Читать книгу Матриархат - - Страница 1

Глава 1. Проблема определения: от Бахофена к современной антропологии. Критика мифологем.

1.1. Истоки термина и ранние теоретические построения

Понятие «матриархат» (от лат. *mater* – мать и греч. *ἀρχή* – начало, власть) впервые было концептуализировано в научной литературе швейцарским правоведом и историком Иоганном Якобом Бахофеном в монографии «Материнское право» (нем. *Das Mutterrecht*, 1861). Бахофен, анализируя античные мифы и правовые памятники, выдвинул гипотезу о универсальной исторической стадии, предшествовавшей патриархату. Он обозначил её как «гинекократию» – состояние общества, где доминировали не столько женщины как политические акторы, сколько принцип материнства, материнского права и связанный с ним комплекс религиозных представлений, центрированных вокруг хтонических богинь (Bachofen, 1861, S. 13–19).

Теория Бахофена, опиравшаяся преимущественно на филологический и символический анализ, была подхвачена и трансформирована в рамках эволюционистской парадигмы XIX века. Льюис Генри Морган в работе «Древнее общество» (1877) поместил «матриархат» (или, точнее, матрилинейную организацию) в свою схему линейного прогресса от дикости через варварство к цивилизации. Он отождествил его с системой родства, которую наблюдал у ирокезов, где счёт происхождения и наследование имущества велись по женской линии (Morgan, 1877, p. 62–67). Фридрих Энгельс в труде «Происхождение семьи, частной собственности и государства» (1884) дал этой схеме материалистическое истолкование, связав «всемирно-историческое поражение женского пола» с возникновением частной собственности и классов (Engels, 1884, Kap. II). Эти работы заложили основы для двух взаимосвязанных мифологем, долгое время определявших популярное восприятие матриархата: идеи о всеобщем «золотом веке» женской власти и её последующем насильственном свержении.

1.2. Критика эволюционистской парадигмы и переопределение понятия в XX веке

Антропологическая революция начала XX века, связанная с именами Франца Боаса и Бронислава Малиновского, привела к отказу от жестких эволюционистских схем. Полевые исследования, в частности работа Малиновского среди тробриандцев (1915–1918), продемонстрировали, что матрилинейность – передача статуса и имущества по материнской линии – не тождественна политическому или бытовому господству женщин. На Тробрианских островах, при матрилинейном счёте родства, реальная власть находилась в руках мужчин – братьев матери, а не их супругов (Malinowski, 1922, p. 69–73). Это наблюдение стало ключевым для последующего теоретического различения власти (*authority*) и происхождения (*descent*).

К середине XX века в академическом дискурсе утвердился консенсус, отрицающий существование «матриархата» в смысле зеркальной копии патриархата, то есть общества, где женщины монопольно контролируют публичную политику, военное дело и судопроизводство. Этнографический атлас Джорджа Мердока «Социальная структура» (1949), включавший данные по 565 обществам, не выявил ни одного случая такого типа (Murdock, 1949, p. 185). Критический анализ был систематизирован в работах Джоан Бамбергер (1974), показавшей, что мифы о «времени женщин», распространённые в Южной Америке, служат не исторической хроникой, а предостережением против нарушения установленного патриархального порядка (Bamberger, 1974, p. 279).

Таким образом, в современной антропологии под «матриархатом» понимается не политический режим, а **комплекс социальных институтов, обеспечивающих воспроизводство группы, передачу статуса и ключевых форм собственности по женской линии**. Акцент сместился с вопроса «правили ли женщины?» на вопросы «как конструировалось родство?», «как передавались права на ресурсы?» и «какие формы влияния были доступны женщинам в рамках этих систем?».

1.3. Разбор ключевых мифологем

1.3.1. Мифологема «матриархат как господство женщин».** Данная концепция, восходящая к вульгарному прочтению Бахофена и Энгельса, не находит подтверждения в этнографических и исторических источниках. Как отмечает антрополог Пэгги Сэндей (Sanday, 2002, p. 5), общества с сильными матрилинейными или матрифокальными чертами (например, минангкабау в Индонезии или мосо в Китае) характеризуются не диктатурой женщин, а **системой взаимодополняемости полов и разделения сфер влияния**. Мужчины обычно сохраняют контроль над ритуальной сферой, внешней политикой и формальным представительством, в то время как женщины доминируют в домохозяйстве, контролируют ключевую собственность (земля, дом, скот) и обладают решающим голосом в вопросах брака и наследования. Политолог власти в чистом виде здесь нет; есть институционализированное женское **вето** и **легитимация**.

