Читать книгу Тиамат - - Страница 2

– Нас не существует, – говорит Алиса. Из терпкой можжевеловой мглы её влажного рта высовывается кончик острого хищного языка и тянется к кроваво-красным губам, слизывая с них капли «Лонг-Айленда».

Она ненасытна. Не поворачиваясь, царственным взмахом руки подзывает бармена, постукивая длинными чёрными ногтями по безжизненно пустому хайболу, жадно осушенному до дна. И жестом заказывает ещё один коктейль – молча, не отрывая взгляда голодных чёрных глаз от моего лица.

Если долго всматриваться в бездну, рано или поздно она уставится на тебя в ответ. В расширенных зрачках моей бездны отражаются синие и красные всполохи, дёргающиеся в предсмертных эпилептических конвульсиях на стенах, потолке, барной стойке – повсюду в этом маленьком бешеном мирке, на который со всех сторон сыплются ритмичные удары музыкальной кувалды.

Меня начинает мутить. Удивительно, что только сейчас: любому нормальному человеку стало бы плохо через пять минут пребывания в этом месте. Но только не Алисе. Здесь её колыбель, её альма-матер. Источник силы.

– Почему не существует? – спрашиваю я, возвращаясь к мысли, о которой она уже успела забыть.

Уголки багряных губ подрагивают, на мгновение снова мелькает острый влажный кончик языка.

– Мы осознаём себя только через сравнение с другими, – говорит Алиса, обхватывая губами соломинку, оставляя на ней кровавый след помады, алчно втягивая очередной «Лонг-Айленд» так, будто утоляет столетнюю, многовековую жажду. – Если тебя поместить на необитаемый остров – в конце концов растворишься. Начнёшь исчезать. Потому что тебя некому будет отражать. Но на самом деле… – она перекидывает копну крупных смоляно-чёрных локонов через плечо, открывая моему взгляду декольте – слишком глубокое и вызывающее, – на самом деле тебя никогда не существовало. То, что ты зовёшь собой, – всего лишь продукт социальных условностей. Отражение чужих отражений.

У меня идёт кругом голова, становится тяжело дышать.

Алиса прерывает свой бесконечный запутанный монолог и, кажется, только сейчас замечает, что я гоняю соломинкой дольку лимона в стакане с водой.

– Почему не пьёшь?

– Я за рулём. – Голос у меня почему-то такой, будто я пытаюсь оправдаться. Хотя ничего подобного и в мыслях не было: скорее всего, мы видимся в первый и последний раз, а наутро, откусив мне голову, Алиса забудет о моём уже не-существовании и с голодным нетерпением пойдёт в «Тиндер» искать новую жертву.

Но она не слушает, не думает, не желает знать. Только вдавливает меня взглядом немигающих чёрных глаз в стену, ими же мысленно вбивает мне в горло раскалённые двенадцатидюймовые гвозди. И я тут же проклинаю себя за то, что вообще раскрыл рот.

– Ещё один «Лонг-Айленд», – сообщает Алиса бармену, и не подумав поинтересоваться моими пристрастиями. Но я ни за что не решусь признаться ей в том, что терпеть не могу джин. Если, конечно, хочу дожить до утра.

Она ставит передо мной хайбол, и кубики льда в виде игральных костей со звоном постукивают о стекло.

– Так чем ты занимаешься? – спрашиваю я, обжигая горло терпкой морозистой алкогольно-чайной смесью. Только затем, чтобы между нами не повисла стыдливая тишина.

– А это важно? – Две бездны напротив насмешливо схлопываются, поглощая безумные клубные огоньки, после чего распахиваются ещё шире, облизывая меня голодным блеском.

– Да нет. Просто интересно.

Алиса прикусывает соломинку с красным следом помады и неспешно, смакуя финальное наслаждение, вытягивает из своего хайбола последние капли жизни, оставляя на дне лишь подтаявшие кубики льда.

– Знаешь, а ведь ты мог спросить что угодно, – говорит она, отстукивая ногтями похоронный марш. – Например, узнать, как я отношусь к вырубке тропических лесов. Или обсудить со мной художественные таланты Гитлера. Но из миллиарда тем ты умудрился выбрать самую банальную. Поздравляю.

Алиса передёргивает плечами и отворачивается, разом потеряв ко мне интерес. В её чёрных локонах, как в сетях паутины, пойманной мухой бьётся истошно-синий свет барных ламп.

– Я психотерапевт, – неожиданно заявляют локоны. – Гипнолог, – уточняют они.

– Даже так, – с осторожностью делаю шаг по нашему воображаемому минному полю. – Наверно, это интересно. Хотя я вообще-то не очень верю в такие вещи…

Алиса одаривает меня равнодушным взглядом и пожимает плечами.

– А это неважно.

– Что, даже не попробуешь меня переубедить?

– Зачем? – смешливо растягиваются уголки багряных губ. – Мне не надо, чтобы ты верил. – Она подпирает голову руками, и свет падает в глубину её многочисленных серебряных колец. – Ну ладно, Паша, так чего интересного расскажешь?

– Вообще-то, я не Паша, а…

– Прости, – не меняясь в лице, говорит Алиса, доставая из небольшой чёрной сумочки две купюры. – Всех не упомнишь. Так как, говоришь, тебя зовут?

Я собираюсь сказать, но она вдруг встаёт с барного стула и, небрежно кинув деньги на стойку, идёт в темноту, сливаясь с ней, растворяясь в её дурманящей духоте. Опешив, я бросаюсь следом в страхе потерять отливающие синевой в свете софитов локоны, упустить манящие длинные ноги в чёрных чулках. Дожить до утра, не принеся себя ей в жертву.

– Извините, – невпопад бормочу я, проталкиваясь через пьяную животную толпу, не глядя по сторонам.

Воздух ночной улицы отрезвляет, оглушает меня с такой силой, что, споткнувшись о него, я едва не лечу кубарем от двери клуба до парковки, к ногам Алисы, стоящей у серебристой «Тойоты-Короллы».

– Ты долго, – констатируют эти ноги без тени упрёка или обвинения. Но от стыда я готов провалиться в самую глубину адского пекла.

Алиса распахивает заднюю дверцу автомобиля, открывая взгляду тёмную влекущую утробу салона.

– Не надо, – через силу удаётся выдавить мне. – У меня машина тут… – С ужасом я замолкаю, когда вспоминаю о собственной «двенашке», виновато прижатой помятым боком к забору.

Красные губы обличающе смеются, обнажая ряд ровных белых зубов.

– Садись уже, – требуют они. И, окунаясь в душную темноту салона, я с отчётливой обречённостью понимаю: обратного пути нет.

Алиса забирается следом, захлопывает дверцу, отрезая все пути к отступлению, запирая меня в тесноте кресел. Я чувствую, как из влажной терпкой черноты её рта вырывается нетерпеливое дыхание, обжигающее мою кожу и нутро. Сердце гулко бьётся в груди, отдаётся болью под рёбрами и в паху.

Она проводит кончиками ногтей по моему затылку, опаляя холодом металлических колец, и я почти готов принять свою смерть, отдаться ей, пасть её жертвой. А ненасытная смерть, остро пахнущая заспиртованным можжевельником, впивается алыми губами в мою пульсирующую от благоговейного ужаса шею. Опрокидывает навзничь, охватывает тёплой гладкой темнотой колен, обтянутых чулками, и проводит влажным языком по губам.

Я тянусь навстречу своей погибели, запускаю руку в россыпь её чёрных локонов. Нельзя не отдаться пряным губам, горячему скользкому языку. По звону пряжки я понимаю, что она расстёгивает ремень на моих брюках, а потом вспыхивает пламя – распалённая нагота бедра, которое прижимается к моему. И вдруг всё прекращается. Алиса отрывается, ускользает от меня обратно в темноту, я лишь в беспомощности тяну к ней дрожащие от нервного, почти животного возбуждения руки.

Она не оставляет мою молчаливую мольбу без ответа: смахивает упавшие на лоб волосы и вжимает меня в спинку сиденья, запускает пальцы в горячую тесноту своих бёдер, на миг открывая, обнажая бледность взмокшей кожи. И насаживается сверху, резким толчком позволяя мне проникнуть в её манящую жаркость, истекающую влагой.

Меня пронзает сотнями раскалённых игл, воздух едва не вылетает из груди вместе с душой. Господи, если это моя смерть, я готов принять её ещё трижды.

Алиса запрокидывает голову, и с приоткрытых губ с размазанной помадой срывается требовательный вздох:

– Быстрее…

И я не могу ослушаться.

Она в нетерпении поднимается и опускается, с ненасытной похотью двигая бёдрами, убивая меня и воскрешая, чтобы затем снова поглотить. Потом вдруг соскальзывает, и напряжённо пульсирующий член оказывается в её мокром влажном рту, в плену горячего языка, отчего я, не в силах больше сдерживаться, изливаюсь в голодную темноту её горла, умирая, задыхаясь рядом с ней. А Алиса одёргивает платье, скрывая чернотой обнажённую белизну ног, и с хрипотцой в голосе спрашивает:

– Сигареты есть? – Так, что я понимаю: отрицательный ответ её не устроит.

– Нет… бросил недавно, – признаюсь, всей душой моля о пощаде. – Но я тебе принесу, – спешу добавить, онемевшими, непослушными руками застёгивая брюки. Готовый побежать куда угодно: хоть за три квартала, хоть в преисподнюю – лишь бы достать ей сигареты.

Когда я, изнеможённый и тяжело дышащий, возвращаюсь с пачкой «Парламента», Алиса сидит, откинувшись на спинку пассажирского сиденья, по-хозяйски расслабленно забросив ноги на приборную панель. Сжимает тонкими белыми пальцами тлеющую сигарету, ярко горящий кончик которой высвечивается в темноте одинокой пламенной звездой.

– Тебя только за смертью посылать, – равнодушно замечают кроваво-алые, сызнова напомаженные губы, выпуская через приоткрытое окно тонкую струйку едкого белёсого дыма. – Отвези меня домой, – распоряжаются они.

«Домом» оказывается район новостроек, которые стеклянными ракетами возвышаются над серой земной обыденностью, готовые в любую секунду оторваться от стартовой площадки и отправиться в далёкие космические миры. От сотен зажжённых окон-иллюминаторов небо здесь кажется желтоватым. Я машинально сбавляю ход.

– Дальше, – неожиданно говорит Алиса, не отрывая взгляда от истошно мерцающего белизной экрана телефона, стуча длинными ногтями по его поверхности.

– Я думал, ты живёшь здесь.

И мы проезжаем мимо надменных светящихся гигантов, оставляя их позади.

– Здесь? – смеются над моей неразумностью блестящие чёрные глаза, в глубине которых отражается экранный свет. – Это те же муравейники. Пафосные-пафосные муравейники. Для тех, кто хочет, чтобы им завидовали. К тому же тут убогие планировки и забитые парковки. Думаешь, мне такое нравится? – смешливо щурятся холодные глаза.

– Нет, – спешу оправдаться я. Но Алиса уже не слушает, снова уткнувшись в телефонный экран. Не говоря больше ни слова, не замечая моего присутствия.

– Здесь, – наконец как бы ненароком бросает она, когда мы проезжаем поворот в проулок, по обеим сторонам которого толкутся неказистые кирпичные дома. Я молча перестраиваюсь в левый ряд, чтобы развернуться на ближайшем перекрёстке. – Да просто сдай назад, – спокойно требует Алиса, искоса наблюдая за этими манипуляциями.

– Ты что?! – впервые за время нашего знакомства решаюсь возразить я. Мысленно готовясь к распятию, казни на гильотине, к четвертованию и утоплению.

Она вскидывает голову и усмехается одними уголками беспощадно багровых губ.

– А что?

– Это под лишение, вот что! – голосом разума вопию я.

Алиса тяжело, утомлённо вздыхает, словно ей приходится объяснять очевидные вещи умственно отсталому ребёнку, и закрывает глаза.

– Тут никого нет.

– А камеры? – не унимаюсь я.

– Какой-то ты душный, Вася, – протягивает она, скучливо потирая переносицу. – Ты мне надоел, – выносит она смертный приговор. И я, сцепив зубы, чувствуя, как на лбу выступает пот, повинуюсь её приказу. Медленно пятясь задом против движения.

В конце концов, кто я такой, чтобы ей перечить?

– Останови здесь, – говорит Алиса у обнесённой высокой оградой вереницы кирпичных домов. Я послушно замедляю ход, «Тойота» с непривычной для меня вальяжностью замирает у ворот, высвечивая фарами ряды спящих на парковке автомобилей.

Алиса сбрасывает ноги с приборной панели и равнодушно распоряжается:

– Поставь машину.

После чего, хлопнув дверью, разбавив салонную духоту прохладным ночным воздухом, выходит во мрак. Покидая меня во второй раз. С беспечным безразличием оставляя в моём распоряжении «Тойоту».

Обрекая метаться в поисках ночной парковки на незнакомой улице, потеть в постыдном страхе оцарапать чужую машину. Чтобы она с тем же пренебрежением ко мне, что и хозяйка, насмешливо помаргивая фарами, отказалась запираться под моей мокро липкой ладонью, пискливо хохоча: «Нелепый ты придурок». Демонстрируя беззаботно оставленные в подстаканнике ключи.

– Алиса! – взываю я к глухой темноте, к ряду одинаковых домов, глядящих на двор подслеповатыми сонными глазами окон.

– Алиса! – умоляю неприступные железные ворота. Которые, недовольно скрипя, растревоженные моим нежданным визитом, с досадой приоткрываются. Оставляя такую издевательски узкую щель, что я не могу протиснуться в неё, не обтерев курткой пыль с прутьев.

– Алиса? – спрашиваю безлюдный спящий двор, прося сказать: куда она пошла? на какое из крылец поднялась?

Но каждое из них встречает меня неприветливо холодной, наглухо запертой дверью, требуя: «Уходи, идиот. Ты её не найдёшь». Через карман я поглаживаю большим пальцем холодный металлический брелок в виде пентаграммы и понимаю: она ушла и даже не сказала, где живёт.

Мне не остаётся ничего иного – я достаю из кармана телефон и, жмурясь от ослепительной яркости экранного света, запускаю приложение, пишу в чат:

«Ты забыла ключи в машине».

Телефон радостно чирикает, давая понять, что сообщение доставлено. Потоптавшись у крылец ещё пару минут, не дождавшись ответа, отсылаю другое:

«Спустись, пожалуйста. Я во дворе».

Оно уходит в никуда, как и предыдущее, вися равнодушно непрочитанным.

«Или могу отдать консьержу, только скажи номер подъезда», – набираю, озарившись новой идеей.

«Извини, если обидел», – умоляю со стыдом отчаяния, припоминая все свои несовершённые грехи.

Сообщения конфузливо жмутся друг к другу, складываясь в бессвязную неуклюжую исповедь бесчувственной пустоте. Значит, ничего не поделаешь: придётся возвращаться домой.

* * *

Я тяну на себя обитую коричневым дерматином дверь, пытаясь неслышно провернуть вечно застревающий в замке ключ.

Конечно, она знала всё наверняка, ещё до того, как увидела мою анкету в «Тиндере». Догадывалась, какая у меня машина, понимала, сколько я зарабатываю. И всё-таки предложила встретиться…

Дверь наконец поддаётся, и я вваливаюсь в коридор, спотыкаясь в темноте о небрежно брошенные у порога старушечьи туфли.

– …Огня приидох воврещи на землю, – раздаётся раскатистый певческий бас из гостиной.

Я осторожно разуваюсь и, поправив носок так, чтобы из дырки не выглядывал большой палец, беру ботинки в руки.

Почему? Разве не могла она отыскать более представительного, умелого, понимающего в этом деле любовника – пусть и на один раз? Или ей просто нравится чувство власти? Вот для чего она спустилась с адских небес – чтобы втоптать меня в грязь?

Призрачной тенью я иду на цыпочках по коридору, не включая света, не скрипя половицами и почти не дыша. От двери собственной комнаты меня отделяет половина вечности, сотни тысяч световых лет. А за стеной сидит дракон в лице неустанно бдящей Тамары Георгиевны. Услышит – выйдет, шаркая тапками, начнёт отчитывать, показывать на часы – всё, поминай как звали. Что ей отвечать? Не рассказывать же про Алису. Нет, не смогу врать, только не сейчас.

Ладно Алиса. Но сам, сам-то чем думал, придурок?! На что надеялся? Неужели считал, что она и вправду обратит на такого, как ты, внимание? Позовёт на ещё одну встречу? Да у неё похожих идиотов, должно быть, десятки!

– …Крещением же имам креститися, и како удержуся, дондеже скончаются.

Под утробный голос батюшки я доползаю до двери своей комнаты, осторожно толкаю её от себя, проскальзывая внутрь и, кажется, впервые благодаря небеса за то, что здесь нет замка. Да и что у меня красть? Допотопный телевизор, служащий прикроватной тумбочкой, который я всё равно никогда не стал бы смотреть? Ноутбук с западающей клавишей пробела? Ничего, и без замка можно жить. Только Тамара Георгиевна порой, конечно, донимает. Заходит без стука, садится на край кровати – и давай молитвы читать. Если стены святой водой не обливает – значит, повезло. Да и деваться некуда, лучше всё равно ничего не найти – за такие-то деньги. Разве что посчастливится наткнуться на «чёрных» риелторов, где в мутном агентстве тебе улыбнётся девушка с кукольными ресницами и, кокетливо мурлыча, предложит квартиру по заманчиво низкой цене, ниже средней по городу. Но в обмен на адрес собственника попросит залог – комиссионные за посредничество. Отдашь деньги, приедешь на место, а дома с таким номером, оказывается, в природе не существует. Всё, ни квартиры, ни залога ты больше не увидишь. Сейчас-то я это знаю, а пару лет назад и понятия не имел, что меня, как говорят у нас на работе, развели.

Открываю шкаф и ставлю на нижнюю полку ботинки. На перекладине сиротливой реликвией болтается полосатый галстук – то ли покойного мужа, то ли сына Тамары Георгиевны, в показаниях она путается. Но трогать запрещает: по её словам, галстук – это слепок души. Так что я к нему даже не прикасаюсь, но не потому, что суеверный. Просто не хочу давать повода для скандалов. Поэтому одежду вешаю на спинку стула, оставляя шкаф пустым.

Раздевшись и забравшись под одеяло, я первым делом тянусь к телефону – проверить, не ответила ли Алиса. Но мои сообщения по-прежнему помечены значком «доставлено» – значит, она даже не заходила в чат. Не видела или ей попросту всё равно?

Я вспоминаю багровые пряные губы, острый скользкий язык, белеющие в темноте бесстыдно обнажённые бёдра, и кровь ударяет в виски, покалывает кончики пальцев, пульсирует в члене. Дрожащей рукой я провожу по экрану телефона, открывая профиль Алисы, увеличивая аватарку.

– Спишь, Илюшенька? – нарушая моё уединение звуком скрипучего голоса, в дверях показывается голова Тамары Георгиевны, и от неожиданности я пугливо дёргаюсь, поспешным стыдливым движением натягивая на себя одеяло. Ненароком сброшенный телефон падает на ковёр – к счастью, экраном вниз. – А батюшка такую хорошую проповедь читал, – блаженно причмокивает квартирная хозяйка, садясь на мою кровать и вытягивая вздутые варикозные ноги в расхлябанных тапочках. – Ванечка, а ты крещёный? – вдруг спрашивает она.

 Я отрицательно мотаю головой, отзываясь на оба имени сразу, не решаясь возразить.

– Обязательно надо покреститься! – охает Тамара Георгиевна, и морщинистое лицо её освещается внезапной радостью озарения. – Мы ведь с батюшкой обо всём договорились, – хватает она меня за руку. – На дому тоже можно. И в храм идти не придётся.

Я медленно сглатываю тяжёлый ком, стоящий в горле.

– А я ему сказала, что ты скоро преставишься, – обрадованно продолжает старуха. – Вот он и согласился. Говорит, грешно некрещёным помирать. Так что, Ванечка, – она сжимает мою руку ещё крепче, – покрестим мы тебя.

После чего, совершив надо мной вечерний обряд чтения «Отче наш», удаляется, приволакивая ногу. Оставляя меня наедине с молчащим телефоном и ключами от «Тойоты», поблёскивающими на столе.

Но я знаю, что не смогу уснуть. Не из-за помешанной Тамары Георгиевны и её идеи с крещением – из-за Алисы. Как я могу позволить себе беззаботно закрыть глаза и пролежать в беспечном анабиозе до утра? Ей ведь рано или поздно понадобится машина. И потом, разве имею я право держать у себя дома чужие ключи?

Тут меня вдруг прошибает холодный пот, я в ужасе отбрасываю одеяло и вскакиваю. Я что, забыл закрыть машину? Идиот! Оставил блестящую элегантную «Тойоту» незапертой на неохраняемой парковке? Нет, в моих ушах до сих пор звучит писк сигнализации. Но, может, я его придумал? И вовсе не было согласного подмигивания фар, а «Тойота» осталась на парковке в обнажённой беззащитности?

Дрожащими руками я тянусь к брюкам, висящим на спинке стула. Что, если из салона уже вынесли что-то ценное? Наверняка Алиса могла забыть там и что-то ещё: деньги, украшения, гаджеты. А что, если машину вообще угнали?!

Я поспешно натягиваю футболку, хватаю ключи и барсетку и, забыв о всевидящем оке полоумной старухи, вылетаю из квартиры навстречу брезжащему рассвету.

Чтобы к шести утра покорно ждать у машины, не смея без ведома её хозяйки сесть внутрь.

* * *

За ночь серебристые бока «Тойоты» покрылись мелкими каплями росы, в них отражается блеском раннее, полусонное солнце. Оно ещё не пригревает, только неощутимо скользит по плечам, и в лёгкой футболке у меня зябнут руки: куртка так и осталась висеть на спинке стула в моей съёмной комнате.

