Читать книгу Матриархат - - Страница 2

Глава 5. Неолитические культуры (Винча, Триполье): женские статуэтки и структура домохозяйств

Неолитические культуры Юго-Восточной Европы, в частности культура Винча (около 5700–4500 гг. до н.э.) на территории современных Сербии, Румынии и Болгарии, и культура Триполье-Кукутень (около 5500–2750 гг. до н.э.) в регионах Пруто-Днестровского междуречья и Западной Украины, предоставляют обширный археологический материал для анализа социальной организации ранних земледельческих обществ. Центральным элементом этого материала являются многочисленные антропоморфные статуэтки, преимущественно женские, что на протяжении десятилетий порождало спекулятивные интерпретации о существовании «матриархальных» или «матрифокальных» обществ, поклонявшихся «Великой Богине». Современные исследования, опирающиеся на контекстуальный анализ находок, планиграфию поселений и данные палеоантропологии, позволяют предложить более дифференцированную и осторожную реконструкцию.

**Культура Винча** характеризуется развитой системой крупных, долговременных теллей (поселений-холмов), сложной керамикой с антропоморфными и зооморфными мотивами, а также обширным корпусом глиняной пластики. На сегодняшний день известно более двух тысяч антропоморфных фигурок, из которых примерно 85–90 процентов интерпретируются как женские. Эти статуэтки варьируются от схематичных образов до детализированных фигур с акцентированными вторичными половыми признаками. Их размер редко превышает 20 сантиметров. Ключевым для интерпретации является контекст их обнаружения. Анализ, проведённый Джоном Чепменом (Chapman, 2000), показывает, что основная масса статуэток Винчи (около 70 процентов) была найдена в так называемых «домашних» контекстах: в заполнении жилых и хозяйственных ям, в слоях разрушения домов, на полу жилищ, часто вблизи очагов или зернохранилищ. Значительно меньшее количество обнаружено в специальных ямах, которые могут интерпретироваться как ритуальные депозиты.

Распределение находок внутри домохозяйств является неоднородным. На поселении Винча-Бело Брдо в Сербии фигурки концентрировались в определённых, более крупных и сложно организованных домах, которые Чепмен определяет как «богатые домохозяйства» (Chapman, 2000, p. 235). В этих же структурах фиксируется повышенная концентрация престижных предметов: украшений из спондилюса, медных изделий, качественной расписной керамики. Это позволяет выдвинуть гипотезу, что статуэтки были связаны не с общим для всего поселения культом, а с ритуальными практиками отдельных, вероятно, более влиятельных домохозяйств. Их функция могла быть многогранной: символы престижа и идентичности домовой группы, предметы, используемые в обрядах, связанных с плодородием, здоровьем или жизненным циклом, или, как предполагает Байли (Bailey, 2005, p. 145), педагогические инструменты для передачи знаний внутри домохозяйства. Нет археологических свидетельств существования отдельно стоящих храмов или специальных культовых зданий; ритуальная деятельность, судя по всему, была интегрирована в домашнее пространство.

Структура домохозяйств Винчи, реконструируемая по остаткам фундаментов и распределению артефактов, предполагает наличие расширенных семей, проживающих в крупных прямоугольных домах площадью до 80 квадратных метров. Внутри таких домов выделяются зоны для приготовления пищи, хранения зерна и ремесленной деятельности (в частности, работы с кремнем и костью). Такая организация, при которой производство, потребление и ритуал сосредоточены в одном архитектурном комплексе, может косвенно указывать на значительную роль женщин как организаторов этого комплексного домашнего хозяйства, включавшего земледелие, скотоводство, обработку продуктов и их хранение. Однако прямых доказательств того, что домохозяйством управляли женщины, или что наследование шло по женской линии, археология Винчи не предоставляет.