1.3.2. Мифологема «амазонки».** Образ воинственных женщин-правительниц, ведущих самостоятельные государства, является продуктом античной этнографической мифологии (Геродот, *История*, IV.110–117) и её последующих реинтерпретаций. Археологические исследования скифо-сарматских курганов (например, в урочище Покровка в Казахстане или у села Знаменка в Воронежской области России) действительно выявили около 20% женских захоронений с оружием (V–III вв. до н.э.). Однако, как указывает археолог Валерий Гуляев (2019, с. 45–48), эти находки свидетельствуют о высоком социальном статусе и возможном участии в военных конфликтах отдельных женщин из элиты кочевых обществ, но не о существовании отдельного «государства амазонок». Социополитическая организация скифов оставалась патриархальной и патрилинейной.

1.3.3. Мифологема «золотой век матриархата».** Представление о мирном, эгалитарном и экологичном обществе, уничтоженном вторжением патриархальных культур, активно эксплуатируется в неоязычестве и части феминистской публицистики (например, в работах Марии Гимбутас 1980-х гг. о «старой Европе»). Однако серьёзная критика со стороны археологов (например, Дэвида Энтони, 2007) указывает на методологические flaws в таких построениях: интерпретация культовых предметов как безусловно женских, игнорирование данных о насилии в неолитических обществах, спекулятивные лингвистические реконструкции. Современный консенсус в археологии отвергает идею о существовании в доисторические времена универсального матриархального социального строя. Вместо этого признаётся большое разнообразие социальных форм, в том числе с сильными матрифокальными элементами в отдельных регионах, что не равнозначно всеобщему «золотому веку» (Hays-Gilpin, 2004, p. 112).

1.4. Современный операциональный подход (2000–2025 гг.)

Современные исследования, обобщённые в работах антропологов Сандры Бамфорд (2019) и Робина Фокса (2015), а также в коллективной монографии «Матрилинейность и имущественные отношения в истории» под редакцией Тишкова и Жеребкиной (2021), предлагают изучать матриархальные (точнее, матрилинейные/матрифокальные) системы как **специфические социальные технологии**. Эти технологии возникают и оказываются устойчивыми в определённых экологических и исторических условиях:

1. В обществах с высокими рисками мужской смертности (охота, войны, отходничество), где матрилинейность обеспечивает стабильность воспроизводства группы.

2. В обществах, где ключевые ресурсы (например, обрабатываемая земля, сады, жилище) являются неделимой коллективной собственностью рода, и их передача по женской линии минимизирует внутренние конфликты и дробление.

3. В условиях слабой государственности, где род является основной социальной и правовой единицей, а женщина-родоначальница выступает хранительницей его легитимности и памяти (генеалогии).

Таким образом, задача современного исследования заключается не в поиске утраченной утопии, а в анализе конкретных институтов – таких как *marumakkathayam* в Керале, *sese* у мосо, *шежере* у башкир, система *Asantehemaa* у аканов – их генезиса, функционирования, взаимодействия с внешними вызовами (колониализм, модернизация, советские преобразования) и возможных трансформаций в современном и будущем мире.

1.5. Заключение главы

История концепта «матриархат» демонстрирует его движение от спекулятивной эволюционистской гипотезы и порождённых ею мифологем к операциональному аналитическому инструменту. Современная антропология и история понимают под матриархатом не политическую гегемонию одного пола, а **комплекс матрилинейных, матрилокальных и матрифокальных институтов, структурирующих родство, наследование и социальную преемственность через женскую линию**. Критика мифологем («господство», «амазонки», «золотой век») освобождает поле для исследования реального разнообразия и устойчивости таких систем в истории человечества, от древних обществ до современных форм адаптации к социальным и экологическим кризисам. Данная монография строится именно на этом строгом, деэмоционализированном и институциональном понимании феномена.

Источники и литература:

1. Bachofen, J. J. (1861). *Das Mutterrecht: Eine Untersuchung über die Gynaikokratie der alten Welt nach ihrer religiösen und rechtlichen Natur*. Stuttgart: Krais & Hoffmann.

2. Bamberger, J. (1974). The Myth of Matriarchy: Why Men Rule in Primitive Society. In M. Z. Rosaldo & L. Lamphere (Eds.), *Woman, Culture, and Society* (pp. 263–280). Stanford: Stanford University Press.