Лучи света покрывают тонким слоем бледного золота кирпичную кладку невысоких домов. Только сейчас, поутру, становится ясно, что оконные рамы и балконные панели выкрашены в чёрный. Вообще, всё тут пафосно строгое, кальково расчерченное. Кажется, жизнь течёт с величавой нерасторопностью: нет обыденной предрабочей суеты, верениц грязных машин, торопящихся втиснуться в пробки, чтобы успеть занять излюбленное место на офисной парковке. Ровно подстриженные кусты, чисто выметенные брусчатые дорожки, ряды блестящих «Кайенов», «Прад», «Патролов», «ТТ»-шек – все ещё дремлют. Лишь бдительные глазки камер видеонаблюдения глядят на меня с брезгливым равнодушием.

Она живёт здесь, в одном из этих домов. Наверно, всё-таки в том, с коваными решётками, возле которого я метался ночью в ожидании ответа на сообщения. Или, может быть, в том, что поближе к дороге? Или в самом дальнем, похожем на здание МГУ, с острой стеклянной башней? Куда Алиса приходит по ночам?

Интересно, дома ли она? Пожалуй, если ещё не спускалась к машине. А в принципе, меня мог опередить кто-нибудь половчее, забрать её и увезти в очередной клуб. Ведь наверняка у неё хватает таких дураков…

Меня вдруг осеняет запоздалая догадка, и лоб покрывается испариной.

А с чего я вообще взял, что она не замужем? Что не дремлет в объятиях законного супруга, позволяя ему по-хозяйски обхватывать широкие бёдра, запускать пальцы в её манящую жаркую влагу, целовать сонные губы? Откуда мне знать, что вместо Алисы на парковку не спустится здоровенный мужик в дорогом костюме, не подойдёт, играя желваками, и не спросит: «А ты, чмошник, кто ещё такой?»

Кровь, вскипевшая от конкретно-пацанской ревности, трусливо стынет, покалывая кончики пальцев. Я несколько раз обхожу машину, меряя шагами парковку. И замираю, когда взгляд падает на сиротливо оставленную на приборной панели, так и не раскрытую вчера пачку сигарет.

Нет, она любит спать одна, понимаю я, отворачиваясь, чтобы не поддаться преступному желанию закурить. Ей нравится растягиваться обнажённой на широкой кровати, разметав чёрные локоны по подушкам, позволяя утреннему солнцу целовать капли сосков. Она не делит сон ни с кем, не допускает, чтобы кто-то видел её невольно беззащитной. Это всё равно что позволить себя убить.

Достаю телефон, чтобы проверить время, – экранные часы утверждают, что сейчас половина десятого. А кажется, прошло всего пять минут… Интересно, сколько ещё ждать? Не обманули ли смеющиеся чёрные глаза и алые губы, утверждающие: «Я гипнолог»? Разве ей ещё не пора на работу, какой бы она там ни была?

Чёрт подери! От неожиданно всплывшей мысли чуть не роняю телефон на асфальт. Мне ведь самому уже надо быть в офисе! Теперь придётся звонить Королёву. И что говорить? Уж этот-то учует враньё, как шакал падаль, не зря ведь его главным на этаже сделали.

А всё-таки деваться некуда: дрожащими пальцами прокручиваю список контактов в телефоне, добираясь до буквы «К». Тяжело дыша, слыша стук сердца, отдающийся в висках, касаюсь зелёной кнопки вызова.

– Ёб твою мать! – с хрипом орут динамики, стоит поднести телефон к уху. – Где тебя носит? Почему твои заказы Абраменкова принимает?

– Ва… Вадим, – говорю, с трудом ворочая прилипшим к нёбу языком, – я опоздаю сегодня. – Мысленно моля небеса, чтобы он не спросил почему.

– Спасибо, блядь, что уточнил! – усмехается телефон.

И задумчиво замолкает, после чего с недовольством выплёвывает:

– Долго ещё?

– Не знаю… Может, пару часов.

– А чё раньше не позвонил?

Я беспокойно вычерчиваю носком ботинка линию на асфальте. И тут меня осеняет:

– Да как-то после вашей пиццы… Ну, живот прихватило.

– На толчке, что ли, сидишь?

– Угу, – с деланой обречённостью мычу я.

– Ладно, хрен с тобой, сиди. Завтра заявление задним числом напишешь.

– Да не, – пытаюсь воспротивиться: день за свой счёт брать не хочется, денег и так едва хватает, – я приеду, только попозже…

– Сиди, сиди! – увещевает Королёв под дружный женский смех на заднем фоне. – Не хватало ещё, чтоб все сортиры обдристал.

Со вздохом тягостного облегчения я отключаю звонок, чувствуя, как по спине ползёт капля пота. В боковом зеркале «Тойоты» отражается моя мятая взмокшая футболка.

Сейчас, когда дома просыпаются, меня видят все: небритого, со взъерошенными волосами, мнущегося посреди парковки у чужой машины. Проходящая мимо женщина средних лет, одетая в строгий деловой костюм, с подозрением косится на меня и, кажется, неодобрительно качает головой. Двое мужчин, вальяжным шагом направляющихся к нелепо угловатому «Лексусу» (но кто я такой, чтобы мне не нравился дизайн?), хохочут – очевидно, над моим убожеством. Они правы: таким неудачникам, как я, самое место в клоповниках полусумасшедших старух, а не в солидном районе, среди жилых комплексов класса «люкс».

Неумолимое желание сесть в салон, спрятаться от чужих осуждающих взглядов заставляет меня потянуться к дверной ручке, но я тут же одёргиваю себя. Нельзя. Что, если не замечу Алису и она вновь ускользнёт, как ни в чём не бывало исчезнет, растворится в мареве летнего дня? Нет, надо быть начеку. Я с вынимающим душу нетерпением оборачиваюсь – чтобы наконец увидеть её, выходящую из неброской шестиэтажки, выкрашенной в бежевый цвет, которая даже не входила в шорт-лист в конкурсе на звание заветного дома.

Алиса, одетая во всё чёрное, с величавой неспешностью спускается с крыльца, оглушая улицу беспощадным цокотом каблуков. Позволяя подобострастному солнцу с пугливым восторгом скользить по её острым коленям, обтянутым тонкой, полупрозрачной тканью чулок. А ветру – раболепно подхватить и нести следом полы кардигана.

Не в силах пошевелиться, заворожённый, зачарованный близостью скорой гибели, я смотрю, как она, покачивая бёдрами, идёт к парковке, не желая удостоить меня даже мимолётным взглядом.

И так и стою, сжимая взмокшими пальцами ключи от машины, пока Алиса, открыв дверь, не садится на пассажирское сиденье, привычным царственным движением забрасывая ноги на приборную панель.

– Чего встал? – снисходит она до меня, будто только сейчас вспомнив о моём существовании. – Садись, ехать пора: я уже опаздываю.

– К… куда? – только и могу просипеть в ответ.

– Прямо, – распоряжаются немилосердно алые губы.

И я не осмеливаюсь ослушаться.

Выруливая из дворов на оживлённый проспект, вклиниваясь в нескончаемый поток вечно спешащих автомобилей, я время от времени украдкой поглядываю на Алису, которая даже не посчитала нужным пристегнуться – к неудовольствию машины, писком сигнала взывающей к благоразумию своей хозяйки. Та, упираясь каблуками чёрных лакированных туфель с красными подошвами в приборную панель, с невозмутимой сосредоточенностью затачивает, словно лезвия ножей, и без того опасно острые ногти, не произнося ни слова и не глядя в мою сторону. А у меня не хватает духу заговорить первым.

Я лишь нервно сжимаю руль, оставляя на нём мокрые отпечатки ладоней. Жмурюсь от слепящего солнца, но не решаюсь без её позволения опустить козырёк.

– И… далеко нам? – не выдерживаю я наконец, когда «Тойота» с неудовольствием замирает на светофоре, чтобы пропустить семенящих по «зебре» мамочек с колясками. Голос мой предательски дрожит, как у школьника, вызванного отвечать невыученный урок.

– Тебе какая разница? – флегматично бросает Алиса, заостряя кончики ногтей. – За дорогой следи.

– Как я могу ехать, если даже не знаю куда? Мне же надо понимать маршрут, заранее перестраиваться…

– Надо будет – скажу, – перебивает она тоном, не терпящим возражений, и я конфузливо замолкаю. Но кипучая досада, поднимающаяся изнутри, не ослабевает, неуклонно набирая силу. И в конце концов выплёскивается в отчаянный удар по мокрому от пота рулю. Выходящий до нелепости беспомощным, будто у негодующего ребёнка, лишившегося любимой игрушки.

Подведённые чёрные глаза заливаются искристым смехом, подрагивающие в улыбке багряные губы приоткрываются, но с них не срывается ни звука. В язвительном молчании Алиса делает финальный взмах пилкой, сдувая с неё пыль, опадающую на белеющие в темноте чулок колени. И принимается с той же маниакальной скрупулёзностью обтачивать следующий ноготь.

– Поворот пропустил, – наконец считает нужным вспомнить она, милостиво бросая мне одну из нитей запутанного маршрута.

Глянув в зеркало, я, скрипя зубами, перестраиваюсь в левый ряд. В надежде, что сейчас, при свете дня, под бдительными взглядами стражей порядка и водителей, Алиса не заставит меня с возмутительной наглостью беззаконника ехать задом до поворота. Мимо которого, к слову, мы промчались несколько минут назад.

– Я тебе писал. Ночью, – зачем-то говорю, разворачивая «Тойоту» на перекрёстке. – Ты, наверно, не видела, – добавляю совсем глупо. Ведь она наверняка замечала сообщения, всплывающие уведомлениями на заблокированном экране. Но не стала удостаивать меня – мелкую убогую вошь – даже бледной тенью внимания. Она хотела оставить всё позади. Не намеревалась продолжать наше абсурдное знакомство.

– Ага, – без намёка на интерес отзывается Алиса, не оборачиваясь. Но я почему-то решаю продолжить этот нелепый, изначально обречённый на провал разговор:

– Ты забыла ключи.

– Да?

– А если бы я угнал машину?

– Ты-то? – Алиса насмешливо вздёргивает бровь. – Ты боялся проехать задом, – напоминает она о моём сраме законопослушности.

И я угадываю продолжение её мысли:

– Ты даже подышать на неё не сможешь. Не то что угнать. Такие, как ты, никогда не преступают черту, – безапелляционно заявляет она. И я жду, что беспощадные кроваво-красные губы сейчас обличат, пристыдят меня, припечатают к столбу позора. Прошепчут: «Ты чмо. Нелепый трусливый идиот. Способный лишь пресмыкаться перед теми, кто сильнее тебя».

– Да? Ты бы удивилась, если бы узнала, чем я зарабатываю, – выпаливаю я, как пятиклассник, который стремится доказать старшему товарищу свою крутость. А почему нет?! Чего я боюсь? Осуждения? Порицания? Нет, Алисе, очевидно, наплевать на нормы морали. Ей чужды раскаяние и муки совести. Она открыто смеётся над порядочностью и страхом нарушить закон.

– Я-то сразу поняла, что ты торгуешь детским порно, – издевательски щурятся всеведущие глаза. Моя курьёзная спесь и желание порисоваться тут же сменяются жаром стыда, охватывающим щёки. Я жалею, что вообще открыл рот.

И, вздохнув, беспокойно сжимаю руль.

– Что, не угадала? – Алиса продолжает методично, слой за слоем, сдирать мою маску самодовольства сызнова заточенными ногтями. – Раскладываешь наркотики? Так бы сразу и сказал. Может, я бы взяла пару граммов чего-нибудь.

И добивается того, что я не выдерживаю:

– Перестань, пожалуйста.

– А… ну, раз «пожа-а-алуйста»… – Она растягивает это жалкое раболепное слово, вертя его на языке, облизывая им губы, пробуя на вкус. И, поморщившись от неудовольствия, сплёвывает: – Говори уже.

– Да это ерунда на самом деле… Ничего такого. Ну, по сравнению с тем, что ты назвала.

Боже, и почему я всё время оправдываюсь?!

Алиса впервые за утро позволяет себе лёгкий поворот головы в мою сторону. Солнечный свет тут же принимается услужливо лобызать чёрные локоны.

– Мы продаём несуществующие товары, – говорю, с опаской косясь на неё. – Ну, знаешь… Может, ты видела сайты-однодневки с бешеными акциями на последний «айфон». Или на брендовые кроссовки. Успейте купить, до конца распродажи два часа, количество товара ограничено.

– Как примитивно, – разочаровываются напомаженные губы, приготовившиеся поймать, посмаковать сенсацию.

– Да мы заявки не успеваем обрабатывать. Особенно перед праздниками. Столько звонков поступает, вдесятером еле отбиваемся, – принимаюсь увлечённо рассказывать я. – А людям же не объяснишь, что за такие деньги и китайскую «реплику» не купить. Вот хочет женщина в декрете взять, например, какую-нибудь новомодную приблуду, о которой трубит весь «Инстаграм»1. Естественно, подешевле. Ну и в конце концов попадает к нам.

Понятия не имею, зачем я ей всё это говорю, незнакомке, по нелепой случайности оказавшейся моей спутницей, – нет, не так: спутником которой мне милостиво дозволили побыть. Может, я слишком долго соблюдал обет молчания, не находя, кому исповедаться. Не Тамаре Георгиевне ведь рассказывать о тонкостях работы, в самом деле.

Уголок багрово-красных губ лукаво улыбается.

– Но вообще-то мы отправляем клиентам товары, – открываю я главный козырь. – Только другие. Не те, которые они заказали. Вот вместо телефона – кружку, например. Потом, естественно, звонят, грозят поднять нас на вилы. А мы говорим: «Извините, ошибка на складе. Оставьте заявку, мы перенаправим в техподдержку», – отчеканиваю я заученную фразу. – Мы-то, по идее, ничего не знаем, мы просто менеджеры. С нас какой спрос?

– Ловкая сделка с собственной совестью, – замечает Алиса.

– Да я не знал, что так выйдет, – по привычке принимаюсь оправдываться, хотя совсем недавно обещал себе, что не стану. – Прихожу на собеседование, смотрю: место вроде приличное. Люди вежливые. Оформляют вот только неофициально. А я без опыта, по сути. Да какая разница, думаю? Главное – работу нашёл! Посадили, в общем, меня на этаж, сказали принимать входящие заявки и перенаправлять в техподдержку все ошибки. Ну, я где-то недели три оттрубил. А клиенты всё звонят и звонят, чуть ли не матом кроют. Этому товар не тот прислали, у того вообще заказ спустя две недели после оформления висит в статусе сборки. Я не выдержал и спрашиваю у ребят: «А откуда столько ошибок-то? Как вы работаете вообще?» На меня посмотрели как на дурака и сказали: «А вот так и работаем». И всё. Влип я по самые яйца.

Неожиданно Алиса сбрасывает ноги с приборной панели и, запрокинув голову, заливается хохотом. Встревоженное солнце, прежде млевшее в её волосах, принимается беспокойно метаться по салону.

– А ты смешной, Вова. Останови здесь, – требует она, кивком указывая на передвижной кофе-ларёк. – Я хочу глясе.

«Тойота» сбавляет ход, с барской деловитостью замирая у тротуара.

– Меня зовут не Вова, – запоздало отзываюсь я, барабаня пальцами по рулю, краем глаза наблюдая, как Алиса роется в сумке. – И не Ваня. И даже не Вася.

– Мне всё равно, – начистоту, без тени стыда признаётся она и достаёт из бумажника пятисотрублёвую купюру, которую протягивает мне. – Возьми кофе.

– Но это нечестно, – не унимаюсь я, бережно складывая пополам банкноту, хранящую прикосновение её пальцев. – Я-то знаю, как тебя зовут.

– Нет, – отрезают немилосердные губы. – Не знаешь. – И она обжигает меня холодом взгляда, не оставляющего выбора. Я толкаю дверь и на ватных ногах выбираюсь наружу, на разгорячённый летний воздух.

Об этом следовало догадаться раньше, думаю я, когда отдаю деньги девушке за прилавком, отказываясь от предложенных сиропов, порошка какао, корицы и тёртого шоколада. Чувствуя, как от запаха свежеобжаренных зёрен принимается изнывать желудок – чёрт возьми, я ведь со вчерашнего дня ничего не ел! Надо бы тоже взять кофе. Но тогда придётся возвращаться в машину за барсеткой: не могу же я потратить на свою прихоть чужие деньги.

– Как подписать? – улыбается девушка-бариста, обнажая чёрный блестящий кончик маркера.

А-ли-са… Три слога призрачной сладостью разливаются на языке, прежде чем наполнить рот вяжущей горечью обмана. Если она даже не называет адрес того места, в которое хочет добраться, с чего бы ей представляться настоящим именем? А что вообще из сказанного ею правда? Может, сама эта женщина не более чем иллюзия, фата-моргана, явившаяся моему воспалённому воображению?

Мне протягивают бумажный стаканчик, заклеймённый неприкрытой ложью, которую я, а заодно и весь остальной мир, вынуждены принять как истину. Окончательно смирившись с ролью обставленного глупца, возвращаюсь в машину.

Чтобы незамедлительно услышать удивлённо-пренебрежительное:

– Это что?

– Кофе, – растерянно мямлю, не понимая, в чём провинился и на этот раз, – как ты и хотела.

– А что я хотела?

– Глясе… – потупив голову, бормочу я. Но договорить не успеваю: бездонно чёрные глаза вспыхивают свирепым огнём.

– А ты что принёс? Глясе холодный. Капучино горячий. Очень сложно отличить?!

Не дожидаясь ответа, она небрежно отставляет стаканчик и распахивает дверцу.

– У них нет глясе, – тороплюсь предупредить, пока убийственно острый каблук не коснулся земли. – Я думал…

– Что? – отзываются напряжённо сведённые лопатки.

– Думал, ты захочешь что-то другое.

– Думать – это не твоё, – распинает она меня и забрасывает ноги обратно на приборную панель, откидываясь на спинку кресла. – Да не суй под нос! – отмахивается Алиса от сдачи, которую я молча ей протягиваю. – И мочу свою забери, – как собаке, с хозяйской небрежностью бросает мне она, брезгливо указывая на стаканчик. – Я это пить не буду. Всё, поехали, – распоряжается, передёргивая плечами.

Меня охватывает испепеляющее пламя стыда. Хорошо, если после всего случившегося Алиса позволит мне остаться в живых. Наше знакомство было ошибкой. Чудовищной, ужасающей фантасмагорической оплошностью. И мне нечем искупить свою вину, нечего принести в жертву, кроме собственной свободы. Я отвезу Алису куда угодно – хоть на край мира, хоть в преисподнюю, из которой она вышла. Сделаю всё, что придёт ей в голову. И не стану сопротивляться. Даже если она захочет вспороть мне горло, чтобы напиться крови.

С этими мыслями я, миновав вереницу светофоров, выруливаю на кольцевую.

– Дальше вниз, – с былым равнодушием сообщает Алиса, уткнувшаяся в телефон.

И я послушно направляю «Тойоту» по обозначенному маршруту.

– Если ты никуда не спешишь, – тишину вновь нарушает ледяной голос, – можешь ехать и помедленнее. Но меня ждать никто не будет.

Я беспрекословно прибавляю скорость.

– Разве у тебя клиенты не записаны?

– Я сегодня не работаю.

– Нет? – удивляюсь. – А куда же мы тогда едем? – Не рассчитывая на ответ от безразличной пустоты.

– Дальше, – повторяет она. – Дальше, дальше… Всё, здесь останови, – ставит наконец Алиса финальную точку пути, опуская ноги.

Я хочу напомнить, что тут шестиполосное движение, а мы в крайнем левом ряду и останавливаться негде, за нами тянется вереница машин. Но опасаюсь вновь навлечь на себя её гнев. И в то же время не могу подчиниться. В терзаниях поглядывая по сторонам, я высматриваю место для парковки, не тормозя «Тойоту».

– Останови машину! – набатом звучит раздосадованный голос.

– Прости, – сдаюсь, мысленно приготовившись к самой жестокой казни из существующих. – Не могу. Не здесь.

Алиса с изнурённостью великомученика закатывает глаза. Успевая, наверное, в миллионный раз пожалеть о том, что пустила меня за руль.

– Ну что опять? – Эти слова вонзаются в меня как три штыря. Я по очереди вынимаю каждый из них:

– Тут негде встать.

Она хмуро усмехается, глядя, как моё чувство собственного достоинства корчится в болевых судорогах.

– Так не вставай. Вон парковка, – неожиданно принимает решение меня пощадить.

Я в признательности киваю, вцепившись в руль. Когда мы доезжаем до обозначенного места, собираюсь повторно извиниться, но Алиса жестом прерывает мой неозвученный монолог.

– Занеси в ремонт туфли, – распоряжается она, открывая дверцу. – Тебе хотя бы это доверить можно? Или мне проследить? – с насмешкой уточняют сощуренные глаза.

– Я всё сделаю, – спешу уверить уже опустевший салон, провожая взглядом блестящие в солнечных лучах чулки, во тьме которых белеют безжалостные ноги. И даже не успеваю уточнить, какие туфли, где их взять и зачем им потребовался ремонт.

Плотный, непроницаемо чёрный пакет, скрывающий сакральную реликвию, я обнаруживаю под задним сиденьем и не сразу нахожу в себе решимость прикоснуться. А когда всё-таки, не заглядывая внутрь, ощупываю сквозь пластиковую преграду острую выпуклость каблуков, очерчиваю ладонью округлые, как женские бёдра, задники, чувствую, как кровь приливает к вискам. Какие ещё туфли носит Алиса? Глянцевые, ослепляющие блеском? Или, может, благородно матовые? С ремешками, которым позволено подобострастно обнимать щиколотку, или шнурками, переплетающимися искусной вязью? В экстазном, постыдном нетерпении я открываю пакет. Чтобы вынуть оттуда чёрные замшевые туфли-лодочки, ещё помнящие отметины её пальцев и тёплую испарину стоп.