**Культура Триполье-Кукутень** на её развитой стадии (фазы В II – С I, около 4000–3500 гг. до н.э.) демонстрирует иную модель: гигантские протогородские поселения площадью до 300–400 гектаров, такие как Тальянки в Черкасской области Украины или Небелевка в Кировоградской области. Поселения состояли из концентрических кругов или эллипсов домов, разделённых улицами. Дома были преимущественно двухэтажными, площадью 60–120 квадра метров, и несли признаки чёткой внутренней планировки. Как и в Винче, здесь обнаружены тысячи глиняных антропоморфных статуэток, подавляющее большинство которых (около 80 процентов) также являются женскими. Их контекст, однако, имеет специфику.

Исследования последних лет, в частности работы украинского археолога Михаила Видейко (Videiko, 2016), показывают, что в трипольских «мегапоселениях» статуэтки часто находят в специальных комплексах внутри домов: так называемых «алтарных» группах, расположенных на втором этаже или в северо-восточном углу жилища. Эти группы включали, помимо одной или нескольких статуэток, керамические сосуды определённых форм (чаши, биконические сосуды), песты, зернотёрки, а также кости животных. Такой устойчивый набор позволяет предполагать существование стандартизированных домашних ритуалов, связанных с обработкой и хранением зерна, а также, возможно, с почитанием предков. Женские фигурки в этом контексте могут символизировать охранительницу дома, хранительницу запасов или образ родовой праматери.

Особый интерес представляют немногочисленные, но выразительные находки статуэток, изображающих женщин, сидящих на тронообразных сиденьях. Такие экземпляры, обнаруженные, например, на поселении Коломийщина (Молдова), интерпретируются не как богини, а как изображения высокостатусных женщин – возможно, глав домохозяйств или родовых групп (Ellison, 2021, p. 178). Устойчивая связь женских образов с пространством дома, очага и хранилища в трипольской культуре является сильным косвенным аргументом в пользу матрифокального уклада, где женщина выступала центральной фигурой в воспроизводстве и сохранении домашней общины. Однако, как и в случае с Винчой, перейти от этой констатации к выводам о политическом устройстве или правилах наследования невозможно.

Палеоантропологические данные для обеих культур скудны из-за практики кремации (особенно на поздних этапах Триполья) или разрушенности погребений. Те немногие не кремированные останки, что изучены, не демонстрируют значительных гендерных различий в погребальном инвентаре, который, как правило, ограничен несколькими сосудами и украшениями. Это не позволяет построить реконструкцию социальной стратификации или различий в статусе, основанных на поле.

Таким образом, археологические свидетельства неолитических культур Винча и Триполье рисуют картину обществ, где женский образ и, по всей видимости, реальная женщина занимали центральное место в символическом и практическом воспроизводстве домохозяйства – основной социально-экономической ячейки. Статуэтки являются маркером не всеобщего культа, а домашних или родовых ритуалов, связанных с благополучием, плодородием и преемственностью. Организация пространства и концентрация ресурсов внутри крупных домов указывают на важную роль женщины как хозяйки и организатора сложного домашнего производства. Эти данные согласуются с моделью **матрифокальности** – социальной системы, сфокусированной вокруг женщины-матери как ядра устойчивости домовой группы. Однако они не подтверждают существование **матриархата** в смысле политического доминирования женщин или **матрилинейности** как юридически закреплённого правила происхождения и наследования. Неолит демонстрирует не «золотой век матриархата», а скорее период, когда в условиях становления производящего хозяйства и оседлости социальная и ритуальная значимость женщины в рамках домохозяйства была особенно высока и получила яркое материальное выражение в пластическом искусстве.

Источники и литература:

1. Bailey, D. W. (2005). *Prehistoric Figurines: Representation and Corporeality in the Neolithic*. London: Routledge.

2. Chapman, J. (2000). *Fragmentation in Archaeology: People, Places and Broken Objects in the Prehistory of South-Eastern Europe*. London: Routledge.

3. Ellison, J. (2021). *The Power of the Plastic: Figurines and Social Life in the Late Neolithic of South-East Europe*. Oxford: Oxbow Books.