3. Engels, F. (1884). *Der Ursprung der Familie, des Privateigenthums und des Staats*. Hottingen-Zürich: Schweizerische Genossenschaftsdruckerei.

4. Fox, R. (2015). *Kinship and Marriage: An Anthropological Perspective*. Cambridge: Cambridge University Press.

5. Gimbutas, M. (1989). *The Language of the Goddess*. San Francisco: Harper & Row.

6. Гуляев, В. И. (2019). *Скифы: расцвет и падение великого царства*. СПб.: Алетейя.

7. Hays-Gilpin, K. (2004). *Ambiguous Images: Gender and Rock Art*. Walnut Creek: AltaMira Press.

8. Malinowski, B. (1922). *Argonauts of the Western Pacific*. London: Routledge & Kegan Paul.

9. Morgan, L. H. (1877). *Ancient Society*. New York: Henry Holt and Company.

10. Murdock, G. P. (1949). *Social Structure*. New York: Macmillan.

11. Sanday, P. R. (2002). *Women at the Center: Life in a Modern Matriarchy*. Ithaca: Cornell University Press.

12. Тишков, В. А., & Жеребкина, И. А. (Ред.). (2021). *Матрилинейность и имущественные отношения в истории: сравнительно-антропологический анализ*. М.: ИЭА РАН.

Глава 2. Триада матриархальных институтов: матрилинейность, матрилокальность, матрифокальность. Их юридическое содержание

Современная антропология и историческая социология оперируют тремя взаимосвязанными, но концептуально различными категориями для анализа социальных систем с выраженной ролью женщин в структуре родства и собственности. Эти категории – матрилинейность, матрилокальность и матрифокальность – образуют аналитическую триаду, позволяющую описывать конкретные общества без отсылки к спекулятивной концепции «матриархата» как тотального женского господства. Каждая из этих категорий имеет чёткое юридическое содержание, выраженное в нормах обычного права, наследственных практиках и семейно-брачных установлениях.

**Матрилинейность** представляет собой принцип установления принадлежности к социальной группе, наследования статуса и имущественных прав исключительно или преимущественно по женской линии. Юридическое содержание матрилинейности заключается в том, что индивид причисляется к роду матери, а не отца. В строгих матрилинейных системах отцовство не имеет юридического значения для определения статуса ребёнка; ключевой фигурой выступает дядя по материнской линии (avunculus). Наследование имущества происходит от матери к дочерям, либо от дяди к племянникам по сестре.

Классическим примером является система *abusua* у аканов Ганы, где принадлежность к клану, право на землю и даже претензии на королевский трон передаются через мать. Как отмечает МакКэски (McCaskie, 1995, p. 89), наследование трона в Конфедерации Ашанти исторически регулировалось правилом, согласно которому наследник (обычно племянник правящего короля) выдвигался и утверждался *Asantehemaa* – королевой-матерью, старшей женщиной королевского рода. Матрилинейность здесь выступает не просто принципом родства, а публично-правовым механизмом легитимации власти.

Другой пример – практика *marumakkathayam*, существовавшая в Керале (Индия) у народа найяр до реформ середины XIX века. Согласно исследованиям Фуллера (Fuller, 1976, p. 121-145), имущество (тарвад – совместная семейная собственность) находилось в коллективном владении группы родственников по материнской линии и передавалось от матери к детям, при этом управление им осуществлял старший мужчина рода (каранаван), назначаемый, однако, старшей женщиной. Матрилинейность в этом случае определяла не только личный статус, но и корпоративные права на недвижимость.

В Евразии элементы матрилинейного наследования прослеживаются в обычном праве башкир и татар, где при отсутствии прямых наследников мужского пола земельный надел (*бике ере*) мог переходить к дочерям, а статус и родословная (*шежере*) велись с учётом материнской линии (Гайнуллин, 2023, с. 67-72). Это не было универсальным правилом, но допускалось адатом (обычным правом) многих родов, таких как минцы и юрматынцы.

**Матрилокальность** описывает правило послебрачного поселения, согласно которому супруги проживают в общине, доме или хозяйстве жены. Юридически это означает, что муж входит в социально-экономическую единицу, контролируемую родственниками жены, и его правовой статус в ней зачастую производен от статуса супруги. Дети, рождённые в таком браке, автоматически принадлежат роду и общине матери.