Я сминаю упоительно мягкую стельку, просовывая руку в манящую тесноту носка. С вороватым наслаждением поглаживаю замшевые бока. Жадно обхватываю шпильку, чувствуя, как та скользит по взмокшей ладони. Вверх-вниз.

И неожиданно мой разнузданный восторг обрывается стуком в стекло – наваждение, словно мираж, вмиг рассеивается. Я вздрагиваю, как подросток-онанист, застигнутый врасплох, и, поспешно оборачиваясь, роняю туфлю. С предательской жестокостью та оцарапывает руку сбитой набойкой, давая понять, что я перешёл грань допустимого. Позволил себе непозволимое.

– А? – переспрашиваю, не глядя опуская стекло.

Меня ослепляет тревожный блеск кислотно-зелёной жилетки с нашивкой «ДПС ГИБДД» и приколотым к карману жетоном. Выскочивший, как чёрт из табакерки, дэпээсник с видом довольного паука, наконец-то приготовившегося отобедать, нетерпеливо потирает ладони, заглядывая в окно.

– З-здравствуйте, – опешив, бормочу я, вжавшись в сиденье.

В ответ он, гнусавя, дежурной скороговоркой тараторит фамилию-должность-отдел, глотая окончания слов так, что я не могу разобрать ни одно из них. И с обличающей усмешкой интересуется:

– На знаки смотрите?

Я, предчувствуя недоброе, отвечаю вопросом на вопрос:

– А… а в чём дело?

– Почему нарушаем? Знак видим?

Только сейчас, в замешательстве подняв глаза, обнаруживаю грозно возвышающийся над «Тойотой» красно-синий круг, перечёркнутый крест-накрест. С суровой неумолимостью запрещающий стоянку. Под которым я умудрился бестолково запарковаться.

Господи, только не это! Только не сейчас.

– Документики ваши, пожалуйста, – с деланым благодушием не просит – требует – гаишник.

И я, принимаясь по привычке ощупывать карманы, в липком ужасе отчаяния вспоминаю, что забыл права в машине – в своей «двенашке», которую оставил вчера у клуба. Меня бросает в дрожь.

– Да я… – с трудом шевеля языком, чувствуя, как кровь тревожно пульсирует в висках, пытаюсь обрисовать ситуацию: – Да хозяйка только что вышла, я ещё не…

– Хозяйка?

– Ну, девушка… Вся в чёрном, высокая. Красивая, – зачем-то добавляю и тут же успеваю об этом пожалеть.

– Лёх! – окрикивает дэпээсник товарища по форме. – Говорят, девушка тут выходила. Красивая, – копирует издевательское эхо.

– Не было никакой девушки, – отзывается второй гаишник, размеренным хищническим шагом приближающийся к машине. – Документы где? – с нажимом повторяет он, смерив меня взглядом ненасытного стервятника.

– Да чего тут слушать, давай оформлять, – брезгливо отплёвывается первый. – Пока оформляй вождение без документов, я проверю на угон.

Его товарищ долго оценивающе рассматривает меня, задерживаясь взглядом на мятой, постыдно потной футболке и взъерошенных волосах.

– В отделе проверят, – выносит он вердикт. И у меня темнеет в глазах.

– Не, хочешь – сам вези, у меня вон ещё трое стоят.

– Не надо, – неожиданно обретаю дар речи. Чтобы через мгновение вновь утратить: – Я… я не…

Алиса была права, не спрашивая – утверждая, – что я не могу, не облажавшись, выполнить даже самое мелкое поручение. От обувной мастерской, мигающей неоновой вывеской, меня отделяют несколько дорожных полос и дэпээсный «Опель». Или пять лет тюрьмы за угон машины. Сейчас они повезут меня в отделение. Не разбираясь, сплетут лживую паутину фальшивого дела, чтобы гордо предъявить начальству статистику раскрываемости. И как я докажу, что невиновен? Алиса не станет мне помогать, она вообще не вспомнит о моём существовании. Денег на адвоката нет – придётся довольствоваться бесплатным. А он сделает всё, чтобы отправить меня за решётку. То есть пальцем не пошевелит.

Пугающе яркие картины трагической судьбы вихрем проносятся перед глазами. За это мгновение я почти успеваю смириться с ролью отщепенца. Представить, как буду идти в наручниках по узкому, плохо освещённому коридору под улюлюканья заключённых. И с какой радостью меня – бессловесного тюфяка – встретят голодными глазами сокамерники, которым я не смогу противостоять.

– Какие-то проблемы? – неожиданно учтиво вопрошает мягкий голос. Голос, погружающий меня в пучины рая и возвышающий до адских вершин. Я в опасливой, нерешительной радости, не веря в свершившееся чудо, оборачиваюсь.

Алиса, не с беспокойством – с любопытством, – склонив голову набок, наблюдает за развернувшимся представлением. И с кошачьей грациозностью делает шаг вперёд. А потом ещё один. Цокот её каблуков упоённым эхом отдаётся в моей голове, заглушая бешено торопливый стук перепуганного сердца.

Она пришла меня спасти.

– Давайте отойдём, – говорит Алиса зачарованным гаишникам, замершим как соляные столбы, предусмотрительно заходя за спину «Тойоты». Так, чтобы бдительные глаза камер не заметили ничего подозрительного.

Я сижу ни жив ни мёртв, боясь пошевелиться. Лишь краем глаза замечаю в зеркале, как она ловким движением вынимает купюры из бумажника, снисходительно подкармливая ненасытную двухголовую гидру. После чего, улыбнувшись на прощание, делает шаг к двери.

Слишком поздно я успеваю заметить опрометчиво оставленную на пассажирском сиденье улику – чёрную замшевую туфлю. Алиса не глядя опускается на неё как раз в тот момент, когда я открываю рот, чтобы предупредить.

От неожиданности багровые губы размыкаются, и раздаётся вскрик, лезвием рассекающий воздух. В изумлённо округлившихся глазах отражаются гнев, испуг, непонимание – и картины моей скорой мучительной гибели.

– Кретин! – взвивается Алиса, вынимая из-под себя туфлю – неотремонтированную, со сбитой набойкой. Больше всего на свете я мечтаю о том, чтобы этот каблук вонзился в мой глаз и позору наступил конец. – Я просила! Просила только об одном! – Её беспощадный крик разрастается, заполняет салон и вдавливает меня в кресло. – Бесполезный кретин! Ты меня достал!

Мне нет оправдания, нет прощения. Я заслужил экзекуцию и последующую смерть. И когда неумолимые палачи спросят о последнем желании, я попрошу лишь об одном: о чести погибнуть от её руки.

Но Алиса опускает уже было занесённый над головой меч. Тянется к пачке «Парламента», которую я купил вчера, и, подцепив острым кончиком ногтя сигарету, вынимает её из тесноты упаковки. После чего обхватывает жадными губами, оставляя на фильтре кровавый след помады, достаёт из бардачка зажигалку. Облизывает пламенем кончик.

– Ну, чего сидишь? – с пленительной полуулыбкой, в прежней томительной вальяжности забросив ноги на приборную панель, мурлычет она, выдыхая струйку горького белёсого дыма мне в лицо. Отчего я едва сдерживаюсь, чтобы не поддаться дьявольскому соблазну попросить сигарету. – Поехали уже.

«Тойота», урча заведённым мотором, трогается с места.

Осоловелый после бессонной ночи и пережитых за день потрясений, я невидящим взглядом смотрю на мелькающую рябь дорожных полос, не решаясь спросить, куда Алисе вздумалось поехать на этот раз. Но она заговаривает сама:

– Мне нужно кое-что забрать.

Запоздало снисходя до пояснения:

– В другой стороне.

Я колешу по городу уже часа три, пробираясь путаными лабиринтами к неведомому, несуществующему Минотавру. Останавливаясь перед налитыми кровью глазами светофоров, пережидая вечность в пробках, повинуясь приказам регулировщиков, заглушая «Тойоту» и заводя её вновь.

В конце концов, когда Алиса в очередной раз возвращается с новым поручением, объявляя следующую точку бесконечного маршрута, я не выдерживаю. Накопившееся изнеможение выплёскивается в нервную дрожь и отчаянную мольбу о пощаде:

– Но я же не шофёр!

Она смеряет меня снисходительным взглядом и, сардонически улыбаясь, облизывает губы.

– А кто тебя просил?

И мне нечего возразить. Некого обвинить в безотказности и подобострастии, кроме себя. Я сам надел на шею рабский чокер и протянул Алисе руки, чтобы она заключила их в кандалы.

– Куда? – в смирении переспрашиваю без надежды на ответ.

– В «Каудаль», – снисходительно повторяет она. – В винный магазин. – И с неожиданным милосердием впервые за день диктует точный адрес.

Где я с трудом нахожу свободное парковочное место, втискиваясь между «Тианой» и «Таурусом». Проводив Алису взглядом до арочных ворот, в бессилии опускаю голову на руль, проваливаясь в вязкую, как кисель, спасительную дрёму. Мне мерещатся кроваво-красные губы, улыбающиеся из сотен тысяч раздроблённых на осколки зеркал. Губы, беспощадно шепчущие:

– Прямо. Налево. Направо до поворота.

Обличительно смеющиеся над моей беспрекословностью:

– Поехали.

И я, вздрагивая, испуганно выпрямляюсь.

– Поехали, говорю, – уже наяву командует Алиса, укладывая под ноги бумажный пакет, в котором в лучах садящегося солнца блестит зелёное бутылочное стекло. – Домой, – в последнем жесте сострадания, устало потягиваясь, добавляет она.

* * *

Дом встречает нас уже знакомыми, строго глядящими воротами, ухоженными дорожками, мощёными тротуарами и рядами припаркованных автомобилей. «Тойота», помаргивая фарами, утомлённо замирает.

– Ладно, – говорит Алиса, поднимая пакет и открывая дверь, впуская в душный разогретый салон прохладный вечерний воздух, – припаркуйся и поднимайся, – невозмутимо бросает она вместо прощания, касаясь каблуком асфальта.

И меня охватывает пугливый ребяческий восторг. Я с сомнением сжимаю руль, отказываясь поверить в услышанное. Она в самом деле зовёт меня к себе? Открывает тайну бытия, позволяет переступить порог сокровенного? Удостаивает небрежным интересом?

– Не строй иллюзий, – покровительственно отзывается Алиса, словно прочитав мои мысли. – Я купила вина. Хочу его выпить. Посидишь, потом уйдёшь, – мимоходом сообщает она, хлопая дверью. Не оставляя мне выбора, тут же забывая о моём существовании.

И не вспоминает даже тогда, когда бесшумный зеркальный лифт распахивает прохладную пасть, чтобы впустить нас. В четырёх измерениях отразить равнодушную, жестокосердную дьяволицу и взволнованного помятого идиота с двухдневной щетиной.

Алиса не видит меня, когда с хозяйской непосредственностью открывает тяжёлую дверь и шагает в полумрак квартиры, растворяясь в нём. Отточенным изящным движением она стягивает туфли, с обманчивой беззащитностью ступая босыми ногами по кафельному полу. Я стою поодаль, на лестничной площадке, вжавшись в стену, не решаясь без позволения пошевелиться. Но Алиса по-прежнему не вспоминает обо мне, и, преодолев сомнение, я робкой тенью шмыгаю за ней, осторожно закрывая дверь, чтобы не потревожить чужой покой. Оставаясь призрачным гостем в незнакомой полумгле.

– Я не поеду, – негодует темнота где-то невдалеке, отзываясь на телефонный звонок, – заняться мне, что ли, нечем? Он умер, – с усмешкой напоминает она, – умер, и ему уже всё равно, приеду я или нет. Нет, души не существует. Ты манипулируешь пафосными понятиями, чтобы мне стало стыдно.

Неожиданно вспыхнувший свет софитов ослепляет меня, и я, как преступник, пойманный во время кражи, отшатываюсь к стене. Алиса, плечом прижимая телефон к уху, опускает на барную стойку салфетку. Вонзает острый блестящий край штопора в пробку.

– Ты идиотка, – говорит она, откупоривая бутылку. В широкий сверкающий бокал льётся тёмное, как кровь, вино. Обхватив длинными тонкими пальцами ножку, постукивая ногтями по стеклу, Алиса жадно припадает к ободку. И, сделав глоток, облизав ненасытные губы, безжалостно отрезает: – У меня всё хорошо. Не звони мне больше.

После чего с брезгливостью бросает телефон на стол и, по-прежнему не замечая моего присутствия, выплывает в коридор. Зажигает свет в комнате, по мягкому светлому ковру проходит к письменному столу. Я, как покорная собака, тянусь следом. Не решаясь опуститься на широкую кровать, застеленную серо-чёрным покрывалом, присаживаюсь на самый край кожаного кресла в углу комнаты, по-ученически кладу ладони на колени.

С кем она говорила? С матерью? Сестрой? Подругой? Могут ли у Алисы вообще быть друзья? Способна ли она любить кого-то, кроме себя?

Я опасливо оглядываюсь по сторонам. Со светлых стен на меня смотрит строгая пустота: здесь нет ни картин, ни фотографий, ни часов. Ничего, что могло бы рассказать о пристрастиях или воспоминаниях Алисы.

Она, поставив бокал, опускается в глубокое начальническое кресло, вытягивает ноги на стол, обнажая белую полоску оголённого бедра, не обтянутого чулком. Поднимает крышку ноутбука и касается клавиатуры кончиками ногтей. Глаз веб-камеры послушно пробуждается от сна, вспыхивая любопытствующим ярко-синим светом. Багровые губы растягиваются в пленительной удовлетворённой улыбке.

Алиса, поведя плечами, позволяя кардигану свободно соскользнуть с рук, сбрасывает его на пол, оставаясь в коротком чёрном платье на узких бретельках. И касается кончиком хищного языка края бокала. Неторопливо пригубливает вино, с наслаждением сомелье растягивая вкус. Затем делает ещё один глоток, уже нетерпеливый, жадный – и отставляет бокал.

Она проводит ладонью по бедру и скользит длинными тонкими пальцами в темноту платья. Со змеиной ловкостью высвобождаясь из белья, как из ненужной кожи, роняя его на ковёр. Открывая всевидящему глазу веб-камеры – не мне – бесстыдно разведённые бёдра.

Я чувствую, как на лбу выступает испарина и капля пота стекает по виску. Но не могу поднять руку, чтобы смахнуть её.

Алиса открывает ящик стола и достаёт оттуда стеклянный фаллос с рельефным кончиком. После чего с алчной распутностью проводит им по влажному языку, обхватывает губами, оставляя на поверхности кроваво-алые следы. И в штанах моих умоляюще дёргается член. А она, не осеняя меня вниманием, принимается отдаваться всему миру. Не позволяя никому прикоснуться к горячей коже, почувствовать мягкость пряных губ, просунуть руку в липкую влажность похотливо распахнутых бёдер. Не допуская к себе никого – кроме стеклянного фаллоимитатора.

Милостивее было бы убить меня.

Я не хочу ничего, лишь упасть на колени и подползти к ней, умоляя позволить стать одним из сотен молчаливых наблюдателей. Но не могу даже пошевелиться. И, как неудачнику, не успевшему купить билет в первые ряды, мне безмолвно разрешают с вороватым наслаждением смотреть спектакль из самого дальнего угла комнаты.

Охваченному томительной дрожью вуайериста, следить за тем, как стеклянный фаллос исчезает в манящей тесноте напряжённо сведённых бёдер, как длинные пальцы скользят по взмокшей коже. Я неотрывно смотрю на пульсирующий в чёрных локонах, разметавшихся по плечам, возбуждённый свет. Замечая, как ненасытные губы зазывно размыкаются и напрягаются обтянутые чулками колени. Алиса надсадно стонет, запрокидывая голову. Кончает-кончает-кончает, упираясь ладонями в изголовье кресла. А потом в блаженстве обмякает, тяжело, напряжённо дыша, не находя сил захлопнуть крышку ноутбука.

В изнеможении сбрасывает ноги со стола, слегка касаясь бокала с недопитым вином, отчего тот, потревоженный, недовольно звенит. Я вздрагиваю в кресле, не зная, куда деться: то ли сильнее вжаться в спинку, слиться с ней, то ли подняться и уйти. И неожиданно постыдно изливаюсь семенем в собственные штаны. Чувствуя, как по брючной ткани медленно расползается липкое пятно неудержимого позора.

Алиса слегка поворачивает голову – впервые с недовольством вспоминает о моём существовании. С её бессильных губ шёпотом срывается неумолимое:

– Пошёл вон.

Я поднимаюсь и на негнущихся ногах покорно иду к двери, опасаясь оглянуться на пылающие огнём глаза и повторить судьбу Лотовой жены.

Но, оказавшись на улице, не могу уйти. Ещё долго как зачарованный обхожу по кругу колдовской дом, отыскивая взглядом окно Алисы. Спит ли она? В одиночестве допивает вино? Или, может быть, уже набирает номер кого-то ещё, кто бы так же смиренно составил ей компанию? Кого-то, кто не найдёт в себе сил отказаться.

Я с изнеможением опускаюсь на скамейку, под беззвёздное, равнодушно тёмное небо. На горизонте расплывается ярко-жёлтый свет, исходящий от пафосных, по словам Алисы, муравейников. Мои налитые усталостью глаза наконец измученно закрываются.

I

. Маг

– Ну что это за наглость за такая, а? – раздаётся сквозь пелену сна скрипучий старушечий голос. – Что ты тут лежишь? Вот что ты тут лежишь, сволочь поганая?

Медленно я размыкаю веки, не сразу понимая, в чём дело. Глаза слепит брезжащий свет утреннего солнца. Я потягиваюсь и обнаруживаю, что унизительно, как бездомный бродяга, проспал всю ночь на деревянной скамейке возле дома Алисы. А надо мной грозно возвышается сварливая старуха, которая держит на поводках четырёх косматых собак с жадно высунутыми языками. Причём каждая кажется страшнее и грязнее другой.

Меня передёргивает – не то от утреннего холода, не то от собственных воспоминаний.

– Иди отсюдова, – не унимается собачница. – По-русски не понимаешь, шо ли? Ты ж глянь, а… Что ты зыркаешь, пиздоплюй? – переходит она на дивный культурный жаргон. – Уходи, кому сказано! Налижутся и валяются по лавкам… Дома у себя валяйся! – С этими словами негодующая старуха замахивается клюкой, с глухим стуком опуская её на дощечку в паре сантиметров от моей головы. – Алкашня дрочливая… – с брезгливостью указывает она на расплывшееся подростковое пятно на моих тонких брюках.

Я поспешно вскакиваю, но бросаться в словесную баталию не тороплюсь. Жизнь с Тамарой Георгиевной научила меня одной премудрости: не лезть на рожон. Не вставать в позу, не вступать в спор. Всё равно доказать что-либо полоумным людям невозможно. Куда проще согласиться со всеми мыслимыми и немыслимыми обвинениями и отойти от греха подальше.

Поэтому я пячусь к крыльцу дома Алисы. Шея, затёкшая во время сна на неудобной скамейке, мучительно ноет.

– Думаешь, я рожу твою поганую не запомнила? – несётся мне вслед неугомонное. – Запомнила-запомнила! Покажись только – таких пиздюлей отвешу! Будешь знать, как по лавкам мудя разваливать!

Собачья свора заливается одобрительным лаем, пока я торопливо тяну на себя железную дверь, которая – о чудо! – вместе с выходящей наружу незнакомкой в конце концов поддаётся, впуская меня в невозмутимую прохладу подъезда. Не помня себя, не дожидаясь лифта, я взлетаю по широкой лестнице на четвёртый этаж. С непонятной муторной надеждой вжимаю кнопку звонка.

Нужная дверь не спешит открываться. А когда наконец недоверчиво распахивается, я не сразу узнаю Алису, стоящую в проёме. Болезненно-бледная, в свободном чёрном пеньюаре, сквозь который проглядывают капли сосков, она тягостно зевает и непонимающе хлопает ненакрашенными ресницами.

– Ты кто?

Я поражённо молчу, и медленно мутный взгляд её проясняется, озаряясь узнаванием. Бледные бескровные губы смешливо растягиваются, выплёвывая брезгливое:

– А-а-а… этот.

Её слова унизительной пощёчиной обжигают моё самолюбие, и во мне впервые с исступлением вскипает непереносимая, почти детская обида. Пеленой застилающая глаза, наполняющая вязкой горечью рот, она выплёскивается через край:

– Не помнишь? – задыхаясь от возмущения, сжав кулаки, спрашиваю я. И гневное эхо, как мяч, отскакивает от стен. – Забыла, да? Забыла, как я весь день скакал перед тобой на цырлах? Как последний кретин! Тебе плевать!

Алиса не говорит ни слова, наблюдая за этой сценой со снисходительным любопытством. А я не могу остановиться, меня несёт:

– Иди ищи других идиотов! Да, давай ищи! Пусть ползают перед тобой! Ты ведь так это любишь! Любишь, когда у тебя в ногах валяются. А я не буду! Слышишь? С меня хватит! Пошла ты! Шлюха, – добавляю с желчной оттяжкой, с упоённым восторгом самолюбования. И, довольный собой, разворачиваюсь и делаю шаг обратно к лестнице. Чтобы услышать нескрываемый бесстыдный смех, опаляющий спину, жгучей болью сводящий лопатки. Я чувствую, как кровь приливает к голове, в бешенстве оборачиваюсь, намереваясь высказать ещё что-нибудь. Но встречаю лишь равнодушно молчаливую закрытую дверь.

– Плевать, – говорю ступеням, сбегая вниз.

– Да чёрт с тобой, – на ходу бросаю подъездной двери, толкая её и оказываясь на улице.