4. Videiko, M. Y. (2016). *Tripolye Culture in Ukraine: The Giant-Settlement Period (4100–3400 BCE)*. Kyiv: Institute of Archaeology, National Academy of Sciences of Ukraine.

Глава 6. Бронзовый век Евразии (Синташта, Катакомбная культура): погребения женщин с символами власти

Эпоха бронзового века в степной и лесостепной зонах Евразии (приблизительно III–II тысячелетия до н.э.) отмечена формированием сложных социальных иерархий, развитием металлургии и, как следствие, появлением ярко выраженных элитных погребальных комплексов. В отличие от неолитических культур, где престиж материализовался в домашней пластике, здесь маркерами статуса выступают предметы вооружения, упряжи, престижные украшения и специфические ритуальные атрибуты. Особый интерес представляют захоронения женщин, содержащие подобные символы власти, что позволяет исследовать границы и возможности женского статуса в обществах с ярко выраженной воинской идеологией. Два ключевых археологических горизонта для такого анализа – синташтинская культура Южного Зауралья и катакомбная культурно-историческая общность Северного Причерноморья и Предкавказья.

**Синташтинская археологическая культура** (около 2100–1700 гг. до н.э.) локализуется на территории современной Челябинской области России и севера Казахстана. Она известна укреплёнными поселениями с чёткой планировкой (такими как Аркаим, Синташта, Устье) и богатыми курганными могильниками. Анализ погребального обряда Синташты, проведённый по материалам могильников у поселений Синташта, Каменный Амбар-5 и Солнце-2, демонстрирует сложную стратиграфию общества.

Согласно статистической обработке данных по 95 погребальным камерам с сохранными антропологическими останками, проведённой А.В. Епимаховым (Епимахов, 2005), на долю женских захоронений, сопровождавшихся предметами вооружения или явными символами высокого ранга, приходится около 20 процентов от общего числа элитных погребений. В абсолютных цифрах это 10–12 комплексов. К таким символам относятся, в первую очередь, каменные и костяные булавы – атрибуты, чья функция выходит за рамки практического оружия и трактуется как знак сакральной или военно-административной власти. Например, в кургане 6 могильника Каменный Амбар-5 была обнаружена женщина 25–30 лет, в инвентарь которой входила булава из зелёного камня, каменный навершие жезла, бронзовые ножи, браслеты и набор из 20 глиняных сосудов. В другом случае, в кургане 4 могильника Синташта, в погребении женщины 35–40 лет найдены бронзовый кинжал, наконечники стрел и каменный пест-утяжелитель, который мог использоваться и как оружие ближнего боя.

Исследователи, в частности Д.Г. Зданович и Н.Б. Виноградов (Виноградов, 2021, с. 156–162), подчёркивают, что эти погребения не являются рядовыми. Они располагаются в центральных частях курганов, часто в парных захоронениях с мужчинами, также элитными, или окружены дополнительными ритуальными конструкциями. Состав инвентаря указывает не на милитаризованный образ жизни в современном понимании, а на обладание определённым комплексом престижных прав и функций. Этот комплекс мог включать в себя ритуальное лидерство, контроль над технологическими процессами (металлургия, изготовление колесниц), управление ресурсами или символическое право на применение насилия. Важно отметить, что абсолютное большинство женских погребений синташтинской культуры не содержат оружия; стандартный набор включает керамику, украшения, инструменты для прядения и шитья. Таким образом, речь идёт о небольшой, но значимой прослойке женщин, интегрированных в верхушку социальной иерархии и наделённых особыми, сакрализованными атрибутами власти.

**Катакомбная культурно-историческая общность** (около 2500–1950 гг. до н.э.) занимала обширные пространства от Нижнего Поволжья до Приазовья и предгорий Кавказа. Её погребальный обряд характеризуется сооружением подкурганных катакомб – специальных погребальных камер, отделённых от входной ямы вертикальной ступенькой. В контексте гендерных исследований особый интерес представляют погребения так называемых «жриц» или «старейшин», содержащие специфические ритуальные атрибуты.