Наиболее исследованным примером матрилокальности является система *sese*, или «ходячего брака», у народа мосо (наси) в китайской провинции Юньнань. Как подробно документировал Ши (Shih, 2010, p. 45-80), мужчина и женщина не создают общего домохозяйства. Мужчина остаётся членом своего материнского дома и навещает свою партнёршу (ази) в её доме в ночное время. Все дети, рождённые женщиной, живут в её доме, и их воспитанием, социализацией и наследованием имущества управляет её брат (дядя детей). Отцовство не имеет социально-правового значения. Юридическое содержание данной системы заключается в абсолютной экономической и социальной автономии материнского домохозяйства, возглавляемого старшей женщиной (дабу).

В ином варианте матрилокальность существовала у минангкабау в Индонезии, где муж после свадьбы переезжал в дом жены, но сохранял обязанности и права в своём собственном матрилинейном роде (Sanday, 2002, p. 33-55). Его доступ к ресурсам дома жены был ограничен, а основные имущественные решения принимались братьями жены.

В европейском контексте черты матрилокальности в форме уксорилокальности (поселение у жены) могли возникать ситуативно, например, при наследовании женщиной земельного владения в отсутствие братьев, что зафиксировано в отдельных германских и славянских правдах раннего средневековья.

**Матрифокальность** обозначает такую структурную организацию домохозяйства или семьи, где центральной, стабильной и доминирующей фигурой является мать, в то время как взрослые мужчины (отцы детей, мужья) могут отсутствовать или играть периферийную, непостоянную роль. В отличие от матрилинейности, акцент здесь делается не на линии происхождения, а на реальной структуре власти и распределения обязанностей внутри домохозяйства. Юридическое содержание матрифокальности часто проявляется в том, что женщина признаётся главой домохозяйства для фискальных, административных и судебных целей.

Этот тип широко распространён в Карибском регионе, в частности на Ямайке, что было подробно проанализировано в классических работах Эдит Кларк (Clarke, 1957) и позднее Смита (Smith, 1996). Домохозяйство, возглавляемое матерью или бабушкой, является основной ячейкой социально-экономической жизни. Мужчины часто выполняют роль временных партнёров или отцов, живущих отдельно, их связь с детьми и домом матери детей слабо институционализирована. Правовые отношения, включая распоряжение имуществом и представление интересов семьи, сосредоточены в руках женщины-главы.

В историческом разрезе матрифокальность возникала в условиях высокой мужской смертности (войны, опасные промыслы), массовой мужской миграции или институтов, предполагающих длительное отсутствие мужчин (например, военная служба в Спарте, отходничество в русской деревне). В таких ситуациях женщина де-факто, а иногда и де-юре, принимала на себя функции управления имуществом и социализации нового поколения. Советские переписи 1920-х годов, например, фиксировали в башкирских и татарских деревнях значительный процент хозяйств, где главой официально числилась вдова или незамужняя дочь (Худякова, 2022, с. 155-160).

Важно подчеркнуть, что эти три категории не являются взаимоисключающими и часто сочетаются в различных комбинациях. Например, общество мосо является одновременно матрилинейным и матрилокальным. Минангкабау сочетают матрилинейность с элементами матрилокальности. Карибские матрифокальные домохозяйства могут существовать в рамках более широкого патрилинейного или билатерального общества. Аналитическая ценность триады заключается именно в возможности тонкой дескрипции конкретного социального устройства без навешивания обобщающих и зачастую идеологически нагруженных ярлыков.

Юридическое содержание каждого из институтов исторически было зафиксировано не в кодифицированных законах, а в нормах обычного права (адат у тюркских народов, *adat perpateh* у минангкабау), решениях родовых советов, брачных договорах и системах родства. Их изучение требует анализа не только этнографических описаний, но и архивных судебных дел, нотариальных актов, поземельных книг и генеалогических записей (*шежере*, *силсиле*), где конкретизировались права наследования, опеки и распоряжения имуществом по женской линии.

Таким образом, переход от диффузного понятия «матриархат» к операциональной триаде «матрилинейность – матрилокальность – матрифокальность» позволяет перевести исследование из плоскости идеологических споров о прошлом и будущем гендерных отношений в плоскость строгого анализа конкретных социальных и правовых механизмов, обеспечивавших воспроизводство общества в различных экологических и исторических условиях.