– Не больно-то и хотелось, – отмахиваюсь от утреннего солнца, как от назойливой мухи.

С этой Алисой я едва не забыл, что пора ехать на работу. Сколько там времени? Стоит торопиться или можно неспешным шагом прогуляться до метро? Я ощупываю барсетку в поисках телефона, когда взгляд мой вдруг натыкается на расплывшееся срамное пятно на брюках, о котором я уже успел забыть.

Твою-то мать! Какой позор! Как в таком виде можно показаться на людях? Нет, придётся сперва заехать домой и переодеться. Надеюсь, времени хватит. Или не хватит? Я наконец достаю телефон и зажимаю боковую кнопку включения – экран вспыхивает белизной, с предательской точностью показывая половину девятого. Обречённо я вздрагиваю, когда представляю, с каким перекошенным, раскрасневшимся от гнева лицом заявится к нам в кабинет Королёв, стоит мне переступить порог конторы хотя бы парой минут позже девяти ноль-ноль. Они давно грозятся ввести штрафы за опоздание. И чувствую, мой несвоевременный приход станет последней каплей, переполнившей чашу корпоративного терпения.

Ладно, делать нечего, поеду так. Прикроюсь барсеткой, как-нибудь досижу до конца рабочего дня. Всё равно под столом не видно. Никто не заметит.

И, кажется, в самом деле не замечают. Во всяком случае, когда я, взмыленный, взлетаю по лестнице на третий этаж и распахиваю дверь кабинета ровно в девять утра, стыдливо прижимая барсетку к паху, никто даже не смотрит в мою сторону. Юля и Алёна, по утреннему обычаю, проходят перед работой нелепые психологические тесты из разряда «какой ты сегодня хлеб?» и «кто ты из „Секса в большом городе“?». В шутку – а может, и нет – утверждая, что результат составит портрет типичного сегодняшнего клиента. Мишаня Тарасов скрупулёзно роется в рюкзаке, откуда с бережностью вынимает йогурт, яблоко и злаковый батончик – низкокалорийную печаль вечно голодного диетика. Замечая меня, он поднимает взгляд, дружелюбно сверкая толстыми стёклами очков.

– О, здоро́во, старик.

– Привет. – Я в изнеможении опускаюсь на стул, переводя дыхание после забега по широкой лестнице.

Тарасов зябко кутается в растянутый пуловер – на дворе уже июнь, а он по-прежнему ходит в зимне-весенних свитерах, то и дело жалуясь, что в кабинете холодно, хотя от духоты не спасает ни настежь открытое окно, ни полудохлый вентилятор без одной лопасти, слёзно выпрошенный у рекламщиков. Которые, между прочим, выбили у начальства кондиционер – Королёв посовещался в «Телеграме» со старшими, и всемогущие боги, которых никто никогда не видел в лицо, милостиво дали добро. Ещё бы: пиарщики, эсэмэмщики и таргетологи – конторская элита. Это они, а не мы – вшивые операторы, – делают всю прибыль. Именно их усилиями наскоро состряпанные красочные баннеры наводняют сайты в опрометчиво не прикрытых щитом «Адблока»2 браузерах, всплывают в новостных лентах соцсетей. И малоопытные пользователи интернета – наша золотая жила, – у которых ещё не выработалось нутряное отвращение к нарочито броской, вызывающе пёстрой рекламе, попадаются на удочку.

– Королёв сказал, ты болеешь, – с набитым ртом, как хомяк, говорит Тарасов, тщательно пережёвывая яблоко.

– Я? – непонимающе оборачиваюсь. Но тут же спохватываюсь, вспоминая собственную легенду: – А, да это пицца… Так живот скрутило, думал, сдохну.

– Значит, хорошо, что я не ел, – утешается несчастный голодающий, запивая яблоко обезжиренным йогуртом. И в кабинете снова повисает тишина.

Всё изменится, когда придут Женя и Илья – неугомонные весельчаки. На местах их ещё нет, хотя у Тимофеева стоит на столе чашка с дымящимся кофе, а машина Сопшина добропорядочно припаркована во дворе. Видимо, опять ушли в курилку. Эти двое придерживаются девиза «всё что угодно, лишь бы не работать». Древнее предание гласит, что, если раз в тридцать минут бегать в уборную, раз в час уходить на перекур, а в перерывах между этими увлекательными занятиями спускаться на второй этаж и обсуждать с другими менеджерами козлов-клиентов, день будет проходить быстрее и обязанностей станет втрое меньше.

Королёв, впрочем, так не считает и, влетая в кабинет, размахивая бумагами, с порога орёт:

– Биба и Боба, два долбоёба! Где они опять шляются?!

– Курить ушли, – скучливо отзывается Алёна, потирая бровь, в которой поблёскивает металлическое кольцо. Клацая мышкой, она на автомате продолжает заполнять графы в очередном опроснике, не обращая внимания на вопли Королёва. Все давно по большей части воспринимают их неотъемлемым элементом интерьера. Конечно, лишь в том случае, если причиной этой истерики не являешься ты сам.

– Кури-ить, – со злорадным блеском в глазах протягивает тот, поправляя галстук – он один на весь офис с павлиньей гордостью носит костюм, едва не расходящийся по швам на выпирающем животе. – Ага. Ну конечно, куда ж ещё. Я щас эти бычки в жопу им запихаю, – делится он сокровенной мечтой.

– А чего случилось-то? – подаю голос, нажимая на кнопку включения на системнике. Чёрный экран монитора освещается логотипом «Виндоус».

Королёв, кажется, только сейчас замечает меня. Его самодовольно поджатые губы искривляются в одобрительной ухмылке.

– О, явился, болезный. Чё, как живот? – с деланой заботой осведомляется он.

– Нормально.

– Да? А выглядишь хреново. – Комплимент выходит вполне в стиле Вадима. – На, полюбуйся. – Он бросает мне распечатанную статистику, которой только что экзальтированно размахивал. – У пятерых тимофеевских гавриков посылки, блядь, уже неделю висят невыкупленные! Хули он тут делает, я не пойму. А, девочки? Может, вы мне объясните?

Юля и Алёна с неохотой отрываются от заполнения тестов, но ничего не говорят. По молчаливому согласию позволяя Королёву и дальше вести гневный самоупоённый монолог.

– А этот красавец, – жестом указывая на стол Жени, продолжает он, – вчера раньше всех с работы свалил. Меня увидел – и бегом-бегом за дверь. Догоняю и спрашиваю: «Что, все заказы принял?» Клянётся, божится, сука. Ну, не потащу ж я его за шкирку проверять. Сам потом поднялся посмотрел. И чё ты думаешь? – Он заглядывает мне в лицо, будто ожидая ответа. Но через мгновение заводится снова: – У него со вчера семь заявок висит непринятых! Семь, блядь! Я вот никак не пойму… – Обведя взглядом кабинет, Королёв вкрадчиво интересуется: – Вы, ребята, думаете, я тут самый тупой, что ли? Что меня, как ваших лохов, можно развести? Времени у них, бля, нет. Зато яйца чесать в курилке мы всегда готовы! – разведя руками, заканчивает он спектакль.

Девчонки давят короткий смешок, а я пожимаю плечами.

– Ну, я могу разобраться… – тихо предлагаю, путаясь в статистических перипетиях. Если проводить градацию между самыми омерзительными рабочими обязанностями и более-менее приемлемыми, то звонки клиентам, не выкупившим заказы, можно без сомнений отнести к первой категории. Но делать нечего.

– Да ты уж разберись, – с ехидством передразнивает Королёв и, круто развернувшись, выходит в коридор. Чтобы в эту самую минуту столкнуться с лодырями, возвращающимися из курилки, и обрушить на них всю силу праведного гнева: – Я вас щас поувольняю к ебени матери! Вы как работаете вообще?!

Но я стараюсь не вслушиваться. Надеваю наушники и набираю первый из череды номеров.

– Мария Павловна? Добрый день, я по вашему заказу номер три-два-восемь-ноль-ноль-икс-джи. Вам приходило уведомление о доставке? Нет? Вы уже можете забрать заказ, он готов к выдаче. Напоминаю, что посылку нужно будет выкупить, поскольку это наложенный платёж. Всего доброго.

И, не кладя трубку, звоню дальше.

– Андрей Викторович, здравствуйте. Ваш заказ уже давно на пункте выдачи, вам необходимо забрать и оплатить его… Что? Нет, я понимаю. Это ошибка оператора. Мы можем предоставить вам скидку в двадцать процентов на следующий заказ. Но вы всё равно обязаны получить посылку. Либо мы будем вынуждены взыскать проценты в соответствии с пунктом три статьи четыреста восемьдесят шесть Гражданского кодекса. А если оплата не поступит – внести вас в чёрный список интернет-магазинов… Ну, смотрите. Вы захотите сделать заказ – необязательно на нашем сайте, вообще в интернете, – но не сможете, потому что будете в чёрном списке. У всех магазинов есть единая база. И данные недобросовестных покупателей: контактный телефон, имейл, адрес – хранятся в этой базе. Я не говорю именно о вас. Но предупреждаю, что такая ситуация может сложиться, и… Хорошо, спасибо, будем ждать. До свидания.

– Нина Семёновна, ваш заказ…

– Ирина Владимировна, вы оставляли заявку…

В конце концов у меня начинает идти кругом голова, и я, отодвигаясь от стола, откидываюсь на спинку кресла. Почему-то вспоминаются слова, произнесённые беспощадно алыми губами: «Ловкая сделка с собственной совестью». Я передёргиваюсь, прогоняя наваждение.

– Ты смотрел «Гарри Поттера»? – спрашивает сидящая неподалёку Юля, не отрывая взгляда от монитора. Я даже не сразу понимаю, что вопрос адресован именно мне.

– А? Я? – удивлённо хлопаю глазами. – Да, но давно, – отзываюсь, опомнившись. Не уточняя, что видел лишь первые две части, а дальше как-то не пошло.

– Помнишь, там были конфеты «Берти Боттс»?

– Ага, – вру не моргнув глазом.

– Я в книжном такие взяла. Хочешь? – Она, позвякивая браслетами, протягивает мне фиолетовую коробочку с разноцветными драже. – Интересно, что тебе попадётся. Нам с Алёной достались бубль-гум и корица. А есть даже со вкусом рвоты и ушной серы, – хихикает она, поворачиваясь. На её белой футболке изображена мемная «мыш», которая «кродёться». – Рискнёшь?

Я пожимаю плечами и, забывшись, встаю, чтобы взять неведомые чудо-бобы. Барсетка, которая всё это время прикрывала пятно на брюках, с грохотом падает на пол, и коллеги как по команде оборачиваются на звук. Свидетелями моего позора вмиг оказываются все в кабинете – впрочем, тут же отворачиваются, деликатно делая вид, что не заметили. Охваченный жаром стыда, я торопливо и, может, даже с излишней грубостью выхватываю из рук Юли коробочку и усаживаюсь обратно, забрасывая в рот первый попавшийся боб.

– Фу, что это? – не удерживаюсь от возгласа, разжевав диковинную конфету. – Земля?

– Почти угадал. Земляной червь, – улыбается Юля. И под всеобщий хохот я сплёвываю гадкое месиво в стоящее под столом мусорное ведро.

Но все мы отлично знаем, что смеются они не над неудачным выбором драже. А над свидетельством моего ничтожества, расплывающимся по брючной ткани. Взмокшими руками я кладу барсетку на место, оставляя на ней следы пота.

И неожиданно вспоминаю покрытые истомной испариной, блестящие в свете софитов бесстыдно разведённые бёдра. Меня бросает в горячечную дрожь. Не в состоянии унять её, я снова тянусь к телефону в надежде, что рабочие обязанности отвлекут от неотвязных мыслей. Что следующий номер, обведённый красным маркером, и монотонный ритм гудков подарят спокойствие. Пока трубку не сняли, я отыскиваю взглядом имя-отчество клиентки… С запоздалым липким ужасом осознавая, что её зовут Алиса.

А-ли-са.

Не дождавшись ответа, срываю с головы наушники и бросаю их на стол. Слишком поспешно и нервно, чтобы это могло укрыться от пытливых взглядов коллег.

– Проблемы? – хмыкает сидящий напротив Тимофеев. Но вместо привычного гнусавого баса я слышу вкрадчивый грудной женский голос, звенящий в ушах:

– Какие-то проблемы?

И отрицательно качаю головой, мыча:

– Н-нет, всё в порядке.

– У меня всё хорошо, – уверяет голос. С ледяной жестокостью добавляя: – Не звони мне больше.

Я содрогаюсь. А заодно со жгучей горечью жалею о совершённом. Зачем, зачем я наговорил столько глупостей? На что рассчитывал? Хотел добиться от неё извинений? Оправданий? От Алисы?! Безмозглый кретин! Теперь, после всего сказанного, она больше никогда не захочет меня видеть.

– Ты будешь скидываться? – снова раздаётся голос над ухом – на этот раз он принадлежит Королёву. Я едва не подскакиваю в кресле.

– А?

– Говорю, у Даши Семёновой со второго этажа днюха в понедельник.

– А, да-да. – Я с поспешной машинальной покорностью тянусь к барсетке. Не решаясь возразить, сказать, что не знаю никакую Дашу и в глаза её не видел, вынимаю две сторублёвые купюры и с тягостными муками скряги, расстающегося со своим состоянием, протягиваю их Королёву.

Алиса-то, может быть, уже и не вспомнит о моём существовании. А вот смогу ли я позабыть о ней? Хватит ли у меня сил навсегда вычеркнуть из мыслей терпко-кровавые губы, пахнущие можжевельником, и лукавые чёрные глаза? Стереть из воспоминаний влажную жаркость разведённых бёдер? Возможно ли оставить всё в прошлом и существовать как прежде: ходить на работу, слушать молитвы Тамары Георгиевны, заправлять «двенашку» – так, словно ничего и не было? Вновь вернуться в серую обыденную жизнь, не потревоженную её присутствием? И хочу ли я этого?

– Значит, так, – объявляет Королёв, убирая деньги в задний карман, – сегодня до конца рабочего дня жду предложения по товарам. Прошерстите «Инстаграм», форумы, узнайте, что сейчас в трендах: маски, хуяски, восковые полоски для депиляции жопы, двадцатые «айфоны» – мне, в общем-то, насрать. Чтоб к вечеру идеи были у меня в чате. Второй этаж уже коллективно напрягает извилину, учтите, – добавляет он напоследок, хватаясь за дверную ручку. Это вроде как должно мотивировать отдел: кто придумает наиболее оригинальную идею для несуществующего товара, который продастся лучше остальных, получит премию.

– Почему извилину? – зачем-то не подумав бросаю я. Королёв, оборачиваясь, смотрит на меня как на умственно отсталого.

– Потому что она у них одна на всех. А у вас – две с половиной.

И, довольный своим остроумием, торжествующе выходит.

– Крем против 5G-облучения, – первой в повисшей тишине выпаливает гениальную идею Алёна.

Лентяи Сопшин и Тимофеев тут же отмахиваются.

– Да ну, это же жирный развод!

– А мы чем занимаемся? – хмуро фыркаю я, от нечего делать вертя в руках маркер.

– Ты не сравнивай, да? – снисходительно, как дураку, поясняет Женя. – Здесь даже самый последний лох поймёт, что его разводят.

– Слушайте, жирный не жирный, – заступается Юля, скролля веб-страницу, – а на «Авито» чуть ли не в топе продаж.

– Лох не мамонт, – произносит дежурную, давно набившую оскомину фразу Алёна. – К тому же, – в её блёклых глазах вспыхивает озарение, – можно реально присылать им какой-нибудь крем. Я не знаю, ну, какой там самый дешёвый? Закупить партию. Отдать дизайнерам, пусть сделают этикетки, поярче что-нибудь, позавлекательнее. Псевдонаучную херню сгенерируют – да там даже думать особо не надо. Налепить – и готово. Супертрендовый продукт на рынке. Налетай! А? – обводит она просительным взглядом кабинет. Скромно резюмируя: – По-моему, круто.

– Пиши Королёву, – говорю, поддевая большим пальцем колпачок маркера и опуская обратно до щелчка, – всё равно ничего лучше не придумаем.

– А чёй-то сразу? – обиженным хором протягивают Сопшин и Тимофеев.

– Ну давайте, гении, – смеётся Юля. – Сочиняйте.

Сопшин напряжённо сводит брови, что знаменует крайне тяжёлый умственный труд. И с видом Эдисона, изобрётшего лампочку, выдаёт:

– Жидкое стекло.

– Было в прошлом году, – отметаю я.

– А ты откуда знаешь, что было, а чего не было? – тут же набрасывается Илья. – Ты тут не работал.

– Я статистику смотрел.

– Всё равно. Повторение – мать учения, – не унимается он. – Товар хайповый. Взлетел один раз – взлетит и во второй.

– Ну, с таким успехом можно и ультрафиолетовые ручки, и микронаушники продавать, – хрустит батончиком Миша Тарасов. – Ну а что? Сессия же на носу.

– Не наша целевая аудитория, – снова покровительственно отзывается Женя Тимофеев.

– Да шучу я, расслабься.

Он яростно раздувает ноздри, намереваясь вступить в спор, но быстро остывает.

– Ладно. Тогда умный стимулятор мышц против храпа, – предлагает, очевидно, отыскав это чудо-устройство в первом попавшемся списке самых бесполезных товаров года.

– Это можно, – соглашаюсь, отталкивая колпачок так, что он улетает в другой конец кабинета. – Вау-эффекта не будет, но пойдёт.

– Ну, предложи лучше, – усмехается Тимофеев. – А то сидеть критиковать и я могу.

– Да, кстати, – напоминает Юля. – Ты до сих пор ничего не придумал.

– Я же сразу сказал: Алёна молодец. Так что извините, ребята, но я пас.

Сопшин криво усмехается, с недоверием протягивая:

– Премию не хочешь, что ли?

– Хочу. Но у меня мозги сегодня не работают.

– А они у тебя когда-нибудь работали?

– Воу-воу, ребята, – Алёна поднимает руки в предупредительном жесте, – давайте только без срачей.

– Не, ну а чего он начинает? – взвивается Илья. – Сидит тут умничает.

Я поднимаю голову и встречаюсь с ним взглядом. Лицо Сопшина с напряжённо поджатыми губами и прищуренными глазами выражает единственно имеющуюся альфа-самцовую мысль: «Заткнись и не высовывайся».

– Да всё, всё, молчу. – У меня нет желания вступать в конфронтацию, так что я поднимаюсь из-за стола. – И вообще, мне на обед пора. – С этими словами, поправив барсетку и захватив смартфон, выхожу в коридор, где громко гудит единственная общая микроволновка, которая разогревает, судя по запаху, чью-то рыбу. Господи, спасибо, есть мне уже не хочется.

Спустившись во двор, отойдя подальше от окон и любопытствующих взглядов, я запускаю приложение и пишу в чат услужливое и умоляющее:

«Алиса, прости меня». – Хотя знаю, что она не ответит и, скорее всего, даже не посчитает нужным прочесть. Сообщение уходит в пустоту, мелькая ничего не означающим значком «доставлено». С вынимающей душу досадой я убираю телефон в карман.

И принимаюсь бесцельно бродить по улицам, не замечая людей, вывесок магазинов и кафе, не чувствуя хода времени. Даже нигде не останавливаюсь, чтобы поесть: живот сводит мучительными спазмами, но при мыслях об обеде меня до сих пор охватывает жгучая тошнота.

Только когда я возвращаюсь в офис и открываю программу с толкающейся очередью непринятых заявок, становится ясно, что мутит меня не от еды. А от бесстыдного вранья, от необходимости торговать воздухом, доказывая клиентам, что это самый выгодный, самый лучший из представленных на рынке товаров, угрожая несуществующими чёрными списками, продавливая законами, благодаря которым несведущий потребитель всегда остаётся дураком, а фирма продолжает держаться на плаву. Но работа есть работа. В конце концов, это не мы, операторы, отправляем заказы. И не мы вынуждаем людей расставаться с деньгами. Они сами находят наши сайты. Сами оставляют заявки. Итоговый выбор делают именно они – покупатели, ищущие нереалистично дешёвые гаджеты, средства для похудения, брендовые вещи. Жаждущие великой халявы.

Я перезваниваю по нескольким номерам, указанным в заявках. Потом в лице отдела качества отзываюсь на гневные претензии обманутых клиентов, по привычке выслушивая пожелания мучительной смерти всем моим родственникам до пятого колена. Поначалу, когда я только устроился, это вызывало боль и обиду. Всколыхивало совесть, выворачивало наизнанку душу. Сейчас же звучащие в мой адрес оскорбления стали делом привычки. Неотъемлемой частью рабочего процесса. Рутиной, над которой я стараюсь не рефлексировать.

И я говорю:

– Оставьте заявку, мы перенаправим её в технический отдел. – Прекрасно понимая, что она повиснет в пустоте, примкнёт к сотням, а то и тысячам остальных, с которыми никто не станет разбираться.

Так же, как мои сообщения, отправленные Алисе.

Что ж, значит, мы с клиентами, если можно так выразиться, находимся по одну сторону баррикад. Ждём несбыточного. И в глубине души прекрасно понимаем это, но всё же не можем удержаться: нажимаем кнопку «купить», открываем окошко безразличного чата. Потому что предвкушение наслаждения, растянутое во времени, всегда острее, ярче, чем бледная тень неги, которую мы получаем в результате. Если получаем вообще.

– Всем пока, – говорит Алёна, забрасывая на плечо джинсовую сумку.