Наиболее яркие комплексы происходят из могильников в Ростовской области и Ставропольском крае России. В кургане 3 могильника Заюково-3 в Кабардино-Балкарии было раскопано погребение женщины 40–45 лет в богато украшенном одеянии с бронзовыми височными подвесками, бусами из пасты и бисера, и, что наиболее важно, с глиняным курильницей-чашей со сложным геометрическим орнаментом и остатками угля (Кореневский, 2022, с. 78). Подобные курильницы, часто встречающиеся в катакомбных захоронениях, интерпретируются как инструменты для сожжения ароматических веществ, возможно, в ритуальных или лечебных целях. Их присутствие в женских погребениях (около 15–20 процентов от общего числа захоронений с курильницами) указывает на специализированную общественную роль, связанную с проведением обрядов.

Другим маркером статуса в катакомбной культуре являются так называемые «потиры» – высокие кубки на поддоне, часто орнаментированные, которые могли использоваться в ритуалах питья или возлияний. Их находят как в мужских, так и в женских захоронениях. Палеогенетическое исследование, проведённое международной группой под руководством А. Юраса (Juras et al., 2020), проанализировавшее ДНК из нескольких катакомбных погребений Предкавказья, выявило интересную деталь: в одном из захоронений, где по богатому инвентарю (курильница, потир, бронзовые украшения) была определена женщина высокого статуса, генетический анализ показал, что погребённые рядом с ней дети не были её биологическими потомками. Это может свидетельствовать о сложных социальных механизмах родства, включавших институты усыновления или передачи детей на воспитание в элитные семьи, что расширяет понимание социальных функций высокостатусных женщин.

Сравнительный анализ двух культурных горизонтов позволяет сделать несколько выводов. Во-первых, в обществах бронзового века Евразии с ярко выраженной воинской и колесничной культурой женщины не были полностью исключены из сферы престижа и власти. Часть из них (вероятно, из узкой элитной прослойки) имела доступ к символам, сакрализующим их особый статус. Во-вторых, характер этих символов различен. В синташтинском обществе, с его акцентом на военную организацию и новые технологии, таким символом выступала булава – атрибут, связывающий власть с силой и контролем. В катакомбной общности, где погребальный ритуал был более сложным и символически насыщенным, маркерами женского статуса становились предметы культа (курильницы, потиры), указывающие на ритуальные или целительские функции. В-третьих, оба случая не являются свидетельством «матриархата» или матрилинейности в строгом смысле. Они демонстрируют, что в рамках патриархальных (по всей видимости, патрилинейных) обществ существовали институционализированные ниши для женщин, позволявшие им достигать высокого социального положения, связанного с сакральной властью, контролем над знаниями или ресурсами. Эти погребения фиксируют не правило, а исключительную, но социально признанную возможность, что заставляет пересмотреть упрощённые представления о гендерных ролях в доисторических скотоводческих обществах.

Источники и литература:1. Виноградов, Н. Б. (2021). *Степное Приуралье в эпоху бронзы: курганы у деревни Каменный Амбар*. Челябинск: Энциклопедия.2. Епимахов, А. В. (2005). *Ранние комплексные общества севера Центральной Евразии (по материалам могильника Каменный Амбар-5)*. Челябинск: Челябинский государственный университет.3. Juras, A., et al. (2020). Diverse Origin of Mitochondrial Lineages in Iron Age Black Sea Scythians. *Scientific Reports*, 10(1), 439.4. Кореневский, С. Н. (2022). *Катакомбная культура: погребальный обряд и социальная структура*. М.: Таус.5. Zdanovich, D. G., & Zdanovich, G. B. (2002). The Country of Towns of the Southern Trans-Urals and some aspects of steppe assimilation in the Bronze Age. In K. Boyle, C. Renfrew, & M. Levine (Eds.), *Ancient Interactions: East and West in Eurasia* (pp. 249–263). Cambridge: McDonald Institute for Archaeological Research.