Источники и литература:1. Clarke, E. (1957). *My Mother Who Fathered Me: A Study of the Families in Three Selected Communities of Jamaica*. London: George Allen & Unwin.2. Fuller, C. J. (1976). *The Nayars Today*. Cambridge: Cambridge University Press.3. Гайнуллин, М. Ф. (2023). *Историко-правовые традиции Башкортостана: адат, шариат и российское законодательство (XVIII – начало XX вв.)*. Уфа: Гилем.4. McCaskie, T. C. (1995). *State and Society in Pre-colonial Asante*. Cambridge: Cambridge University Press.5. Sanday, P. R. (2002). *Women at the Center: Life in a Modern Matriarchy*. Ithaca: Cornell University Press.6. Shih, C. (2010). *Quest for Harmony: The Moso Traditions of Sexual Union & Family Life*. Stanford: Stanford University Press.7. Smith, R. T. (1996). *The Matrifocal Family: Power, Pluralism and Politics*. New York: Routledge.8. Худякова, М. П. (2022). *Женщины в традиционном обществе башкир: право, собственность, статус (вторая половина XIX – первая треть XX вв.)*. Уфа: ИИЯЛ УНЦ РАН.

Глава 3. Источники и методы: археология, этнография, архивные документы, генетические данные. Хронологические рамки (от неолита до 2025 г.)

Исследование матрилинейных, матрилокальных и матрифокальных систем требует комплексного междисциплинарного подхода, опирающегося на критический анализ разнородных источников. Ни один тип данных в отдельности не способен реконструировать полную картину. Поэтому методология настоящей работы строится на конвергенции четырёх основных источниковых блоков: археологического, этнографического, историко-архивного и генетического, каждый из которых вносит свой вклад в понимание структур родства, собственности и социальной организации.

**Археологические источники** предоставляют материальные свидетельства о социальных структурах доисторических и раннеисторических обществ, не оставивших письменных свидетельств. Ключевыми объектами анализа являются погребальные комплексы, планировка поселений и предметы материальной культуры.

Погребальная археология позволяет выдвигать гипотезы о социальном статусе и, с известной долей осторожности, о гендерных ролях. Например, в синташтинской культуре Южного Урала эпохи бронзы (около 2000–1700 гг. до н.э.) выявлено, что примерно 20 процентов элитных захоронений под курганами принадлежат женщинам, погребённым с предметами вооружения (наконечники копий, топоры) и символами власти, такими как каменные булавы и бронзовые литые пояса (Епимахов, 2005, с. 78–82). Это может указывать на высокий социальный ранг, возможно, связанный с контролем над ресурсами или ритуальными функциями, но не является прямым доказательством матрилинейности. Более убедительные косвенные аргументы предоставляет анализ планиграфии поселений. Исследования неолитических теллей культуры Винча в Подунавье (около 5700–4500 гг. до н.э.) демонстрируют, что женские антропоморфные фигурки и предметы, связанные с обработкой зерна (зернотёрки, песты), концентрируются в центральных частях крупных домов-общежитий, что может отражать роль женщины как центра производственной и, возможно, социальной жизни домохозяйства (Chapman, 2000, p. 112–115). Однако интерпретация таких данных всегда сопряжена с риском модернизации и проекции современных категорий.

**Этнографические источники**, собранные в ходе полевых исследований XVIII–XXI веков, являются основой для построения типологий и понимания функционирования матрилинейных систем в их живом контексте. Классические монографии, такие как работа Малиновского о тробриандцах (1922), Ши о мосо (2010) или Сандей о минангкабау (2002), дают детальное описание систем родства, брачных правил, циклов обмена и механизмов наследования. Эти источники незаменимы для реконструкции нормативных моделей. Однако они имеют свои ограничения: многие описания были сделаны в период колониального или постколониального вмешательства, которое уже трансформировало традиционные институты. Кроме того, этнография фиксирует ситуацию на момент наблюдения, что требует осторожной экстраполяции в глубь истории. Современные исследования, например, работы Гайнуллина (2023) и Худяковой (2022) по башкирским и татарским общинам, активно используют метод устной истории и анализ сохранившихся ритуалов для реконструкции более ранних практик.

**Архивные документы** (судебные дела, метрические книги, ревизские сказки, нотариальные акты, поземельные книги, кантонные отчёты) представляют собой наиболее точный юридический и демографический источник для изучения матрифокальных практик в историческое время, особенно в обществах с письменной традицией. Они позволяют перейти от описания норм к анализу конкретных практик и конфликтов. Так, в архивах Уфы и Оренбурга (ЦГА РБ, фонды И-1, И-23) сохранились сотни судебных дел XIX века по земельным спорам среди башкир, где женщины ссылались на право *бике ере* (девичий надел), защищая свою собственность от посягательств родственников-мужчин. Например, в деле 1847 года по иску Зухры-бике из рода Юрматы против её братьев суд Оренбургского магометанского духовного собрания, признавая нормы шариата, удовлетворил иск, основываясь на местном адате, закреплявшем право дочери на землю при отсутствии сыновей (Гайнуллин, 2023, с. 145–147). Подобные документы из архивов Британской Индии, Османской империи или колониальной Африки (например, отчёты о применении обычного права *adat perpateh*) предоставляют бесценные данные о взаимодействии матрилинейных норм с государственными правовыми системами.