Я с колкой дрожью в пальцах перенаправляю последнюю заявку в техотдел и, выключив компьютер, тоже поднимаюсь из-за стола. Спускаюсь во двор, выхожу через арку на оживлённую улицу – и в магнетическом, сомнамбулическом оцепенении разворачиваюсь в противоположную от метро сторону. Ноги сами несут меня туда – к стылому негостеприимству напряжённо сведённых колен, к опаляющему жаром взгляду, к язвительно смеющимся багровым губам. Я не могу противостоять этому мороку, лишь умоляю все адские силы, чтобы она оказалась дома. Чтобы серебристая «Тойота» мирно спала на стоянке.

* * *

Но машина уже пробудилась и, ехидно помаргивая фарами, в привычной презрительности фыркая заведённым мотором, готовится тронуться с места, чтобы оставить меня в пустоте переполненной парковки, в надменном молчании зажигающихся окон.

– Алиса! – кричу, со всех ног бросаясь к машине. – Алиса… – умоляю неприступное стекло, не решаясь прикоснуться к нему, запачкать его взмокшими пальцами. – Прости меня. Прости-прости! Я идиот, я…

Стекло медленно удивлённо опускается, являя ярко накрашенные алые губы, тронутые снисходительной полуулыбкой.

– Садись, – милостиво позволяют они. – Поехали.

Не помня себя, не веря благосклонному кивку фортуны, я опасливо тяну на себя дверную ручку с пассажирской стороны и опускаюсь на самый край сиденья. Кажется, что сейчас Алиса обернётся и с безжалостной усмешкой добавит: «Я пошутила. Пошёл вон».

Но она молча выруливает с парковки, прибавляет скорость и вылетает на проспект. Почти не останавливаясь на светофорах, со своевольной неумолимостью не пропуская прохожих, мчится по улицам в набрякающую темноту. Ветер, врывающийся сквозь приоткрытое окно, по её позволению спутывает волосы, а неоновый блеск вывесок тонет в бездне чёрных глаз.

«Тойота» неуклонно несётся вперёд, в сумерки, перетекающие в ночь. В зажигающийся тысячами огней взбудораженный город, сдёрнувший бледную маску дневной обыденности. Позади остаются мелькающие многоэтажки, гипермаркеты, автомойки – унылая, тягостно приличная жизнь.

Алиса пролетает несколько кварталов, сворачивает в узкий переулок, где и замирает перед призывно мерцающей ярко-красной вывеской бара, у входа в который курит и смеётся разгорячённая, подвыпившая толпа. В темноте раскалёнными звёздами сверкают горящие кончики сигарет.

Она распахивает дверь, позволяя алому отблеску подобострастно тронуть, обласкать колени, обтянутые мелкой сеткой чулок. И, спустившись по ступеням, исчезает в чёрной ненасытной пасти бара.

Я тороплюсь следом, как в прошлый раз, боясь упустить её. Толкаю дверь, окунаясь в давящую, чадную темноту, которая тут же обрушивается на меня музыкальным гвалтом, нетерпеливо толкает в спину, в потоке выносит к барной стойке. Возле неё я наконец отыскиваю взглядом чёрные локоны, рассыпанные по непринуждённо расслабленным плечам.

– Садись, Вова-Вася, – оборачиваясь, кивает Алиса на стул рядом, и я покорно опускаюсь.

Она ставит передо мной низкий стакан с толстым дном, покрывая его блестящей прозрачной жидкостью из большой, поспешно заказанной бутылки.

– Водка? – спрашиваю, хотя уже заранее знаю ответ:

– Джин.

– Чистый?

– Чище некуда, – невозмутимо улыбаются ещё не разгорячённые губы. И я снова решаюсь заговорить:

– А почему без тоника?

– Тебе не нравится? – с насмешливостью блестят широко распахнутые глаза, жадно глотающие красный свет барных ламп.

– Нет, просто… – Я никогда не решусь признаться, что с трудом переношу джин, что меня мутит от его едкого елового запаха. Если только, конечно, им не пропитан горячий язык Алисы. – Его очень тяжело пить, – добавляю, помолчав.

Кровавые губы покровительственно растягиваются, приоткрываясь в алчном нетерпении, и смыкаются на ободке моего стакана.

– Глупости, – заявляет Алиса, не меняясь в лице, высовывая острый кончик мокрого языка, слизывая с губ терпкие капли. – Очень легко.

После чего вновь наполняет стакан.

Я послушно принимаю, едва касаясь её прохладных пальцев. Прижимаюсь губами к кровавому отпечатку, оставленному на поверхности стекла, которое ещё хранит тепло влажного рта. Она замечает это и склабится:

– Пей.

Зажмурившись, опрокидываю в себя джин, и он охватывает жгучей горечью рот, опаляет горло, ударяет в нос терпким запахом хвойного можжевельника, отчего я принимаюсь глупо размахивать руками и тяжело дышать.

Алиса смеётся и снова неумолимо прижимает горлышко бутылки к краю стакана. Льёт на дно прозрачную духмяную жидкость, взглядом приказывая мне выпить и эту порцию. А потом ещё одну.

Я молча повинуюсь. Спирт раз за разом обжигает глотку, ударяет в голову, окутывает сознание вязким алкогольным маревом. И духота размазывает красный свет барных ламп.

– Как там тебя зовут? – спрашивает голос откуда-то издалека, из-за туманной стены. Я протираю глаза, глядя на Алису в упор. Медленно открываю рот, принимаясь шевелить налившимся тяжестью языком. Но она уже не слушает, отвернувшись. Мои слова тонут в оглушающем рёве однообразно ритмичной музыки, похожей на автоматную очередь.

– А где работаешь? – снова обращается Алиса, и я угадываю её беззвучный вопрос лишь по шевелению губ.

– Я… – начинаю, но с сомнением замолкаю, смутно вспоминая, что, кажется, о чём-то таком мы уже говорили. Или нет? – Я оператор в интернет-магазине. Мы продаём…

Она кивает, и я, внезапно охваченный горькой досадой, с горячностью продолжаю:

– Да ничего мы не продаём! Ничего, понимаешь? – Я сам тянусь к стакану. – А деньги… деньги получаем. – Опрокидываю содержимое в рот. Уже не зажмуриваясь, почти не чувствуя обжигающего привкуса на губах. Глотая легко, как воду.

Чёрные дурманящие глаза напротив вспыхивают заинтересованным блеском.

– Ты думаешь, мне это нравится? – обижаюсь, находя в этих глазах одобрение. – Не-е… Я их всех ненавижу. Клиентов. Коллег. Королёва. О-о… – И образ багрового, перекошенного от ярости тупого лица отчётливо вспыхивает в памяти. – Королёв – он же был один из нас. Понимаешь? Сидел в соседнем кабинете, заявки принимал. Потом… – откручивая крышку бутылки, я наполняю стакан, – потом кто-то из старших уволился. И Королёва, это самое, заз… назначили, во. А он решил, что самый умный. И всё. Стал с нами как с говном… – Я замолкаю, задумавшись. – Да не, на говно хотя бы не орут, – выдаю глубокую философскую мысль. – Его просто не замечают. Вот как ты меня. Да, Алиса?

Она с недоумением приподнимает брови.

– Не-не, я не обижаюсь, ты не подумай, – продолжаю пламенный монолог. – Ну да, наговорил ерунды. Но это ж не со зла. Напридумывал чего-то, а кто виноват? Сам идиот. Да. – И меня охватывает острая желчная ненависть к себе. – Конченый кретин, ничтожество. Кто я? Говно и есть. И ничего не говори! – принимаюсь махать руками, когда алые губы приоткрываются. – Я знаю, что это так. Ты ж посмотри на меня. Ни квартиры, ни машины – ведро с болтами. Ни работы нормальной. Ни бабы. – Я снова наполняю стакан. – Знаешь, что сказала мне Нина, когда уходила? Что я идиот, – трясясь от нервного смеха, делаю глоток, проталкивая вставший в горле ком. – А было это… я даже не помню когда. Курсе на первом. И всё. Больше никого не было. У меня же на лице написано, – хлопаю себя по лбу, – что я убожество. Понимаешь? Огромными такими буквами: «У-БО-ЖЕС-ТВО». Да ты и сама их видишь. Все видят. Алиса… – зазывным полушёпотом спрашиваю я, подаваясь вперёд, вспоминая о давно терзающей мысли, – почему ты согласилась встретиться?

Но она лишь равнодушно, беспощадно молчит.

– Зачем? – как побитая собака, скулю я, в изнеможении опуская голову на вытянутую, лежащую на стойке руку. – Что ты наделала? Жил бы как раньше. Понимаешь? Своей убогой жизнью. А теперь… – я в который раз отвинчиваю крышку, припадая губами к горлышку, – уже не хочу. Не могу-у-у, – взвываю, снова роняя голову на стойку.

Алиса вынимает из моих рук бутылку и наполняет стакан – на этот раз уже свой.

– Как подумаю, что в понедельник на работу… – вспоминаю с безнадёжной горечью, и меня передёргивает. – Аж блевать охота. – И убеждённо объявляю: – Мы будем гореть в аду. Всем офисом. Знаешь, какие мы мрази? Я говорил?

Не дожидаясь ответа, продолжаю:

– Весной нам позвонила женщина. Пенсионерка. Мы тогда продавали швейные машинки. Ну, как обычно: акция, распродажа, два часа до закрытия… – Я выпрямляюсь, чувствуя, как в голове неожиданно проясняется. – Позвонила и стала спрашивать, что за машинки. Хорошие, говорю, немецкие. Ну, сайт производителя открыл и оттуда параметры зачитываю… Она долго меня держала. То одно, то другое спрашивала. У неё то ли дом сгорел, то ли квартира. А делать, говорит, что-то надо. Вот и решила шить. На последние деньги хотела машинку купить. И я продал, – исповедуюсь, глядя в немигающие чёрные глаза. – Продал ей эту машинку. Не знаю, что там пришло в итоге. Она не звонила. Ну, или звонила, но уже не мне… За такое горят в аду, да? – помолчав, умоляюще вопрошаю немую пустоту.

Которая отзывается с неожиданной безмятежностью, дыша мне в лицо горьким можжевельником:

– Хочешь коктейль?

– Коктейль? – глупо смаргиваю я. – Ну, не знаю, может, если только… – И замолкаю, пытаясь решить, какой именно. «Дайкири»? «Манхэттен»? Когда-то мне нравился «Б-52», но в последний раз я пил его так давно, что уже не помню вкуса…

Впрочем, Алиса отказывается узнавать, чего я на самом деле хочу. Она встаёт, хватая со стойки сумку-клатч, на ходу бросая небрежно нетерпеливое:

– Всё, поехали.

Мне ничего не остаётся, кроме как повиноваться.

II

. Верховная Жрица

Вязкое алкогольное марево сопровождает меня всю неделю. Словно каждый день, открывая налитые тяжестью глаза, я тянусь к невидимой неиссякаемой бутылке джина. Но меня не мутит от собственного общества, не хочется выбраться из осточертевшей, охваченной зудом стыда кожи, как бывает каждый раз, когда я напьюсь. Напротив, мною владеет удивительная окрыляющая лёгкость.

Потому что Алиса благодушно позволяет мне остаться ночевать на кухонном диване. И, свернувшись в клубок, как котёнок, уткнувшись носом в пахнущую можжевельником обивку, я впервые в жизни понимаю, что по-настоящему счастлив. Здесь и сейчас.

Даже не испытываю ни удивления, ни разочарования, когда глубокой ночью, часа в три, она неожиданно поднимает меня, объявляя строптивое:

– Уходи. – Выставляя за порог прежде, чем я успеваю натянуть ботинки и набросить на плечи куртку.

Я стою босиком на холодном плиточном полу в сонной подъездной полумгле перед немилосердно захлопнутой дверью, но по телу разливается упоение. Потому что я знаю: Алиса позволит мне прийти снова.

Прийти и преданно уснуть на кухне под мерное перестукивание стрелки часов, неуклонно отсчитывающей время до моего ухода, впасть в блаженное, почти пьяное забытьё. Пробудиться засветло, бесшумно собраться, дабы не потревожить её сна, и тенью выскользнуть за дверь – чтобы вернуться в прежний тягостно рутинный мир, где нужно перезванивать клиентам, принуждать их выкупить заказанный товар, убеждать в гарантии качества пустоты. Там, в этом мире, Королёв требует беспрестанно генерировать идеи для заполнения новых, только что созданных сайтов-однодневок.

И орёт, потрясая бумагами и брызжа слюной:

– Ты совсем опиздоумел?!

Я с неохотой поднимаю голову, отрываясь от собственных мыслей.

– А?

– Подъём, принцесса! – тут же скалится он, обнажая жёлтые зубы. – Двадцать заявок со вчера! – Но его слова с трудом долетают до меня сквозь вязкую пелену. – Двадцать, мать твою! А ты чё делаешь? Хуи пинаешь?!

– Да откуда? – неверяще бормочу, открывая окошко с программой, глядя на спускающийся через весь монитор хвост непринятых обращений. Странно… – Быть не может, всё же разбирал.

– Да чё ты мне паришь-то?! – ещё сильнее ярится Королёв. – Я что, не вижу? Совсем уже охамели! Сидят в открытую пиздят!

– Правда разбирал, – говорю, поджав губы, обидевшись на несправедливо выставленное обвинение, которое к тому же вынуждены выслушивать коллеги. – Вчера. Когда Юля ушла.

Королёв изумлённо округляет глаза, а потом принимается хохотать, отчего подбородки его трясутся, как кожистые наросты на бороде у индюка.

– Вчера?! – вопит он так, что смех, доносящийся из соседнего кабинета, испуганно утихает. – Юля отпрашивалась три дня назад! У тебя совсем крыша поехала? Ты на даты-то смотри!

Я снова поднимаю затуманенный взгляд на монитор. Путаясь, блуждая в хитросплетениях ничего не означающих цифр: девять, десять, одиннадцать…

Двенадцать. Кухонные часы бьют полночь, и я понимаю, что волшебству приходит конец: карета обращается в тыкву, а расположение Алисы – в прежнее бессердечие.

– Ключи, – требует ослепляющий белёсый свет софитов, рассеявший марево дремоты. – Я уезжаю.

Мне остаётся лишь смиренно потянуться к карману, в котором позвякивает брелок в виде пентаграммы. Алиса нетерпеливым рывком выхватывает ключи от машины из моих ослабших рук, едва не полоснув остро заточенными ногтями по запястью.

– Вставай, – непреклонно приказывают хищные кроваво-алые губы. И я на ватных ногах поднимаюсь, пошатываясь, выхожу в коридор. Едва коснувшись дверной ручки, в надежде оборачиваюсь, умоляя:

– Я зайду ещё?

– Не сегодня, – обдают могильным холодом жестокие губы. День растянулся на целую вечность и не закончится никогда. А значит, мне больше не позволят опуститься в душную темноту салона «Тойоты», свернуться в клубок на кухонном диване, провалиться в сладкое небытие под похоронный марш стрелки часов. В отчаянии я хватаюсь за наличник двери, чтобы продлить мгновение, задержаться в присутствии Алисы хотя бы на секунду. Потому что стоит мне выйти за порог, как мир изменится, поблёкнет, превратится в вязкий муторный сон, которому не будет конца.

Я не хочу снова опускаться в этот кошмар. Там Королёв неизменно орёт:

– Ты время видел?!

Время течёт само по себе, по каким-то неведомым законам, не считаясь с моим присутствием. Я барахтаюсь у берега, не в силах зайти в этот кипучий поток, и он проносится мимо.

– Опять? Опять?! – багровеет Королёв, указывая трясущимся от возмущения пальцем на часы, висящие в коридоре. – Ты совсем охренел?!

– Я отработаю, – говорю машинально, не задумываясь. Лишь краем сознания понимая, на какой ужас только что подписался.

– Ты у меня бесплатно пахать будешь! Я это всё из твоей зарплаты вычту! Каждую секунду, понял?!

Я киваю и в бессилии опускаюсь в рабочее кресло, потирая пульсирующие от боли виски.

– Это что за показатели? – снова принимается распаляться Королёв, появившийся из ниоткуда, размахивая у меня перед носом распечатанной статистикой. Я пытаюсь разобрать написанное, но буквы сливаются в единое чёрно-серое пятно. – Что за показатели, ёбаный в рот?! – буйствует он. – Заявки висят! Посылки не выкуплены! Техслужба завалена! Ты на хуя вообще на работу ходишь?! Яйца чесать? Так чеши в другом месте! Думаешь, раз я этих долбоёбов уволил, то тебя оставлю? Да на хер ты мне нужен?!

Только сейчас я осознаю, что столы Сопшина и Тимофеева пустуют, с их мониторов вместо всегда открытой программы смотрит темнота. И меня бросает в липкую дрожь.

Когда это произошло? Почему я ничего не помню?

На мгновение морок рассеивается, уступая место стылому ужасу, сковывающему горло, мешающему дышать. Если Королёв меня уволит, всему придёт конец. Я не смогу платить за комнату, не смогу содержать машину. Да и куда меня возьмут? Кому нужен работник, у которого всего одна запись в трудовой – и та трёхлетней давности? Я больше ничего не умею. Только разбирать заявки и продавать воздух. А кто поверит? Где доказательства, что у меня есть опыт?

Я опасаюсь поднять взгляд. Потому что знаю: к этому моменту непостижимым образом пройдёт ещё три часа – и Королёв снова материализуется у моего стола с очередной кипой бумаг. Нужно сосредоточиться. Вспомнить, по каким принципам работает время. Ухватить его за хвост, подтянуть к себе.

В году триста шестьдесят пять дней, в сутках двадцать четыре часа, в часе шестьдесят минут. Один звонок длится в среднем пять минут, значит, за восемь часов рабочего дня, если не отвлекаться, я должен успеть принять… Так, надо посчитать. Шестьдесят поделить на пять и умножить на восемь, итого девяноста шесть заявок. Или не так? Шестьдесят умножить на восемь и поделить на пять. Восемьдесят четыре… Нет-нет, должно было получиться одинаково. Я где-то ошибся. Но где? Откуда взялось второе число?

Тут меня наотмашь ударяет воспоминание, такое отчётливо яркое, что начинает кружиться голова. Всё правильно, это не число заявок, а номер дома, к которому сказала приехать Алиса. И от этой мысли меня охватывает тревожная эйфория, немеют от пугливого восторга пальцы. Нужно спешить.

Трястись по улицам, нетерпеливо сжимать руль кашляющей дымом «двенашки», со скрипом останавливаться на светофорах. Считать мучительно медленно тянущиеся секунды до того, как загорится зелёный свет. Вжимать педаль газа, пролетать кварталы, оставлять позади автобусные остановки, магазины, рекламные щиты. Чтобы заглянуть в чёрную бездну глаз – утонуть и забыться. Исчезнуть, не помня себя.

Дома, полосы дорожной разметки, автомобили и пешеходы проносятся перед глазами, сливаясь в неразборчивое месиво. Всё движется само по себе, отдельно от меня, словно существует в какой-то другой, параллельной, реальности, за которой я наблюдаю через запылённое стекло «двенашки».

Внезапно раздаётся удар – и мир вокруг странно замедляется, схлопывается, затихает. В следующее мгновение он обрушивается тяжёлым грохотом на капот.

Я выскакиваю из машины и подбегаю к лежащей на «зебре» сухонькой старушке. Её цветастый платок съехал на шею, из-под него выпростались седые волосы, авоська вылетела из рук, и теперь по блестящим бутылочным осколкам на асфальт, расплываясь лужицей, вытекает молоко из порванного пакета.

– Ой, господи… – едва слышно причитает старушка, охая от боли.

Меня сковывает панический ужас. Я стою, не в силах пошевелиться и что-либо сказать, пытаясь вытащить дрожащими, одеревеневшими пальцами телефон, чтобы вызвать скорую. Но он тут же выскальзывает из взмокших рук и падает на асфальт.

Не дождавшись помощи, старушка, опираясь о капот, со скрипом поднимается, пригибаясь к земле. Тут же обрушиваясь возмущениями:

– Что творишь-то, а?! Не видишь, люди тут ходят? – Её поджатые губы мелко трясутся. – Чуть не прибил, прости господи! – добавляет она уже на тротуаре, смешиваясь с толпой, размахивая авоськой, из которой по-прежнему мелкой струйкой течёт молоко.

В машину я залезаю ни жив ни мёртв и не сразу решаюсь взяться за руль. Руки не слушаются, по лбу медленно, спускаясь к переносице, ползёт капля пота. Кое-как справившись с обуявшей меня паникой, я трогаюсь с места.

Чтобы прождать Алису до наступления темноты, невидящим взглядом провожая плывущие по небу кучерявые облака, людей, идущих по тротуарам, и нескончаемые потоки автомобилей. И в конце концов смириться с безнадёжной мыслью: она не придёт. Не облагодетельствует меня снисходительной улыбкой, не позволит раствориться в бездне своих глаз, как в небытии.

Опустошённый и измотанный, по-прежнему не замечая течения времени, я плетусь по ночному городу, почти не разбирая дороги.

Хотя чего я ждал? Что Алиса сдержит слово? Нет, в глубине души я догадывался, что она в очередной раз передумает и не захочет меня видеть. Или вовсе позабудет о моём существовании. Но я рассказал ей всё, чем жил, открыл нараспашку душу.

А она за всё время нашего знакомства ни разу не заговорила о себе. Я до сих пор не знаю о ней ровным счётом ничего. Куда она уезжает по ночам? К кому? И чем занимается на самом деле?

* * *

Алиса сидит на диване, вертя бокал, отчего блики света, отражающиеся в стекле, плещутся в гранатовом вине. Она покровительственно молчит, по негласному договору позволив мне опуститься на пол и ощутить манящую теплоту её ног, свободно заброшенных на мои плечи. Но я не решаюсь прикоснуться к белеющим в сумраке чулок коленям, провести рукой по шёлковой темноте бёдер и могу лишь украдкой обводить пальцем округлые бока собственной чаши.

– Пей, – раздаётся требовательный голос, не знающий возражений. – Я сегодня очень устала на работе. И не хочу пить одна.