Глава 7. Античные модели: Спарта (землевладение женщин), Рим (materfamilias и имущественные права)

Античные общества, в особенности греческие полисы и Римская республика и империя, традиционно рассматриваются как классические примеры патриархального устройства, где политическая и юридическая власть была сосредоточена в руках мужчин-граждан. Однако детальное изучение имущественных отношений и семейного права обнаруживает в рамках этих систем сложные и значимые институты, предоставлявшие женщинам, особенно из высших сословий, существенные экономические права и социальное влияние. Два наиболее ярких случая – землевладение спартанских женщин и юридический статус римской materfamilias – демонстрируют, как в условиях формального патрилинейного и патрилокального общества могли развиваться квазиматрифокальные или матрилинейные по своему эффекту практики.

В Спарте архаического и классического периода (примерно VIII–IV вв. до н.э.) система земельной собственности, известная как клеры (κλήροι), претерпела значительную трансформацию. Изначально, согласно легендарному законодательству Ликурга, каждый полноправный гражданин-спартиат получал от государства неотчуждаемый и неделимый клер для обеспечения своего участия в сисситиях (общих трапезах). Однако длительные военные кампании, сокращение численности гражданского населения (олигантропия) и концентрация богатства привели к тому, что к V–IV вв. до н.э. земля стала объектом купли-продажи и наследственной передачи. Ключевую роль в этом процессе сыграли женщины.

Античные авторы, в частности Аристотель в «Политике» (II, 1270a), с осуждением констатируют, что в его время (середина IV в. до н.э.) около двух пятых всей земли Лаконии принадлежало женщинам. Этот тезис косвенно подтверждается более поздним свидетельством Плутарха в биографии Агиса IV («Агис», 7), где говорится о том, что в результате браков и наследств состояние и земельные владения сконцентрировались в руках немногочисленных, но чрезвычайно богатых женщин. Механизмом этой концентрации было право женщин на получение приданого (προϊξ) и, что более важно, на наследование в отсутствие прямых мужских наследников (эпиклерата, хотя в Спарте она имела специфику). Спартанские женщины, в отличие от афинских, могли свободно распоряжаться своим имуществом. Они получали землю по наследству от отцов, у которых не было сыновей, а также в виде подарков и приданого от мужей. В условиях перманентного отсутствия мужчин в военных походах и их высокой смертности женщины де-факто управляли обширными поместьями, контролировали труд илотов и накопленное богатство.

Экономическая мощь спартанских женщин напрямую трансформировалась в социальное и даже политическое влияние. Ксенофонт в «Лакедемонской политии» (I, 3-9) и Аристотель в уже цитируемом отрывке указывают на их «роскошь» и «неповиновение», что было возможно лишь при наличии независимой экономической базы. Хотя они не участвовали в народном собрании (апелле) и не занимали магистратур, их влияние на принятие решений через мужей-граждан, а также их роль в поддержании или подрыве социальной дисциплины признавалась значимой современниками. Таким образом, в Спарте сложилась уникальная для греческого мира модель, где в рамках патрилинейного общества женщины обладали необычайно широкими имущественными правами, что делало их центральными фигурами в сохранении и передаче семейного богатства, то есть институтами, функционально близкими к матрифокальному центру экономической власти.

В Риме, начиная с эпохи Республики и вплоть до поздней Империи, правовой статус женщины определялся её положением в системе агнатического родства. Однако на практике, особенно среди высших сословий, реальное экономическое влияние женщины обеспечивалось институтом приданого (dos) и её ролью как materfamilias. Римское право, в отличие от греческого, последовательно развивалось в сторону расширения имущественной правоспособности женщин.