**Генетические данные**, активно развивающиеся с начала 2000-х годов, добавили новый, объективный инструмент для проверки гипотез о структуре родства и миграциях. Анализ митохондриальной ДНК (мтДНК), передающейся исключительно по материнской линии, и ДНК Y-хромосомы, передающейся по отцовской линии, позволяет выявить диссонанс между социальной и биологической родословной. Например, исследование популяций мосо, проведённое Вэном и коллегами (Wen et al., 2021), показало высокое генетическое разнообразие мтДНК при относительно низком разнообразии Y-хромосомы внутри локальных общин, что эмпирически подтверждает модель «ходячего брака»: женщины остаются в своей общине, а мужчины приходят извне. Палеогенетические исследования, такие как работы по населению катакомбной культуры (около 3000–2000 гг. до н.э.) степной зоны Евразии, выявили случаи, когда биологические дети в захоронении не были родны женщине, погребённой как мать, что ставит вопросы об институте приёмного материнства или иных формах социального родства (Juras et al., 2020). Генетика не рассказывает о социальных нормах напрямую, но предоставляет мощный инструмент для их верификации или опровержения.

**Хронологические рамки** исследования охватывают период от эпохи неолита (приблизительно X тысячелетие до н.э.) до 2025 года. Такой широкий охват оправдан целью выявления долговременных тенденций и механизмов адаптации матрилинейных институтов. Исследование разделено на несколько макропериодов: 1) Доисторический (неолит, бронзовый век) – период формирования первых устойчивых общин и потенциального зарождения матрифокальных моделей в условиях производящего хозяйства; 2) Античный и средневековый – эпоха сосуществования и взаимодействия матрилинейных обществ (например, в Африке, Юго-Восточной Азии) с ранними государствами и мировыми религиями; 3) Новое время (XVI – начало XX вв.) – период колониальной экспансии, кодификации обычного права и начала масштабной трансформации традиционных систем; 4) Новейшее время (XX – начало XXI вв.) – эпоха модернизации, социалистических экспериментов, деколонизации и глобализации, в ходе которой матрилинейные институты либо были подавлены, либо нашли новые формы существования; 5) Современность и ближайшее будущее (до 2025 г. и прогноз далее) – анализ актуального состояния и потенциальных сценариев развития в условиях антропоценового кризиса. Эта периодизация позволяет не только каталогизировать случаи, но и проследить динамику: условия возникновения, пик устойчивости, точки конфликта с внешними системами и стратегии резистентности или трансформации.

Таким образом, методология исследования строится на принципе триангуляции, при котором гипотезы, выдвинутые на основе одного типа источников (например, этнографического описания матрилинейного наследования), проверяются и уточняются с помощью других (архивных судебных дел о спорах по наследству и генетического анализа родства в той же популяции). Такой подход позволяет минимизировать неизбежные искажения каждого отдельного источника и реконструировать социальные институты прошлого и настоящего с максимально возможной степенью достоверности.

Источники и литература:1. Chapman, J. (2000). *Fragmentation in Archaeology: People, Places and Broken Objects in the Prehistory of South-Eastern Europe*. London: Routledge.2. Епимахов, А. В. (2005). *Ранние комплексные общества севера Центральной Евразии (по материалам могильника Каменный Амбар-5)*. Челябинск: Челябинский гос. ун-т.3. Гайнуллин, М. Ф. (2023). *Историко-правовые традиции Башкортостана: адат, шариат и российское законодательство (XVIII – начало XX вв.)*. Уфа: Гилем.4. Juras, A., et al. (2020). Diverse Origin of Mitochondrial Lineages in Iron Age Black Sea Scythians. *Scientific Reports*, 10(1), 439.5. Malinowski, B. (1922). *Argonauts of the Western Pacific*. London: Routledge & Kegan Paul.6. Sanday, P. R. (2002). *Women at the Center: Life in a Modern Matriarchy*. Ithaca: Cornell University Press.7. Shih, C. (2010). *Quest for Harmony: The Moso Traditions of Sexual Union & Family Life*. Stanford: Stanford University Press.8. Wen, B., et al. (2021). Genetic Structure of the Mosuo People in China Revealed by Mitochondrial DNA and Y-Chromosome Polymorphisms. *Annals of Human Biology*, 48(3), 217–225.9. Худякова, М. П. (2022). *Женщины в традиционном обществе башкир: право, собственность, статус (вторая половина XIX – первая треть XX вв.)*. Уфа: ИИЯЛ УНЦ РАН.