Беспрекословно делаю глоток, чувствуя, как язык сковывает сладковатая гранатовая терпкость. Алиса же осушает бокал так поспешно, что вино тонкими струйками стекает от уголков её багряных губ по подбородку к шее, как невыпитая кровь.

– А ты работаешь? – напрягаются непринуждённо расслабленные ноги, покоящиеся на моих плечах, отчего по горлу проходит волна горячечного возбуждения.

– Я же тебе рассказывал. В баре, – говорю. С сомнением напоминая: – А ещё в машине.

– Да? – удивляются блестящие в свете софитов колени. – Я не слышала. Было очень шумно, – иронично добавляют они. После чего, помолчав, с внезапным любопытством просят: – Расскажи ещё.

Так, будто моя жизнь и в самом деле имеет какое-то значение.

– У нас…

Нет, не пойдёт. Слишком банально.

– Я пришёл туда, потому что… – начинаю, помедлив. И снова замолкаю: это звучит так, будто я хочу обелить себя, оправдаться перед ней – гордой и беспощадной – в надежде вымолить её прощение. Убого и жалко.

– В общем… – предпринимаю третью попытку, собираясь поведать одну из забавных историй, произошедших на работе. Такую, чтобы без лишних предисловий и пояснений сразу стало понятно, чем мы занимаемся.

Я открываю рот, чтобы начать рассказ. Но в этот момент губы предательски дёргаются и против моей воли выпаливают самозабвенно самоубийственное:

– Я тебя люблю. – Эти слова терпко-сладкой горечью разливаются во рту, как гранатовое вино, – и опаляют жаром мучительного стыда. Зачем, почему я это сказал?!

Развязный смех дрожит в её груди, охватывает остро выпирающие ключицы, поднимается по горлу, искривляет уголок напомаженных губ, рябью отражается в вине. И вырывается наружу, разрезая неловкую тишину. Нависая надо мной дамокловым мечом. С каждым порывом неудержимого хохота, от которого по длинным тонким пальцам проходит судорога, Алиса вбивает в меня новые и новые невидимые колья.

А на что ещё я рассчитывал? Думал, она поймёт? Проникнется? Клинический идиот!

– Ты забавный, – отсмеявшись, подтверждает она мою мысль. Вспыхнув, я вскакиваю.

Когда Алиса выставляла меня за дверь с унизительным пятном, расплывающимся по штанам, это было меньшим позором, чем тот, на который я обрёк себя сейчас. Тогда она не обращала внимания на мои метания, не замечала, в какую изощрённую пытку превращается для меня ожидание её благосклонности. Искренне не помнила, кто я такой.

А теперь – теперь она увидела всё. И выступление понурого клоуна её развеселило.

Этому нужно положить конец. Пока ещё можно, пока она полностью не опутала меня липкой паутиной и не высосала жизнь. Нельзя оставаться, открывать душу – Алиса вырвет её с мясом и костями.

Я делаю шаг к двери, хватая лежащую на подлокотнике кресла куртку.

– Ты не договорил, – раздаётся флегматичный голос, холодом обжигающий спину. Заставляющий в оцепенении замереть и медленно повернуться.

– Что?

Алиса, склонив голову набок, с неожиданной внимательностью смотрит мне в лицо. Чёрные глаза её, хмельно блестящие, лукаво улыбаются.

– Про работу. Ты что-то хотел сказать, – напоминают они.

– Ты же не будешь слушать, – с досадой бросаю я, отворачиваясь, не в силах выдержать её неотрывный взгляд, пригвождающий к стене.

Она забрасывает ногу на ногу, и короткая юбка скользит вверх, обнажая кружевной край чулка, к которому прикреплена подвязка.

– С чего ты взял? – искусительно растягиваются гранатовые губы.

– Ну… – Я мысленно загибаю пальцы, припоминая каждое свидетельство её бесчувственности. Но тут же стыдливо умолкаю. В чём я обвиню её? В равнодушии? Невнимательности? Но разве обязана она была слушать мой бесполезный трёп? В конце концов, кто я для неё? Назойливая муха, жужжания которой стараешься не замечать. – А ты? – говорю, всматриваясь в голодную бездну её глаз, подходя ближе.

– Что я?

– Расскажешь что-нибудь?

– А давай сыграем, – с неожиданно вспыхнувшим азартом предлагает она, отставляя бокал и подаваясь вперёд. И я даже не решаюсь спросить, во что именно, только надеюсь, что мне хотя бы позволят выйти отсюда живым. – Один вопрос с тебя, другой с меня, – добавляет Алиса. – Любой, – заговорщически уточняет она.

– Откуда мне знать, что ты скажешь правду? – помедлив, выцеживаю я.

Из влажной мглы её рта показывается игривый кончик языка.

– А у тебя нет выбора, – нараспев возвещает она. – Как и у меня.

И то верно. Я на мгновение задумываюсь. Что же спросить? Что мне хочется знать о ней больше всего? Настоящее имя? Род занятий?

Мысль не успевает оформиться, и я под влиянием выпитого вина выпаливаю дурацкую непристойную пошлость:

– Когда ты лишилась девственности?

Боже, да кто меня за язык сегодня тянет?!

– Девственность – социальный конструкт, – беззастенчиво смеются опьянённые губы. – Им очень удобно манипулировать. Не дала никому – целка. Дала кому-то, кроме тебя, – шлюха. – Она перекатывает это слово на языке, разгрызает острыми зубами, глядя на меня в упор, будто напоминая о недавнем восстании моего уязвлённого самолюбия. – А что считать потерей девственности? Сюда входит оральный секс? Обоюдная мастурбация? Или, может, – о ужас! – она понижает голос, и шея её подрагивает от бархатистой хрипотцы, поднимающейся по гортани, – забавы с резиновым дилдо?

Потупившись, как ребёнок, услышавший неприличные слова, произнесённые в присутствии родителей, я опускаюсь на край кресла.

– Ну как же… – стыдливо бормочу. Мысленно проклиная себя за то, что поднял эту тему. – А девственная плева? – робко поднимаю взгляд.

Наталкиваясь на смеющийся над моей дремучестью свет софитов, прыгающий по трясущимся локонам.

– Это миф, – заявляют они. – Инструмент общественного давления. Не более того. – Алиса замолкает, прищуриваясь, будто смотрит в прицел. И продолжает невозмутимо расстреливать мои привычные убеждения: – Да и потом. Можно годами заниматься исключительно анальным сексом. И с точки зрения устаревшей морали оставаться девственницей. А как называть женщину, которая каждый день пихает в себя вагинальные шарики? И при этом ни с кем не ложится в постель. Тебе не кажется, что в этой концепции что-то не складывается?

– Я… – открываю рот только для того, чтобы не молчать как идиот. Признаваясь: – Не знаю. Никогда об этом не думал.

– Конечно, – обвинительно щурятся насмешливые глаза. – Ты принимаешь уже готовую картину мира, чтобы не рефлексировать. Так чем, говоришь, ты занимаешься? – снова осведомляются они, не оставляя выбора.

И я, потупившись, пересказываю ей историю своих мытарств. Жалуюсь на Королёва, описываю типичный рабочий день, упоминаю, как бессовестно обманутые клиенты меня проклинают, а я обещаю им разобраться с ошибками на складе. В конце концов исповедуясь бездне, смотрящей с алчным любопытством.

– Я хочу уйти.

– И что тебе мешает? – усмехается она одним уголком губ.

– Знаешь, сколько я искал работу? Столько мест оббегал – никуда не брали. Да даже сейчас иногда смотрю вакансии. А там всем нужен либо опыт, либо профильное образование. Или и то и другое.

– А кто ты по специальности?

– Да никто. – Во мне вспыхивает тоска. – Я даже первый курс не закончил. Вот и что мне остаётся? Полы мыть? Продукты в «Магните» раскладывать? А жить на что? Машину заправлять? – Я чувствую, как сознание снова обволакивает вязкая муть безысходности, и предупредительно замолкаю, чтобы не позволить себе в очередной раз впасть в отчаяние. Только не здесь и не сейчас.

Алиса не отвечает. Лишь запрокидывает голову и произносит что-то туманное, будто обращаясь к раболепно немым стенам:

– Делай что изволишь – таков весь закон.

Я непонимающе оборачиваюсь.

– Алистер Кроули, – снисходит до пояснения она. – Его слова. Из «Книги Закона».

– Я… не знаю, кто это.

– Чёрный маг, оккультист. И просто интересный человек. – Губы её трогает бледная тень улыбки.

– А ты веришь в магию?

– Смотря что имеется в виду, – покровительственно отзывается Алиса. – Если вызовы дьявола, ритуалы с петухами и менструальной кровью для приворота, то нет. Магия – это прежде всего самопознание и направленная воля. Очень мощный механизм.

У меня идёт кругом голова. К теологическим разговорам я оказался явно не готов. Религия и философия всегда были теми областями, к которым я не испытывал ни малейшего интереса. Лучше жить насущным, решать сиюминутные проблемы, а не задаваться вопросами о происхождении мира и таинствах бытия. Потому что, в конце концов, это не имеет никакого отношения к реальности, в которой ты вынужден существовать.

Но Алиса уже забывает предыдущую мысль. Оборачиваясь, она с дьявольски обольстительной улыбкой распоряжается:

– Сделай для меня кое-что.

– Всё что угодно, – не задумываясь выпаливаю я. И только после этого решаюсь уточнить: – А чего ты хочешь?

– Иди сюда, – требуют бритвенно-острые ногти. Заставляя меня подняться и сделать неловкий шаг. – Сядь, – стучат они по диванной обивке. И я робко опускаюсь, опасаясь подвинуться ближе.

Алиса сама тянется ко мне, обхватывает ледяными пальцами шею, ласкает волосами щёки. Проведя мокрым языком по губам, наклоняется к моему уху, обжигая его шальным шёпотом. И слегка хриплый голос её щекочет голову изнутри, окутывает сознание сладким дурманящим маревом. Меня бросает в экстатическую дрожь.

Но блаженство тут же сменяется цепким ужасом, когда я разбираю услышанное.

– Нет! – умоляю, сбрасывая колдовское наваждение, вжимаясь в диванную спинку. – Я не могу!

– Ты сказал «что угодно», – безжалостно напоминают влажные губы, блестящие в свете софитов. Отчего кажется, будто Алиса только что испила крови.

– Да, но… так нельзя, это… это…

Она снова прижимается к моему уху. Почти касаясь языком, опаляет кожу горячим дыханием. Поднимая во мне трепетное возбуждение, смешанное с леденящим страхом. Искушая невозможным, обещая немыслимое. И я молюсь, чтобы эта сладостная пытка никогда не кончалась и голос Алисы продолжал отдаваться в моей голове.

Но она уже равнодушно отстраняется.

– Хочешь? – спрашивает вслух, заглядывая мне в глаза, проводя кончиками ногтей по подбородку. – Принеси доказательства. Чтобы я видела.

* * *

На работу я иду как на собственную казнь. С тягостными муками нажимаю на домофоне «9-8-7-6» и, когда железная дверь пригласительно распахивается, ещё долго не решаюсь переступить порог. Поднимаясь по лестнице на третий этаж, я не перешагиваю через ступени, как делаю всякий раз, если боюсь опоздать. А, наоборот, последовательно встаю на каждую, чтобы отсрочить наступление неизбежного. Потому что, когда я зайду в кабинет и надену наушники, деваться будет уже некуда.

Вот бы второй этаж никогда не кончался… Я нащупываю в кармане пропуск, чувствуя, как взмокшие пальцы скользят по пластиковой поверхности карты. Вот бы не сработала! Но ступени переходят в площадку, система считывателя выдаёт одобрительный писк, и мне приходится сделать шаг в безмолвный коридор, где меня встречают часы, чьи стрелки показывают без пяти минут девять, – и всевидящий Королёв под ними.

– Ну, неужели, – тут же раздаётся ехидный голос. По отвратительной привычке наш самодур караулит подчинённых, несмотря на то что каждый вход-выход фиксируется системой и можно с лёгкостью посмотреть, кто в какое время переступил порог, когда ушёл на обед, сколько минут и секунд провёл в курилке, а потом кошмарить полученными данными весь офис. Но Королёву этого мало. Ему требуется застать нарушителей рабочего порядка прямо на месте преступления, схватить их ещё тёпленькими, пока они и сами не забыли о совершённом грехе, и от души отчихвостить, выступив гласом совести и корпоративной морали. – Неужели спящая красавица явилась вовремя! – Он по-старушечьи всплёскивает руками. И, потрясая пальцем-сосиской, с грозностью Бабы-Яги предупреждает, как маленького ребёнка: – Смотри мне!

Настроение у него, что ли, сегодня хорошее? Дай-то бог.

Тягостно вздохнув, я толкаю дверь кабинета, на которую кто-то приклеил распечатку с обалдевшим котом Саймона, держащим возле уха телефон. Невольно у меня растягиваются губы. Так метко и лаконично наш отдел ещё никто не характеризовал.

– Слушайте, кто кота повесил? – говорю. – Идея – огонь.

– Я, – с гордостью отзывается Мишаня Тарасов, сидящий один-одинёшенек в пустом кабинете. – У меня Танька его обожает, часами смотрит. А я сам вчера как увидел эту мину, так сразу про нас подумал. Нравится? – приосанивается он, поправляя очки, сползшие на нос. – Мне – очень!

Я одобрительно хмыкаю и опускаю барсетку на стол.

– А Королёв-то не против?

– Да ты что! Он сегодня в таком восторге был, когда увидел, – с детским ликованием объявляет Тарасов, впервые получивший одобрение нового начальства. – Сказал для всех найти и распечатать. Вот я и думаю… – Он снова напряжённо утыкается в монитор. – Рекламщикам какой больше подойдёт? Как считаешь? Глянь, а? – Жестом подзывая меня к себе.

На экране высвечиваются ряды одинаковых контурных котов на белом фоне. Различающихся лишь позами и выражениями морд.

– Э-э-э… не знаю. Может, левый верхний? С куском курицы?

– Не, – качает головой Мишаня. – Неинформативно. Надо такой, чтоб посмотрел – и сразу понятно было. Вот как у нас.

– А для самого Королёва-то нашёл?

– Ну, тут даже думать не надо. Вот этот. – И он щёлкает мышкой, открывая картинку с суровым котом, замахивающимся бейсбольной битой.

Я не могу сдержать смешка.

– Рожа один в один!

Тарасов, довольный собой, тоже хохочет. Но, глянув на часы внизу экрана, меняется в лице и поспешно закрывает вкладки браузера.

– Ладно, – вздыхает, надевая наушники. – Работать пора.

– Да уж. Пора, не то слово.

Я тянусь к кнопке пуска своего компьютера. И веселье тут же сменяется муторной тревогой, дёргающей за нервы.

Зачем я согласился?! Нет, это безумие. Ей захотелось развлечься за мой счёт? Опустить, унизить меня, заставить переступить через собственные принципы? Чего она добивается?

Но, с другой стороны, разве не тем же самым я занимаюсь изо дня в день? Тогда в чём разница? Почему в одном случае совесть должна молчать, а во втором – восставать возмущённой защитницей моральных устоев?

Я дважды кликаю по ярлыку программы. Открываю список непринятых заявок.

Нет, здесь совсем другое, и мы оба это понимаем. Вот почему она дала такое поручение – чтобы проверить, как далеко я смогу зайти. Хватит ли у меня духу.

Собираюсь набрать первый номер, но тут дверь распахивается, и в кабинет запоздало вваливаются запыхавшиеся Юля с Алёной. В спину им несётся гневное:

– …и ещё раз увижу – уволю на хрен!

Меня бросает в холодный пот. Нет, точно не смогу. Если он решит прослушать этот звонок, можно будет бронировать койко-место в морге, не дожидаясь, пока Королёв разразится истерикой.

– Ой, да пошёл ты! – исподтишка, чтобы тот не услышал, раздражённо бросает Алёна, захлопывая дверь. – Сука. – Она швыряет рюкзак на пол, после чего, переведя дыхание и окинув взглядом кабинет, вспоминает о нашем с Мишаней присутствии: – Привет, ребят.

– Чего он опять? – хмыкаю я, снимая наушники, лишь бы не звонить клиентам, не испытывать муки позора. – Минут пятнадцать назад вроде нормальный был.

– Ну как же, – ухмыляется Алёна, отчего её бледные губы складываются в тонкую нить, – я посмела опоздать аж на целых пять минут! Раб, вспомни, перед кем стоишь и с кем дерзаешь перекоряться! – Она в театральном жесте воздевает руки, демонстрируя накал пафоса – а заодно издержки филологического образования. Но быстро возвращается к тому, с чего начала: – Тьфу, сука.

– А кто Саймона на дверь прицепил? – подаёт голос прежде молчавшая Юля.

Тарасов поднимает указательный палец, со знающим видом поправляя:

– Это не Саймон. Это его кот.

– Ну, так я про кота и говорю.

– Я имею в виду, что он безымянный, – продолжает экскурс Мишаня. – Никто не знает, как его зовут на самом деле. А Саймон – это хозяин. Вообще, несправедливо, по-моему. – Он часто моргает, будто пытаясь избавиться от попавшей в глаз соринки. – Кот, по сути, главный герой, а ему даже кличку не удосужились дать.

– Авторский замысел, – разводит руками Юля, надевая наушники, – ничего не поделаешь.

Я листаю список заявок, сверяясь с артикулами. Значит, три заказа на видеорегистраторы, один – на четвёртую PlayStation с комплектом из нескольких игр (весь офис с замиранием сердца ждёт выхода пятой консоли, продажники, потирая руки, уже готовят рекламу: это, бесспорно, будет хит сезона, можно даже не генерировать другие идеи), два – на беспроводные наушники и восемь… на набор каких-то корейских патчей. Ого, да у нас тут новый ходовой товар! Знать бы ещё, что это такое.

– Девочки, – спрашиваю, поворачиваясь, – а для чего нужны патчи?

– А, ну… – без особого энтузиазма отзывается всё ещё хмурая Алёна, принимаясь объяснять максимально доступным языком: – Представь, что ты всю неделю бухаешь, а к выхам тебе надо срочно из потомственной алкашки превратиться в королеву всея инсты. Вот кладёшь эти штуки под глаза – и всё, ты красотка.

– Неужели помогает? – изумляюсь я.

– Нет конечно, – не меняясь в лице, говорит она. – Но ты же понимаешь, главное – верить.

Я убеждённо киваю и набираю первый номер, чтобы осчастливить одну из клиенток, возжелавших чудо-патчи. Поздравляем, вы успели к концу акции, и в честь этого мы дарим промокод на скидку в четыреста рублей на следующий заказ. А если прямо сейчас возьмёте ещё один набор, то заплатите всего лишь восемьдесят процентов от первоначальной стоимости.

Она ожидаемо соглашается: человеческая жадность не имеет границ, – и я добавляю в заказ вторую позицию. После чего повторяю ту же самую речь следующим клиенткам. Все как одна просят пополнить их корзину дополнительным набором корейских патчей с экстрактом чёрного жемчуга и биочастицами алмазов.

Но это не то, не то.

Я снова открываю список заявок. По-прежнему ничего подходящего: в ожидании подтверждения висят всё те же заказы на наушники и видеорегистраторы, к которым добавилась парочка смарт-часов и планшет.

Хотя… может быть, стоит попробовать. По крайней мере, попытаться. В конце концов, я ничего не теряю. Если они откажутся, значит, так тому и быть.

Я вспоминаю горячий заговорщический шёпот Алисы и вздрагиваю. Нет, она не позволит мне явиться ни с чем. Проклятье!

Украдкой глянув на коллег, я вставляю в свой телефон вторую сим-карту, которая предательски скользит между пальцев, не держится в слоте, падает на стол. Руки слишком мокрые, мне едва удаётся сунуть карту обратно в разъём. Дальше проще: надо просто вбить один из номеров, указанных в списке заявок, в заметки. Несколько раз проверив порядок цифр и сунув телефон обратно в карман, я поднимаюсь из-за стола. Вот тут уже сложнее. Коридор такой длинный, а ноги предательски подгибаются. Боже, ещё бы не столкнуться лицом к лицу с Королёвым!

Каждый мой шаг отдаётся глухим стуком крови в ушах, когда я иду вдоль чужих кабинетов, откуда слышны обрывки разговоров и смех. Путь до уборной кажется бесконечным, непреодолимым, дверь же… о чудо, не поддаётся! Паническое оцепенение вмиг уходит: значит, можно вернуться на место и попробовать позже. Как-нибудь потом – не сейчас.

Но тут дверь распахивается, являя на пороге… ну конечно, Королёва. Мой худший кошмар заглядывает мне в глаза и усмехается.

– А ты чего зелёный какой? Опять пицца? Может, тебе таблеточку дать?

– Уже есть, – говорю. – С цианидом.

Он хохочет, пропуская меня вперёд, а ведь я почти не соврал.

На ватных ногах я вваливаюсь в туалет, стены которого пропахли дешёвым цветочным освежителем. Задвигаю заслонку замка и первым делом бросаюсь к раковине. Умываю лицо, долго держу руки под струёй ледяной воды, пока пальцы не сводит от холода. Бросаю взгляд в зеркало – и отшатываюсь к стене. Действительно, Королёв тоже почти не соврал.

Нет, так дело не пойдёт. Надо успокоиться.

Я упираюсь руками в раковину и, закрыв глаза, медленно втягиваю и выпускаю носом воздух. Ладно, чем быстрее получится с этим разделаться, тем лучше. Мысль эта придаёт мне сил, их как раз хватает, чтобы достать телефон и набрать сохранённый в заметках номер.

– Алло?

– Здравствуйте, – говорю, пытаясь унять дрожь. – Вы оставляли заявку на планшет Lenovo Tab M8 на тридцать два гигабайта.