Ключевой фигурой была materfamilias – мать семейства, жена paterfamilias, хозяйка дома. Хотя формально под властью мужа (in manu mariti), на практике к концу Республики большинство браков заключалось sine manu, то есть женщина оставалась под властью своего отца или опекуна, но при этом получала больше свободы. Её приданое, согласно законам Августа (например, lex Iulia de adulteriis coercendis, 18 г. до н.э.), оставалось её собственностью или собственностью её семьи. В случае развода или смерти мужа приданое подлежало возвращению женщине или её патрону, что делало её экономически независимой. Более того, женщины из богатых семей часто становились наследницами значительных состояний. Закон, ограничивавший размеры наследства для женщин (lex Voconia, 169 г. до н.э.), впоследствии был обойдён практикой фидеикомиссов (поручений наследнику) и утратил силу.

Юридические источники, такие как Институции Гая (II, 112-117) и Дигесты Юстиниана (XXIII, 3; XXIV, 1), а также эпиграфические свидетельства (надписи, завещания) показывают, что к I–II вв. н.э. женщины свободно владели и распоряжались недвижимостью (виллами, инсулами), рабами, денежными капиталами. Они выступали в суде через представителей, давали деньги в долг, финансировали общественные постройки. Известны случаи, когда крупные состояния передавались по женской линии: например, наследство Агриппины Младшей, матери Нерона, или Плотины, жены императора Траяна, которая, по свидетельству эпиграфики, владела обширными поместьями и распоряжалась ими независимо.

Роль materfamilias не ограничивалась имущественными вопросами. Она была центральной фигурой в организации домашнего культа, воспитании детей (особенно до их совершеннолетия), поддержании клиентских и родственных связей. В эпоху Империи, особенно в провинциях, известны случаи, когда женщины из местной аристократии, такие как Юлия Домна в Сирии или некоторые дамы из галльской знати, выступали не только как хранительницы семейного престижа, но и как политические посредники и покровительницы городов.

Сравнивая две модели, можно выделить общее и особенное. Общим является то, что и в Спарте, и в Риме расширенные имущественные права женщин возникали не как следствие матриархальной идеологии, а как побочный продукт специфических социально-политических условий: милитаризации общества и концентрации собственности в Спарте, развития индивидуального частного права и необходимости сохранения богатства внутри знатных родов в Риме. В обоих случаях женщина выступала как хранительница и передатчик семейного капитала в условиях, когда мужчины-наследники отсутствовали, погибали или оказывались неспособными к управлению. Это создавало де-факто матрифокальную структуру внутри патрилинейной системы.

Различие заключается в масштабе и легальности. В Спарте землевладение женщин было массовым феноменом, воспринимавшимся как социальная проблема и угроза полису. В Риме имущественная самостоятельность женщины была тщательно вписана в рамки развитого права и воспринималась как норма среди элиты. Спартанка влияла на общество через неформальные каналы и контроль над ресурсами, римская matrona – через формализованные юридические процедуры и публичное меценатство.

Таким образом, античные модели демонстрируют, что даже в обществах, считающихся эталонами патриархата, могли существовать мощные социально-экономические институты, делавшие женщин ключевыми агентами в передаче и управлении собственностью. Эти институты не отменяли патрилинейности, но существенно её модифицировали, создавая устойчивые матрифокальные ядра внутри патриархальных структур. Они служат историческим прецедентом, показывающим, что экономическая власть женщин может быть значительной даже при их формальном исключении из сферы прямой политической власти.

