Что-то душа у меня тревожится, милый.

– Когда любишь, то всегда страшно за свою любовь. Успокойся, ничего с нами не случится, а если случится, значит, так и должно быть, от своей судьбы не уйдешь.

Она не дала ему договорить, потянула к себе, жадно впилась губами в его обветренные по-мальчишески пухловатые губы.

– Убьют тебя, Сашенька, чувствует мое сердце, у большой любви век короткий Люби меня, милый, люби как тогда, в шалаше…

В небе одна за другой опять вспыхнули осветительные ракеты. Медленно опускаясь вниз, они освещали спящую землю холодным голубоватым сиянием. Лозовой сел, посмотрел на часы, было без четверти двенадцать.

– Пойдем, Липушка, скоро атака.

Они встали и взявшись за руки, стали медленно подниматься по крутому скосу оврага. В окопах шла обычная жизнь. Люди сидели кучками, разговаривая вполголоса и потягивая из рукава цигарки. Лозового и Липу встретили улыбками. Вася Селезнев шепнул на ухо товарищу соленую шуточку, все негромко рассмеялись.

– Эх, гитару бы мне сейчас, я бы спел товарищу лейтенанту романчик подходящий ситуации.

– Фрипам скоро споешь, – огрызнулся Лозовой.

– Фрицам я сыграю вот на этом инструменте, – он показал на автомат, – он голоснише поет. Жаль, не прихватил я с собой своей Мариночки, погулял бы перед боем в овражке, оно б и веселее было вот как товарищу лейтенанту. А что, и мы не левой ногой сморкаемся, и у нас есть зазнобушка, была б Мариночка, сердечко мое, море бы Васе было по колено.

– А, лужа по уши.

– Прекратить разговорчики!

– Есть прекратить!

И разговорчики прекратились. Кто откинулся головой на стенку окопа и прикинулся дремлющим, кто уронив голову в колени, дремал, кто жадно затягивался самокруткой перед тем, как передать ее товарищу.

А через час дремотный притаившийся овраг пришел в движение, послышались сдержанные голоса, сухое осторожное покашливание, шорох подминаемой ногами травы и бурьяна, сухой хруст веток. Алексей Малахов повел свою группу в количестве восьмидесяти человек днищем оврага к лесу, полковник развернул остальных в густую цепь и почти бегом бросил к вражеским траншеям по тесному изволоку восточной отножины. Внизу, на дне оврага было еще тихо, а тут, у Петренко, захлебисто ударили пулеметы, густо рвались гранаты, воздух наполнился грохотом, густыми высокими голосами, истошным криком, руганью, стало светло как днем.

– Ур-р-р-р-а-а- а.

Очумевших, огорошенных внезапным ударом полусонных немцев расстреливали в упор, били прикладами и ножами, ниши забрасывали гранатами, на дне окопов тут и там барахтались в обнимку, хватали один другого за глотки, расчистив путь, выпрыгивали из окопов и блиндажей, бежали в темноту и ночь.

– Липа, за мной! Липа, сюда! – слышался прерывистый хрип лейтенанта Лозового. – Сю-да-а-а…

Немцы быстро опомнились, сообразили в чем дело и вдогонку прорвавшимся ударили пулеметы, мины рвались на каждом метре. В это же время послышался грохот боя и со стороны леса, куда увел свою группу капитан Малахов. До слуха Петренко донеслось глухое, разжиженное расстоянием, р-р-р-а Он огляделся. Разгоряченные боем люди падали в орошенную траву, переводили дыхание. Старшина Непийвода отплевывался кровью.

– Трясьця твоий матери…

– Знамя?

– Е, товарищу полковник, целисенько.

– Потери?

– А, ось, рахуйте, уси тут, мабуть бильш вже нихто не здожине.

Петренко застонал. Вместе с ним было шесть человек. Шесть из сорока трех. Остальных покосили пулеметы и мины уже вдогонку, в спины.

В небе начала проступать предутренняя отбель, надо было спешить уходить подальше, в леса. И полковник глухо приказал.

– Ждать некогда. Пошли. Скоро утро.

Весь день он вел свою группу по лесу в надежде встретиться с группой капитана Малахова или отставшими своими людьми. Но так никого и не встретил