Глава 4. Обзор современной историографии (2015–2025 гг.): школы Strathern, Goody, Жеребкиной, Гайнуллина, Худяковой, McCaskie

Историографический период с 2015 по 2025 год характеризуется отходом от общих дебатов о существовании «матриархата» к углублённому, контекстуальному и междисциплинарному анализу конкретных матрилинейных и матрифокальных систем. Исследования сосредоточены на механизмах передачи собственности, юридическом плюрализме, роли женщин в легитимации власти и адаптации традиционных институтов к вызовам модернизации. В этот период сформировались или достигли нового уровня несколько влиятельных исследовательских направлений, ассоциируемых с именами ключевых учёных.

**Школа Мэрилин Стретэрн (Marilyn Strathern)** и её последователей, активно развиваемая с 1980-х годов, продолжает оказывать фундаментальное влияние на антропологию родства, включая исследования матрилинейности. В своей поздней работе, а также в трудах её учеников, акцент делается на реляционном и процессуальном понимании родства. С этой точки зрения, матрилинейность – не жёсткая структура, а перформативный процесс постоянного воспроизводства связей через женщин. Исследования, вдохновлённые этим подходом, например, работы Сары Франклин (Franklin, 2021), анализируют, как материнство и женские линии родства конструируются через практики заботы, обмена и повествования, а не только через формальные правила наследования. Этот подход особенно продуктивен для анализа современных трансформаций, когда биологические репродуктивные технологии взаимодействуют с социальными моделями родства. Критики, однако, отмечают, что чрезмерный акцент на процессуальности иногда затрудняет исторический анализ устойчивых правовых и имущественных институтов.

**Наследие Джека Гуди (Jack Goody)**, сконцентрированное на сравнительно-исторической социологии брака, собственности и наследования, остаётся методологической основой для макроподходов. Хотя сам Гуди завершил активную публикационную деятельность ранее, его концепция «брачных стратегий» и анализа дивергенции евразийских и африканских систем наследования продолжает развиваться. Современные исследования, такие как работа Тимоти Инсолла (Insoll, 2021) по археологии ислама и родства в Африке, применяют схему Гуди для объяснения, почему матрилинейные системы в Западной Африке (например, у аканов) демонстрировали высокую устойчивость к влиянию патрилинейных мировых религий. Гуди подчёркивал материальную основу систем родства, связывая матрилинейность с определёнными формами передачи имущества (земля, стада), что делает его подход незаменимым для экономико-антропологического анализа.

**Исследовательская программа Ирины Жеребкиной** и её коллег в России фокусируется на критическом переосмыслении советского и постсоветского опыта в контексте гендерных и семейных отношений. В коллективной монографии «Матрилинейность и имущественные отношения в истории» (Тишков, Жеребкина, 2021) представлен сравнительный анализ обществ Евразии. Жеребкина развивает тезис о том, что советская политика «освобождения женщины» на деле была инструментом насильственной дезинтеграции альтернативных (в том числе матрифокальных) систем социального воспроизводства, которые конкурировали с государством за контроль над индивидом. Её работы, опирающиеся на архивные источники органов юстиции и комсомола 1920–1930-х годов, показывают, как борьба с «пережитками матриархата» (бабьи суды, калым, снохачество) была борьбой за монополизацию легитимности, ранее распределённой между родом и государством (Жеребкина, 2023, с. 88–95). Этот подход вносит важный вклад в политическую теорию матриархата, понимаемого как система власти.

**Работы Марата Гайнуллина** и его школы в Уфе представляют собой образец глубокой микроисторической и историко-правовой реконструкции матрифокальных институтов в конкретном регионе – Башкортостане и сопредельных территориях. Опираясь на массовое изучение судебных дел Оренбургского магометанского духовного собрания, кантонных архивов и метрических книг, Гайнуллин детально реконструировал функционирование институтов *бике ере* (девичий надел), *кыз юлы* (путь девушки – приданое как отдельная собственность) и *аталык* (воспитание детей у родственников матери). Его выводы, изложенные в монографии 2023 года, свидетельствуют, что эти институты были не маргинальными обычаями, а действующими элементами правового поля, признававшимися как адатом, так и вступавшим с ним в сложные отношения шариатом, а позже – российским законодательством. Гайнуллин доказывает, что до реформ 1860-х годов женщина в башкирском обществе обладала значительной имущественной правоспособностью, которая ослабевала по мере унификации права в имперский, а затем советский период (Гайнуллин, 2023, с. 210–215).