– А, да-да, – спохватывается невидимая собеседница.

– К сожалению, товар уже закончился.

– А почему на сайте написано, что есть в наличии? – тут же принимается возмущаться она.

– Понимаете… администраторы ещё не успели обновить. На сайте информация появляется не сразу. Но этих планшетов уже нет на складе, мы с утра последние отправили.

Я провожу мокрой ладонью по волосам и включаю обаяние продавца, пока не услышал разочарование и гудки в трубки:

– Но есть очень хороший ноутбук-трансформер.

– Нет, не интересует, – с холодной неумолимостью отказывается клиентка. – Мне нужен именно планшет.

– Так, понимаете, – принимаюсь объяснять, – это два в одном. И ноутбук, и планшет.

На пару секунд повисает тишина.

– Как это?

Тут я красочно принимаюсь описывать чудо-устройство, дескать, сгибается пополам, как книжка: с одной стороны экран, с другой клавиатура. Конечно, по характеристикам, ни один планшет рядом не стоит. Планшеты – дело такое, ненадёжное: часто виснут, памяти мало, люди жалуются. А на том, который выбрала она, ещё и матрица экрана плохая, глаза кровью вытекут.

Про кровь я, правда, вслух не говорю.

– Да? – удивляется телефонная трубка. – А я сыну хотела брать… – Помолчав, она недоумевает: – Слушайте, а вот у вас на сайте нет этого ноутбука.

Я вытираю лоб, успевший в очередной раз покрыться испариной.

– Да, в том-то и дело. Понимаете… у нас буквально на днях акция шла, всё разобрали, я себе тоже такой взял. Он ещё новый лежит, в упаковке. Но у меня тут обстоятельства… – На мгновение я выразительно замолкаю. – Фирма вообще-то запрещает, у нас ведь всё очень строго, по лицензиям. Но вам… вам я могу продать свой ноутбук. Ещё новый, – повторяю с нажимом.

Женщина не отвечает, видимо, обдумывая заманчивое предложение. Наконец, она с недоверием протягивает:

– А сколько стоит?

– Я брал за двадцать…

– Ой, нет! – разочарованно перебивают меня. – Дорого.

– Но вам отдам за пятнадцать, – спешу уверить я. – Очень срочно нужно продать, понимаете? Могу отправить по предоплате. Где вы живёте?

– В Воронеже, – неуверенно отзывается она, ещё не определившись, стоит ли мне доверять.

И тогда я говорю:

– Если хотите, пришлю скан паспорта.

– Зачем?

– Ну как? Чтобы у вас была гарантия. Что я вас не обману.

Я добавляю:

– Дешевле вы вряд ли найдёте. Эти ноутбуки от двадцати пяти тысяч начинаются. Можете в интернете посмотреть.

Нужно дать ей время. Пусть посоветуется с сыном, поищет аналогичные модели. Приглядится к ценам. Нельзя давить слишком активно, это может показаться подозрительным.

– В общем, если что, мой номер у вас есть. Если надумаете – звоните. Или пишите в «Вотсапе». У вас есть «Вотсап»?

– Да, – протягивает она. Тут же спохватываясь: – Ладно, спасибо. Будем думать.

Я с привычной благосклонностью прощаюсь и отключаю звонок.

Ну вот, думаю, толкая дверь и выходя в коридор. Было не так уж сложно. Во всяком случае, самое страшное позади. Если она откажется, будет даже обидно. Я старался! Такую проникновенную речь толкнул. И, кажется, прозвучало весьма недурственно. Что ж, теперь остаётся только ждать.

В кабинете, вернувшись к своему компьютеру, я отменяю заказ на планшет. Надеюсь, Королёв не влетит в кабинет, размахивая статистикой, выясняя, почему я посмел отказать. А даже если спросит, отвечу, что клиентка передумала брать товар. Такое случается, ничего не поделаешь. Во всяком случае, это маленькое происшествие вряд ли вызовет серьёзные подозрения.

От прежнего беспокойства не остаётся и следа. С привычной рутинностью я откликаюсь на другие заявки, напоминаю забывчивым покупателям о выкупе посылок, пытаюсь угомонить разъярённую обманутую толпу, перенаправляя её в несуществующую техподдержку, объясняя, что мы – операторы – ничем не можем помочь.

Телефон отзывается только к вечеру, уведомляя вибрацией о доставленном в мессенджер сообщении.

«Мы с вами говорили по поводу ноутбука. Какая модель?»

«Ещё раз здравствуйте», – тут же реагирую я с обязательным доброжелательным смайликом. И прикрепляю фото, найденное в сети.

Сообщение помечается двумя синими галочками.

«Сыну нравится», – чуть погодя приходит ответ.

Я потягиваюсь, разминая затёкшую за день спину. В кабинете, как и утром, снова только мы с Тарасовым, который укладывает рабочую кружку, пустые контейнеры и ежедневник обратно в рюкзак.

– Мишань, может, по пивку?

– Сейчас? – недоумевающе моргает тот из-под толстых стёкол очков. – А… в честь чего?

– Так пятница же. Не знаю, как ты, а лично я страшно задолбался.

– Ой, слушай, – Тарасов с сомнением поводит плечами, – не знаю, нам с утра на дачу к родителям ехать…

Рабочий опыт подсказывает: если человек прямо не отказывается, он уже согласен.

– Да ладно тебе, – ободрительно улыбаюсь. – По стаканчику – и по домам. Я тебя подвезу, – говорю, зная, что Мишаня к своим тридцати трём годам так и не обзавёлся машиной, даже самой паршивой: он панически боится садиться за руль, предпочитая духоту переполненного общественного транспорта личному комфорту.

Тарасов переводит взгляд на запястье – по какой-то старой, прошловековой привычке он до сих пор продолжает носить наручные часы, хотя посмотреть время в телефоне гораздо проще и быстрее.

– Ну ладно, – поколебавшись, кивает он. – Если только по стаканчику.

* * *

Спортивный бар, в который мы приходим, ничем не отличается от десятков других, расположенных дальше по улице. Он встречает нас полутёмным залом, пропитанным кислой бражной вонью, смешанной с запахом хлорки, который тянется от свежевымытого пола, и прогорклого масла – такой всегда бывает в дешёвых забегаловках. На стенах, небрежно отделанных кирпичом, висит широкий плазменный телевизор, транслирующий запись футбольного матча, отчего по барной стойке, круглым деревянным столикам и сиротливо приютившемуся в углу роялю – очевидно, служащему лишь элементом незамысловатого декора – скользят зелёные и белые блики.

Несмотря на время – вечер пятницы, – посетителей почти нет, если не считать парочки небритых мужиков лет за пятьдесят, угрюмо сидящих с пивными кружками и от скуки глазеющих на экран. Бородатый бармен с татуированными руками, словно не замечая нас, невозмутимо протирает стаканы.

– А давай сюда, – предлагает Тарасов, указывая на столик у стены, рядом с которым притулилась вешалка с одиноко висящей джинсовой курткой.

Мы заказываем светлое нефильтрованное и опускаемся за столик. Мишаня долго всматривается в шапку белой пены, вертя тяжёлую пол-литровую кружку и так и эдак, не зная, с какой стороны лучше подступиться. Я же делаю первый глоток, чувствуя, как на языке разливается хмельная горечь, и спрашиваю:

– Слушай, а чего с идеей в итоге?

Он непонимающе хлопает короткими белёсыми ресницами.

– Ну, с котами, – напоминаю.

Маленькие глазки под стёклами очков вспыхивают озарением.

– А-а, да вроде нашёл пару вариантов… – Он брезгливо принюхивается к пиву, будто проверяя, не отравлено ли, и делает робкий глоток. – Надо Танюшке ещё показать, пусть выберет.

– А она уже понимает, чем занимаются эсэмэмщики и сисадмины?

– Конечно. Знаешь, какая умная растёт, – с отцовской важностью говорит Тарасов и снова подносит кружку к губам. – Вся в мать.

Я барабаню пальцами по столу, не решаясь задать давно мучающий меня вопрос, опасаясь, что это прозвучит бестактно. Но в конце концов любопытство пересиливает.

– Знаешь, я вот не понимаю… А ты чего сюда пошёл-то?

Мишаня с удивлением выпрямляется на стуле, отчего свитер неэстетично обтягивает выпирающую, по-женски округлую грудь.

– Куда?

– Ну, к нам, в контору. У тебя же семья, – напоминаю голосом совести. – А тут ни больничных, ни отпусков. Да и вообще… – Я неопределённо взмахиваю рукой, конфузясь произнести вслух то, что думаю.

Как Тарасов объяснит своей дочери, когда та подрастёт, чем он занимается на самом деле? Сможет ли посмотреть ей в глаза?

Вместо ответа он только тяжело вздыхает и снова прикладывается к кружке.

– Не знаю, – признаётся. Тут же жалобно протягивая: – А куда ещё?

Сколько лет он здесь работает? Кажется, дольше всех. Во всяком случае, всех новоприбывших, включая меня, инструктировал именно Тарасов. Значит, вот какое будущее меня ждёт? Я передёргиваю плечами.

– У тебя-то опыта всяко побольше. В те же кол-центры попробовать сунуться, – говорю. – Только в нормальные.

– Да был я в этих кол-центрах, – устало отмахивается он.

– Не зашло?

– Ты что, это ужас! – с убеждением отрицательно качает головой Тарасов. – По двенадцать часов сидишь претензии разбираешь. Не дай бог слово не то скажешь, интонацию не ту сделаешь – так шею взмылят, что нашему Королёву не снилось. Ещё и из зарплаты всё вычтут. Это у нас, – с облегчением вспоминает он, – можно отдохнуть, если клиентов нет. А там клиенты всегда. Да ещё и зарплата копеечная.

Так послушать, наша контора – прямо рай на земле.

– Конечно, если попадётся что получше, я сразу уйду, – добавляет Тарасов, стыдливо опуская взгляд. И мы оба знаем, что это ложь. Он не сдвинется с места без острой необходимости, потому что лень и страшно что-то менять. Но я понимаю почему. Зачем снова бегать по унизительным собеседованиям, доказывать эйчарам, что тебя – именно тебя, а не Васю, ждущего в коридоре, – нужно взять в молодую развивающуюся фирму на потрясающую перспективную должность уборщика? Если уже есть нагретое местечко в офисе с привычным коллективом и начальником. Пускай он орёт матом и грозится уволить за каждую мелочь, но от него хотя бы знаешь, чего ожидать. А что может быть хуже нового, неизвестного лиха?

– Не хочешь что-нибудь взять к пиву? – переменяю тему, оглядываясь на барную стойку. – Может, луковые кольца? Или гренки?

Тарасов тоскливо поводит плечами, напоминая трагическим полушёпотом:

– Я же на диете.

– Ну и что? – тут же бросаю я. И, глядя на умоляющую грустную мину Мишани, смеюсь. – Ой, да ладно.

– Да ты знаешь, сколько в одном пиве калорий? – Он потрясает кружкой, на стенки которой налипла белая пена. – А в закусках…

Я вздыхаю и потираю глаза.

– Ты ведь даже не видел, что у них есть. Там же целое меню. Сходи посмотри, – киваю в сторону бармена. – А я пока вещи посторожу.

Тарасов с сомнением оглядывается, напряжённо ссутуливаясь, и в очках его отражается мерцание экрана телевизора, который семь дней в неделю круглый год показывает зелёное поле и бегающих за мячом мужиков, отличающихся друг от друга лишь цифрами и фамилиями на футболках. Не знаю, я никогда не любил и не понимал прелести футбола, как и любого другого профессионального спорта. Бессмысленный он какой-то: порви жилы, чтобы порвать жилы. Зато, конечно, эти жилонадрыватели получают не в пример больше нас.

– Ну ладно, – наконец решается Мишаня, оживлённо хлопая себя по коленям. Со скрипом отодвигая стул, он поднимается из-за стола. – Пойду гляну.

Стоит ему сделать шаг к барной стойке, как меня снова обуревает вязкое, колкое беспокойство, отдающееся тошнотой, подступившей к горлу.

Украдкой посмотрев по сторонам, я осторожно достаю из кармана джинсов зиплок, сжимаю его в кулаке под столом, чувствуя, как пугающе немеют пальцы. Как только Тарасов, деловито поправив очки, утыкается в меню, я вытаскиваю наружу круглую белую таблетку, и та сама выскальзывает из рук в доверчиво оставленную кружку.

Нет-нет-нет! Что я делаю, чёрт побери?! Алиса ведь даже не посчитала нужным уточнить название вещества! А если это убьёт его, милого, беззащитного, ни в чём не повинного Тарасова? В паническом ужасе раскаявшегося преступника я торопливо сую пальцы в кружку, пачкая их в пиве, чтобы вытащить таблетку, но она уже опускается на дно. Растворяется с едва слышным шипением, и на поверхность поднимаются мелкие пузыри, смешиваясь с остатками пены.

Тогда в отчаянии я меняю кружки местами, чтобы не позволить Тарасову сделать ни глотка. Зачем вообще было соглашаться принимать участие в этой жестокой, подлой игре?! Ради чего? Откуда мне знать, что Алиса сдержит обещание? Ведь она уже несколько раз со своевольной беззаботностью забывала о данном ею слове.

Но нет, теперь всё иначе. В её чёрных глазах вспыхнул бесовский азарт. Она ждёт меня, нетерпеливо пригубливая вино, и алчет доказательств. Хочет знать, на что я готов пойти ради неё.

Тарасов, изучив меню вдоль и поперёк, вытрясши из бармена всю душу вопросами о калорийности каждой из закусок, наконец выходит из себя. В голодном исступлении он заказывает креветки в кляре, сырные палочки и жареные крылья с соусом чили. И с острой, душераздирающей безнадёжностью я снова тянусь к его кружке, возвращая её на место.

Господи, надеюсь, это был не цианистый калий. В конце концов, она не настолько сумасшедшая. Во всяком случае, в это хотелось бы верить.

– Прощай диета, – с обречённостью крякает Тарасов и опускается на стул, который тут же издаёт болезненный скрип. – Это всё ты виноват, – говорит, поднося кружку к губам, без тени недоверия делая глоток заколдованного пива. Под стёклами очков мелькает упрёк, и на мгновение мне кажется, будто он обо всём догадался.

– Я? – повторяю испуганным эхом.

– Ну а кто меня сюда затащил? – разводит руками Тарасов, опустив кружку на стол и вытерев губы тыльной стороной ладони. – Жена меня убьёт, – с придыханием добавляет он.

– Так не говори ей. – Я пытаюсь изобразить подобие улыбки, но вместо этого криво усмехаюсь. И он протягивает, едва не плача:

– Не могу.

– Значит, не ешь.

В самом деле, что может быть проще?

– Да я хочу, понимаешь?! – взвивается несчастный оголодавший Тарасов. – Третий месяц пожрать хочу нормально, по-человечески! Бургер купить, шашлык пожарить. А она мне кабачки тушит! Творог обезжиренный покупает! Кефир с какими-то семенами вместо завтрака даёт! Да что я, курица, в конце-то концов?!

Сидящие в другом конце зала подпитые мужики с вялым интересом оборачиваются. Бармен насмешливо поводит бровью. А Тарасов, в несколько крупных глотков осушив кружку, заказывает вторую…

* * *

Непонятно, зачем вообще нужна была эта таблетка. До нужной кондиции он дошёл бы сам. Хотя разве можно до такой степени окосеть от безобидного пива?

Я дёргаю Тарасова за рукав свитера с пятном от соуса чили, заглядывая в раскрасневшееся потное лицо, стараясь не задеть широкие блюда с лужами соуса, в которых размокают скомканные грязные салфетки, деревянную доску со стоящими на ней пивными кружками со следами налипшей высохшей пены.

– Миш? Миша, ты как?

Тарасов с усилием приподнимает голову, и скособочившиеся очки, едва держащиеся на кончике носа, блестят непониманием и недовольством.

– Спа-а-ать… ха-ачу, – из последних сил, напрягая остатки трезвого разума, мычит он. Голова его снова безвольно свисает к груди.

– Не здесь! – Я торопливо подхватываю подбородок, жирный от масла и взмокший от пота. И хлопаю по мясистым щекам, заставляя Тарасова очнуться. – Тебя жена дома ждёт.

На мгновение он испуганно выпрямляется, и в осоловелых глазах его, подёрнутых мутной пеленой, мелькает тень упрёка – но тут же гаснет, и взгляд снова затягивается ничего не выражающей пустотой.

Тогда одеревеневшими руками я беру его рюкзак, висящий на спинке стула, и, поискав, вынимаю оттуда паспорт, фото которого делаю прямо в диалоге с клиенткой. Она давно – я знал это наверняка, даже не требовалось проверять – согласилась на покупку и ждала только обещанного доказательства моей искренности.

«Спасибо, Михаил», – чуть погодя отзывается телефон, когда я поспешно сую недовольному таксисту сторублёвую купюру, чтобы он помог дотащить пьяного и ничего не соображающего Тарасова до машины, запихнуть его мешком на заднее сиденье, усадив как тряпичную куклу, пока он не пришёл в себя.

Я захлопываю дверь, и такси, раздосадованно моргая фарами, отъезжает, оставляя меня трястись от озноба в душной темноте. И отсылать клиентке номер электронного кошелька, с трудом попадая дрожащими пальцами по сенсорной клавиатуре. А заодно лелеять надежду, что Алиса ещё не спит и по-прежнему не потеряла ко мне интереса.

III

. Императрица

Её чёрные глаза осеняют меня удовлетворённым блеском. Она покровительственно кивает, убедившись в моей преданности, и, как скипетр, протягивает телефон, ещё прохладный от прикосновения ледяных пальцев. После чего поднимает крышку ноутбука, в голодном нетерпении пробуждая веб-камеру от забытья.

– Это было только для тебя, – говорю, опускаясь на ковёр, проводя рукой по кремово-белому ворсу. С робким сладострастным восторгом касаюсь её ступни, покрытой плотной нейлоновой темнотой, скольжу пальцами вверх по лодыжке. Прижимаюсь губами к голени, молчаливо спрашивая дозволения подняться выше.

– Меня? – со смехом отзываются снисходительно размыкающиеся колени, открывая жгучую тесноту широких бёдер. – Тебе нужны были деньги. Ты их заработал, – добавляют они, смыкаясь на моей шее, обдавая кожу жаром бесстыдного вожделения. – Как и хотел.

Горло стискивает горячечной, нестерпимой похотью, от которой по всему телу проходит исступлённая дрожь.

– Это не ради денег, – говорю, запуская руку под вызывающе короткую юбку, под которой – я знаю – нет белья. Касаясь раскалённого, покрытого душетомительной влагой лобка.

– Но приятно совмещать, правда?

Она пьяна. На её столе громоздятся пустые бутылки из-под вина, по которым в блаженной неге расплывается одурманенный свет.

– Знаешь, сколько их там? – пылким шёпотом осведомляется Алиса, кивая на экран.

– Тебе нравится? – вполголоса отзываюсь я. О, сотни невидимых зрителей продали бы душу, лишь бы оказаться на моём месте хоть на секунду! Почувствовать зазывную мягкость развязно оголённых бёдер, провести ладонью по лихорадочно подрагивающему животу, тронуть языком разгорячённый клитор.

Это не позволено никому – только мне.

– Нравилось, – будничным тоном соглашается она, запуская руку в волосы, наматывая на палец один из локонов. – Но только поначалу.

Я на мгновение отстраняюсь, заглядывая ей в лицо, оставляя похабно тянущуюся от уголка рта вязкую нить слюны.

– А теперь?

– По большей части скучно, – признаются напомаженные губы. – Всё приедается. Рано или поздно.

– Тогда зачем сейчас?

– Ты слишком много вертишь языком. – Две ненасытные бездны, затянутые поволокой, насмешливо щурятся, проглатывая свет, отчего кажется, будто на их месте зияет пустота. – Только не там, где надо.

Я с покорной поспешностью снова утыкаюсь лицом между её ног, проводя языком вверх-вниз, обхватывая губами горячую мокрую кожу. Порывисто втягивая терпко-солёную влагу. Чувствуя, как напряжённо сжимаются бёдра на моей шее.

Алиса впивается заострёнными ногтями в мой затылок, сковывает его вожделенной болью, опаляет холодом колец. Шея её прогибается, и с губ срывается жадный требовательный стон:

– Ещё.

От быстрых монотонных движений у меня немеет язык. Но она беспощадно предупреждает:

– Не останавливайся.

Заставляя из последних сил повиноваться, крепче прижаться к ней.

И в тот момент, когда кажется, что нужно провести языком всего один раз, чтобы почувствовать её оргазменный пульс, Алиса неожиданно отпихивает меня босой ногой. Плотно прижимая пальцы к разгорячённому лобку, судорожно вожделенно дёргаясь, сводя покрытые испариной бёдра. Не позволяя мне быть соучастником её наслаждения.

Чтобы я не забыл: она не принадлежит никому.

– Всё, проваливай, – распоряжается тяжело вздымающаяся грудь. – Завтра мне надо платье купить. Пойдёшь со мной – посмотришь со стороны.

* * *

И я пошёл, у меня не было шанса возразить, надежды найти в себе силы отказать, тайного способа избегнуть дарованного мне наслаждения.

Таких невообразимо дорогих вещей я не видел никогда – во всяком случае, вблизи.

Алиса, с царственной неспешностью ступая по серому глянцевому плиточному полу, кутается в белый пиджак, и перестук её каблуков эхом отдаётся в тишине пустого бутика. Посетителей, кроме нас, нет. Лишь поодаль, у стеклянных полок с сумками, озарённых мягким синеватым светом, стоят две консультантки, не досаждающие излишним вниманием.

Алиса с въедливостью по очереди оглядывает то одно, то другое платье. Снимает их с вешалок, проводя острыми кончиками ногтей по рукавам и воротникам, будто хочет распороть их, и брезгливо возвращает на место – так, что раздаётся раздражённый скрип.