Источники и литература:1. Аристотель. Политика // Собр. соч. в 4 т. Т. 4. М.: Мысль, 1983. 1270a.2. Плутарх. Сравнительные жизнеописания. Агис // Изд. подготовили С.С. Аверинцев, М.Л. Гаспаров, С.П. Маркиш. М.: Наука, 1994. Т. 3.3. Ксенофонт. Лакедемонская полития // Сократические сочинения. СПб.: Алетейя, 1993.4. Gaius. Institutiones / The Institutes of Gaius. Translated by W.M. Gordon and O.F. Robinson. London: Duckworth, 1988. II, 112-117.5. The Digest of Justinian. Edited by Alan Watson. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 1998. Vol. 2-3. (Книги XXIII, XXIV).6. Hodkinson, S. (2000). Property and Wealth in Classical Sparta. London: Duckworth.7. Pomeroy, S. B. (2002). Spartan Women. Oxford: Oxford University Press.8. Treggiari, S. (2019). Roman Social History. London: Routledge.9. Dixon, S. (2001). Reading Roman Women: Sources, Genres and Real Life. London: Duckworth.

Глава 8. Кушитские царицы-«Кандаке» (Нубия, I в. н.э.): военно-политическое правление

В истории древнего царства Куш (Нубия), располагавшегося на территории современного Судана и юга Египта, период I в. до н.э. – I в. н.э. отмечен уникальным феноменом: прямым и самостоятельным правлением цариц, носивших титул «Кандаке» (также «Кендаке» или «Кентаке»). Это не было единичным случаем, а представляло собой институционализированную политическую модель в рамках мероитского периода кушитской цивилизации (приблизительно 300 г. до н.э. – 350 г. н.э.). Анализ этого феномена предоставляет редкий пример, когда женщины осуществляли полноценную верховную власть, включая военное командование и внешнюю политику, в сложноорганизованном государстве, причём не в качестве регентш при малолетних сыновьях, а как суверенные правительницы.

Титул «Кандаке» (производное от мероитского «кткэ» или «кдкэ») изначально не был личным именем, а обозначал царскую мать или главную царицу, занимавшую высшее положение среди женщин царского дома. Однако к позднему мероитскому периоду, особенно в царствование так называемых «воинственных кандаке», этот титул стал синонимом верховного правителя. Наиболее подробные сведения о них сохранились в античных источниках, прежде всего у римских историков, поскольку их правление совпало с периодом активных контактов и конфликтов с Римской империей.Наиболее знаменитой является Кандаке, упомянутая в связи с событиями 25–22 гг. до н.э., описанными Страбоном в «Географии» (XVII, 1, 54) и Дионом Кассием в «Римской истории» (LIV, 5). Согласно этим авторам, эта царица возглавила военные действия против римских легионов префекта Египта Гая Петрония. Поводом для конфликта послужили набеги кушитов на южные границы римского Египта и, возможно, территориальные споры в районе первого порога Нила. Царица лично командовала армией, состоявшей, по описанию Страбона, из около тридцати тысяч воинов. Хотя кампания завершилась победой Рима и захватом временной столицы Куш Напаты, сам факт верховного военного командования женщины был отмечен римскими историками как исключительное явление. Дион Кассий называет её «мужественной женщиной, лишённой одного глаза» (мужественной – ἀνδρεία, что подчёркивает её качества, соотносимые с доблестью мужчины-правителя). Позднее, около 6 г. н.э., она или её преемница направила посольство к императору Августу, результатом чего стало установление мирных отношений и демаркация границы у города Гиера Сикамин (Плиний Старший, «Естественная история», VI, 186).

Идентификация этой конкретной кандаке с именами, известными из местных источников, является предметом научных дискуссий. Сопоставление античных текстов с археологическими и эпиграфическими данными, прежде всего с мероитскими иероглифическими и курсивными надписями из храмов и пирамид Мероэ, позволяет выделить несколько реальных правительниц. Наиболее вероятными кандидатами на роль «одноглазой царицы» у Страбона являются Аманиренас или Аманишакете. На стеле из храма в Хамадабе, а также на бронзовой голове римского императора Августа, найденной в Мероэ и, предположительно, захваченной как трофей, фигурирует титул «Кандаке Аманиренас». Она упоминается как дочь царя и мать наследного принца, что указывает на её статус матери царя, но при этом её имя стоит на первом месте и доминирует в надписи, что нетипично для простого регентства.