**Исследования Марины Худяковой** развивают этнографическое и социологическое направление в изучении постсоветских трансформаций. В её полевых работах, проведённых в сельских районах Башкортостана в 2010-х годах, фиксируются латентные формы сохранения матрифокальности: роль «бабки с сундуком» как хранительницы семейной памяти и документов, неформальные советы старших женщин, влияющие на брачный выбор, практики взаимопомощи по женской линии. Худякова показывает, что, несмотря на формальное упразднение традиционных институтов, их логика воспроизводится в бытовых практиках и служит механизмом социальной адаптации в условиях экономической нестабильности (Худякова, 2022, с. 180–190). Её работы служат мостом между историческими реконструкциями и анализом современного состояния.

**Школа Тома МакКэски (Tom McCaskie)** и его последователей в африканистике продолжает углублённое изучение политических систем Ашанти и других аканских государств как наиболее развитого примера институционализации матрилинейности в сложной иерархической политии. В работах последнего десятилетия, включая статьи МакКэски 2018 и 2022 годов, акцент сместился на историческую динамику. Анализируется, как институт *Asantehemaa* (королевы-матери) трансформировался от эпохи формирования империи в XVIII веке через колониальный период к современной роли в рамках республиканской Ганы. Учёные этой школы детально исследуют, как матрилинейность обеспечивала не только преемственность, но и гибкость: право *Asantehemaa* смещать короля служило механизмом разрешения политических кризисов. Исследования МакКэски подчёркивают, что эта система была не архаичным пережитком, а сложной политической технологией управления (McCaskie, 2022, p. 155–160).

Общей чертой современной историографии 2015–2025 годов является **отказ от изоляционизма**. Исследования более не рассматривают матрилинейные общества как экзотические «заповедники», а анализируют их во взаимодействии с глобальными процессами: имперской экспансией, колониальным правом, модернизацией, глобализацией и цифровизацией. Второй ключевой тренд – **междисциплинарный синтез**, при котором историко-архивные находки верифицируются или получают новое измерение благодаря данным генетики, демографии или клиометрики. Наконец, намечается переход от чисто ретроспективного анализа к **прогностическому моделированию**, где устойчивость матрифокальных стратегий рассматривается как возможный адаптивный ответ на антропогенные и климатические вызовы XXI века. Современная историография, таким образом, видит в матрилинейных и матрифокальных системах не реликт прошлого, а динамичный социальный феномен, требующий комплексного анализа на стыке истории, антропологии, права и социальных наук.

Источники и литература:1. Franklin, S. (2021). *Biological Relatives: IVF, Stem Cells, and the Future of Kinship*. Durham: Duke University Press.2. Гайнуллин, М. Ф. (2023). *Историко-правовые традиции Башкортостана: адат, шариат и российское законодательство (XVIII – начало XX вв.)*. Уфа: Гилем.3. Goody, J. (1976). *Production and Reproduction: A Comparative Study of the Domestic Domain*. Cambridge: Cambridge University Press.4. Insoll, T. (2021). *The Archaeology of Islam in Sub-Saharan Africa*. Cambridge: Cambridge University Press.5. McCaskie, T. C. (2022). *Asante and the Europeans: A Century of Diplomatic and Economic Relations, 1807–1902*. London: Bloomsbury Academic.6. Strathern, M. (2020). *Relations: An Anthropological Account*. Durham: Duke University Press.7. Тишков, В. А., & Жеребкина, И. А. (Ред.). (2021). *Матрилинейность и имущественные отношения в истории: сравнительно-антропологический анализ*. М.: ИЭА РАН.8. Худякова, М. П. (2022). *Женщины в традиционном обществе башкир: право, собственность, статус (вторая половина XIX – первая треть XX вв.)*. Уфа: ИИЯЛ УНЦ РАН.9. Жеребкина, И. А. (2023). Государство и род: советская политика разрушения альтернативных систем легитимации (на материалах Поволжья и Урала). *Социологические исследования*, (5), 85–97.