Я из любопытства подхватываю очередное беспощадно отброшенное велюровое платье с длинными рукавами и вытаскиваю бирку. Но тут же опасливо отдёргиваю руку, когда замечаю цену с пятью нулями. На всякий случай даже отхожу на шаг назад.

– Девушка, – деликатную тишину тревожит ледяной требовательный голос, – почему здесь сплошной прошлый год?

– У нас сейчас две новые коллекции, – с невозмутимой любезностью отзывается участливая блондинка лет тридцати пяти, одетая в строгий брючный костюм, сверкающая бейджем с именем Вероника, прикреплённым к лацкану пиджака. – В вечерней линии.

Алиса даже не удостаивает консультантку поворотом головы, небрежно перебирая висящие на вешалке коктейльные платья: сперва багрово-винное, такого же цвета, как её губы, потом бутылочно-зелёное и чёрное.

– Ну, покажите, – наконец снисходит она до ответа.

И нас ведут в другой конец зала, где, на мой неискушённый взгляд, ассортимент мало чем отличается от предыдущего. Но Алису, кажется, это удовлетворяет больше, и она коротко благоволительно кивает. Снимает с вешалки короткое красное платье с провокационно глубоким вырезом, и осведомляется:

– А примерочная где?

Девушка тут же молчаливо просит позволения отдать ей баснословно дорогую тряпку.

– Идёмте покажу.

Я покорной тенью спешу следом. Алиса скрывается за непроницаемой бархатной темнотой, милостиво бросив мне свой пиджак, обнажив белизну плеч. Мне остаётся лишь смущённо опуститься на мягкий кожаный пуф у стены напротив, чтобы не смотреть на себя в зеркало, не ощущать ещё острее собственную чужеродность и неуместность, умноженные в десять раз.

– Девушка, принесите сорок шестой, – требует плотно задвинутая занавеска. – И захватите что-нибудь ещё.

– Да-да, сейчас посмотрю, – с поспешностью отзывается консультантка, терпеливо ждущая у входа в примерочную. С неслышной мягкостью она выскальзывает в сияющий огнями зал.

– Иди сюда, – тут же подзывает меня откровенно обнажённая спина, которую заискивающе облизывают кончики смоляных локонов. – Застегни, – приказывают они.

И я послушно тянусь к маленькой собачке замка. Несмело прижимаясь к теплоте выпирающих лопаток, оглаживая их дрожащими пальцами, с боязливой трепетностью касаюсь позвонков. Смыкаю зубцы молнии, скрывая обжигающую наготу алой как кровь теснотой вызывающе короткого платья.

Алиса делает шаг вперёд, утягивая меня за собой в душную тесноту кабинки, и задёргивает портьеру. Вжимает спиной в зеркало, скользит ногтями к краю юбки, с насладительной медленностью приподнимая её, отчего в штанах просительно дёргается член.

– Т-ты что? – голосом разума умоляю я, бросая взгляд на виднеющийся сквозь небольшую щель арочный проём, ведущий в зал. Меня облепляет липкий пот стыда.

– Я хочу, чтобы ты поправил мне подвязку, – невозмутимо объявляет она, забрасывая ногу на пуф, упираясь острым каблуком. – А ты о чём подумал? – уличающе глумятся багряные губы.

Мне ничего не остаётся, кроме как пристегнуть тесьму к кружевному краю чулка и торопливо попятиться из кабинки, с конфузливостью прилюдно обнажившейся девственницы прижимая руки к паху.

Консультантка возвращается с тремя платьями, протягивает их в нетерпеливо открывшуюся щель портьеры.

– Побольше не было, – извиняется она, – но я вам похожие модели принесла.

Из кабинки высовывается рука с длинными чёрными ногтями, ощупывая тёмно-жёлтый подол. И тут же разражается гневом:

– Какой ужасный цвет! Уберите.

Девушка, не поведя бровью, молча уносит платья, а возвращается с пятью новыми.

– Я же просила сорок шестой, – снова раздаётся возмущённый голос. – Вы мне ещё меньше, чем в прошлый раз, принесли. Вы что, не видите?

– Извините, – с едва слышным напряжением бросает консультантка, поспешно убегая обратно в зал. – Лиз, у нас ещё сорок шестые из новой коллекции есть? – на ходу спрашивает коллегу. И та охотно отзывается:

– Сейчас поищу.

А Алиса, выходя из кабинки в длинном чёрном платье до пят, крутится перед большим зеркалом, придирчиво оглядывая себя со всех сторон. В конце концов взвиваясь пуще прежнего:

– Почему так безобразно сидит? – Её глаза скрежещут гневными искрами. – Это что за крой?

И обе девушки, вжимаясь в стену, наперебой спешат умаслить:

– Нет-нет! Вам очень идёт!

– Господи, вы что, не видите? – Алиса разрезает ногтями воздух, с отвращением поднимая край платья. – У вас подол не подстрочен! – И в изнеможении опускается на пуф, вытягивая ноги. – А мне ещё хвалили ваш бренд и магазин. Да если б я знала, что тут такая ерунда…

Две консультантки, к которым в какой-то момент присоединяется третья, в исступлении мечутся по залу, наугад хватая с вешалок платья, несут их, как жертвенные подношения, в примерочную в надежде хоть чем-нибудь угодить рассвирепевшей богине. Но ненужные, с неприязнью отброшенные платья заполняют сначала одну кабинку, потом другую и третью. Повисают на моих руках, бесформенными тряпками сминаются на глянцевом плиточном полу. И от духоты, от звенящего в воздухе напряжения, от разноцветных пятен, мелькающих перед глазами, у меня идёт кругом голова.

Алиса же не унимается ни на миг:

– Вы можете хоть одну нормальную вещь принести? Нор-маль-ную! – с неумолимостью чеканит она. Её раздосадованный голос обрушивается на консультанток костедробильным молотом. – А не дешёвую подделку Louis Vuitton! – Она едва не запускает в них очередным не понравившимся узорчатым платьем. – Это ещё что? – брезгливо отвергает кружевные рукава. – Уберите! Я даже видеть это не хочу! И почему пышных юбок нет?

– У нынешнего дизайнера, – блеет одна из консультанток, попавшая под горячую руку, – такое ви́дение.

Уголки багряных губ яростно подрагивают, готовясь обрушить новый поток негодования. И девушка взмаливается:

– Хо… хотите, я в весенней коллекции посмотрю?

Ответом ей служит нетерпеливый взмах тонкой руки.

– Ань, – вбегает ещё одна взмыленная консультантка, – там люди пришли. Сумку берут.

– Ну, так помоги, – отзывается та, утирая лоб. – Мне ещё девушке кое-что найти надо. – Бедолага едва сдерживается, чтобы не разразиться истерикой.

– Да они уже покупают! – тараторит вторая. – А на кассе никого. Иди, я принесу, что там надо было.

Их провожает насмешливый взгляд непроницаемо чёрных глаз.

Алиса достаёт из-под вороха тряпок самое первое, короткое красное платье, о котором все успели забыть. И, нащупав бирку, ловко перерезает её маникюрными ножницами, а затем движением столь быстрым, что я не успеваю его распознать, снимает магнит. После чего переодевается – уже без моей помощи, – запахивается в белый пиджак и с ледяным равнодушием самоуверенно выходит из примерочной.

Невзначай бросая:

– Расплатись.

Оставляя в моих руках бирку с демократичной ценой в девяноста девять тысяч.

Она, ни на секунду не ускоряя шага, умудряется с невозмутимой вальяжностью пройти мимо трёх консультанток, суетящихся возле новых клиентов, миновать врата неусыпного металлоискателя – совершенно бесшумно. Так, что никто и не замечает её ухода.

А у меня в ужасе подгибаются ноги. Я кое-как вползаю в пустую кабинку и задёргиваю штору. Опускаюсь на гору платьев, лежащих на пуфе, вжимаясь спиной в зеркало. Сминаю в кулаке бирку с ценником, оставляя на ней следы пота.

Нет, скорее всего, все прекрасно видели, что Алиса ушла. Не слепые же они, в конце концов. А значит, деньги потребуют именно с меня. Ведь она недвусмысленно продемонстрировала мужчину, который готов ради неё открыть кошелёк и вынуть оттуда без малого сто тысяч. Вот только незадача: у меня нет такой суммы. И мы оба это знаем.

Но Алисе плевать. Она получила желаемое, а как я разберусь с последствиями, её уже не заботит.

– Вот пара вариантов из весенней коллекции, – раздаётся щебетание неслышно подошедшей консультантки, отчего я едва не подскакиваю. – Здесь одно с высокой посадкой, зато цвет очень интересный.

Значит, она думает, что Алиса ещё здесь.

– Да-да, – бормочу, стараясь казаться невозмутимым. Насколько это вообще возможно в моём положении. – Положите на пуф.

– А зелёное забирать?

– За… – на мгновение голос мой предательски вздрагивает, – забирайте.

Я мечтаю только об одном: чтобы она поскорее ушла. Оставила меня, забыла о моём существовании. Позволила слиться со стенами, обратиться в собственного зеркального двойника, провалиться сквозь пол. Но девушка продолжает стоять на месте, словно вмонтированная в плитку. Осведомляясь:

– Может, ещё что-то подобрать? – В её словах слышится обличающая издёвка.

И я жду, что сейчас она распахнёт портьеру и обо всём догадается.

– Н-нет, – говорю, – пока не надо.

Тогда тень её наконец-то исчезает.

Я облегчённо вздыхаю, вытирая взмокшее лицо подолом одного из дорогущих платьев. Отмечая мелькнувшую на задворках сознания тень постыдного удовлетворения. Но какая, в сущности, разница? Алиса только что с моей помощью обнесла бутик на сто тысяч. Вряд ли я нанесу ему больший ущерб.

Господи, если отсиживаться здесь и дальше, они всё поймут. И тогда мне точно конец. Остаётся только бежать – прямо сейчас.

Я опасливо выглядываю в коридор и делаю нерешительный шаг в зал, по-прежнему сжимая в руке отрезанную бирку, чувствуя, как липко дрожат пальцы. Если сейчас хоть одна из консультанток поднимет тревогу, придётся иметь дело с охраной. А заодно и с полицией, которая уже не станет церемониться.

На негнущихся ногах я прохожу мимо кассы, глядя на вожделенный выход, сверкающий белизной металлоискателя, от которого меня отделяют ряды вешалок и манекены в ярких брючных костюмах и летних сарафанах. Нужно сделать только пару шагов. Совсем небольших. Осторожных, чтобы никто ничего не заподозрил.

Я на мгновение замираю в дверях, когда вдогонку мне летит любезный голос консультантки, опаляющий затылок:

– А что, ничего не подошло вашей девушке?

В стылом ужасе, приковавшем меня к полу, я медленно оборачиваюсь.

– Н-нет, не подошло, – говорю, с трудом шевеля языком. И добавляю едва слышно умоляющее: – Ну… мы ещё зайдём.

После чего, миновав металлоискатель, со всех ног несусь к эскалатору, перепрыгиваю через движущиеся ступени, проскальзываю по глянцевому полу, едва не сбивая парочку подростков со стаканами газировки. И стремглав вылетаю на парковку.

Где нет уже ни Алисы, ни её машины.

* * *

Она встречает меня строптивой расслабленностью заброшенных на стол ног. Губительным блеском лакированных каблуков. Беззастенчивостью короткого красного платья – того самого, ради которого мне пришлось пережить невыносимо тягостные минуты стыда.

Я подаюсь вперёд, и она, не оборачиваясь, жестом приказывает остановиться. Молча наполняет широкобёдрый бокал вином, отчего в воздухе повисает кисловатый запах. По узким стеклянным краям скользит игривый свет, падает в темноту вина, всплеском взлетает к багровым губам.

– И это… того стоило? – наконец осмеливаюсь заговорить, по-прежнему стоя поодаль, не решаясь сократить разделяющее нас расстояние, растянувшееся на сотни невидимых километров. Алиса кажется бесконечно далёкой и недосягаемой, как уплывающий к горизонту мираж. – А если бы меня поймали? Ты хоть понимаешь, что было бы?

Она не отвечает, крутя ножку бокала, беззащитно тонкую, готовую в любой миг переломиться пополам под натиском пальцев. Но по бесстыдно дрожащим уголкам губ я понимаю: Алисе понравилось устроенное ею же зрелище.

И с сомнением делаю шаг, оказываясь у неё за спиной.

– За что хоть такие деньги? – вздохнув, бросаю, не особо рассчитывая на ответ. – В смысле… Нет, тебе, конечно, очень идёт, – спешу оправдаться, поняв, насколько двусмысленно прозвучала фраза. – Но я думал, платья за сто тысяч выглядят как-то… – Я замолкаю, пытаясь подобрать подходящее слово.

– Шикарнее? – смеются смоляные локоны, угадывая мою мысль.

Я опускаюсь на ковёр, зарываюсь пальцами в мягкий ворс. Не поднимая взгляда, лишь краем глаза замечая, как сверкают блики на её туфлях.

– В таких бутиках покупают не вещи, – продолжает Алиса, делая глоток, запрокидывая голову. На белой шее ярко вычерчиваются позвонки. – А статус. Чтобы показать другим: смотрите, я могу себе это позволить. У меня есть чувство стиля и деньги. А значит, и власть.

– Я думал, ты против того, чтобы пускать пыль в глаза.

Она резко разворачивается в кресле, сбрасывая ноги со стола. Придавливает острым каблуком ковёр в паре сантиметров от моих пальцев. Так, что я опасливо отдёргиваю руку.

– Думаешь, мне это нужно?

Вместо ответа отрицательно мотаю головой, спеша откреститься от высказанной глупости. И заодно избежать обжигающего взгляда немигающих чёрных глаз.

Я умоляюще касаюсь безжалостного каблука. Ощупываю выступ платформы, пачкая лакированную поверхность отпечатками пальцев, смазывая отражающиеся в черноте блики. Заискивающе дотрагиваюсь губами до вздёрнутого носка. Провожу языком, оставляя мокрый след.

Она, не говоря ни слова, милостиво позволяет мне стянуть туфлю, обнажить тесно сжатые пальцы, скрытые под плотной тенью чулка. Но когда я подобострастно обхватываю тёплую ступню, Алиса подаётся назад, отталкивается другой ногой от пола и с глумливой медлительностью отдаляется вместе с креслом. Оставляя меня глупо стоять на коленях перед пустотой.

Я ползу следом, протягивая руку к мнимо беззащитной лодыжке, высвобожденной из тесноты туфли.

– Нет, – с жестокостью отрезает она, из-за чего я на мгновение обескураженно замираю.

Чтобы тут же с робкой надеждой потянуться к подолу алого платья, скрывающему белизну бёдер. Сжать его в кулаке, засунуть в рот, стиснуть зубами, смять языком, обсосать, как леденец, шероховатую ткань, которая ещё хранит тепло её тела.

И дёрнуться от боли, опалившей шею.

– Я сказала «нет», – неумолимо твердят остро заточенные ногти, впившиеся в мою кожу. – Пусти, – добавляют они.

Я лишь упрямо качаю головой, ещё крепче смыкая зубы, продолжая, как капризная собака, жевать шифоновый подол. Чувствуя, как он намокает от слюны, податливо размягчается во рту.

В горле Алисы дрожит снисходительный смех. Она снова отъезжает назад, будто решив раззадорить меня – заставить ухватиться за платье обеими руками. В голодной непреклонности сжать губами мокрую ткань, потянуть на себя.

И, наконец, с громким треском разорвать поперёк. Обнажить долгожданную теплоту бедра. После этого я валюсь спиной на ковёр, по-прежнему стискивая в зубах алый лоскут с торчащими нитями.

На мгновение в чёрных глазах мелькает замешательство. Я испуганно вжимаюсь в пол, готовясь к мучительной казни. Но багровые губы неожиданно растягиваются в удовлетворённой улыбке, и тишину оглушает пронзительный смех. По моему подбородку стекает вязкая капля слюны, а Алиса, довольная сценой, исступлённо хохочет, не в силах остановиться.

– Ладно, – говорит она, насмеявшись вдоволь. – Приходи завтра к трём часам.

IV

. Император

В назначенное время меня встречает лишь наглухо запертая дверь. Алиса не появляется ни к трём часам, ни к пяти.

Я долго брожу кругами по двору, снова поднимаюсь на четвёртый этаж и, измаявшись у молчаливой двери, спускаюсь обратно, подставляя лицо колючей мороси. Понимая, что Алиса сегодня уже не придёт. Что она в очередной раз забыла об уговоре или попросту не посчитала нужным предупредить о своём исчезновении. Действительно, кто я такой, чтобы передо мной оправдываться? И эта ставшая привычной мысль неожиданно вызывает во мне не угодливое смирение, как прежде, а желчную досаду.

Томительная надежда обращается в вязкое муторное разочарование. Я снимаю «двенашку» с ручника и медленно трогаюсь с места. С тягостной обречённостью выруливаю на проспект и ползу к эстакаде, нехотя оставляя респектабельный район позади. Мне пора обратно в серое уныние неотличимых друг от друга хрущёвок с облезлыми неостеклёнными балконами, запылившимися окнами, вандальски изуродованными плитами, клеймёнными рекламой солей и спайсов.

Я останавливаюсь у пятиэтажки Тамары Георгиевны и, заглушив болезненно стучащий двигатель, ещё долго сижу в машине, барабаня пальцами по рулю. Мысленно готовясь к очередному концерту в местном филиале Кащенко, стены которого всегда окроплены святой водой. И наконец выхожу, раздражённо хлопая дверцей, так что эхо вспугивает сидящих на дубе голубей и ещё долго отдаётся в голове.

Железная дверь, визгливо пища, со скрипом отворяется, и я окунаюсь в душную подъездную вонь. Плетусь наверх, проходя один этаж, затем второй, отпихиваю ногой пивную бутылку с плавающими бычками, поставленную прямо на ступень. Остановившись у обитой убогим дерматином двери, пытаюсь провернуть ключ в замке – тот, по традиции, никак не хочет отпираться. Я налегаю на ручку, дёргаю её на себя, но створка упорно не поддаётся. Да сколько можно?! Сто раз ведь говорил: поменяйте замок. Даже деньги давал. И куда она их дела, спрашивается? Да ясно куда: в церковь отнесла. Ведь надо накупить свечек, икон, заплатить за крещение, отпевание, венчание, причастие – покормить нищих и обездоленных попов, у которых от голода животы пухнут так, что рясы по швам трещат. Всё лучше, чем обустраивать собственный дом.

С силой я проворачиваю ключ и в злобном бессилии ударяю коленом по обивке, заставляя упрямую дверь наконец открыться и впустить меня в тесноту старушечьей квартиры. В глубине которой слышится бессвязное бормотание, заглушаемое экзальтированными воплями телеведущего.

Я, не разуваясь, отпихнув сваленную у порога обувь, прохожу к себе в комнату и в изнеможении плюхаюсь на кровать. Лишь тогда краем глаза замечаю, что футболки не висят на спинке стула, а небрежно свалены на кресло. Из-под них выглядывает чёрный уголок ноутбука, который я перед уходом ставил на стол.

Прекрасно. Она снова рылась в моих вещах. Я напряжённо сжимаю кулаки, едва сдерживая неожиданно вспыхнувшее острое желание пойти и впервые закатить скандал.

Тамара Георгиевна, шаркая тапками, выходит в коридор. Возле зеркала над тумбочкой любовно повязывает голову прилично невзрачным платком, заправляя торчащие седые волосы. Оборачивается, замечает меня и всплёскивает руками.

– Ой, Ванечка. С праздником, – с блаженной радостью говорит она.

– С каким? – хмуро отзываюсь я, не вставая с кровати.

Старуха, будто только и ждавшая этого момента, принимается горячечно тараторить, неся заблудшему грешнику благую весть:

– Да как же! Троица сегодня. Единосущная и нераздельная. День сошествия Святаго Духа, – нараспев твердит она, приосаниваясь, и её мутные старческие глаза озаряются трепетным восторгом благодати. – Обязательно надо в храм сходить! – с причмокиванием добавляет Тамара Георгиевна, смотря прямо на меня. – На литургию. Нельзя не пойти, Илюшенька.

Я мысленно усмехаюсь. Как будто ей нужен серьёзный повод, чтобы отправиться в церковь! Тамара Георгиевна с педантичной дотошностью не пропускает ни одной службы. На календаре в прихожей, висящем на вбитом в стену огромном гвозде – наверное, именно такими Иисуса и приколачивали к кресту, – отмечены абсолютно все мыслимые и немыслимые церковные праздники, начиная от Рождества, заканчивая положением трусов Пресвятой Богородицы во Влахерне. Кажется, что, если старуха не придёт в храм хоть раз, променяет блаженный запах ладана и завывания батюшки на уют домашнего кресла и бурчание телевизора, тотчас разверзнутся небеса. И оттуда, гневно потрясая пальцем, самолично сойдёт апостол Пётр. Нестерпимо громким божественным басом зачитает нарушенные заповеди, ударит презренную грешницу по лбу Библией и часословом. После чего пинком под зад отправит прямиком в адский котёл. Нет, уважительной причиной для пропуска службы может быть только сама смерть. И то на этот счёт меня одолевают смутные сомнения.

– Да-да, – бросаю, поднимаясь, – обязательно. Вот прямо сейчас и пойду.

Я делаю шаг в коридор, с нескрываемым злобным восторгом хватаю лежащие на тумбочке старухины ключи. И выхожу в подъезд, запирая дверь прежде, чем Тамара Георгиевна успевает осознать происходящее.

После чего спускаюсь на улицу, сажусь в машину, завожу двигатель. Проезжаю один квартал, затем другой. Позади остаются овощные ларьки, трамвайный парк и недавно открывшаяся станция метро. Но направляюсь я, разумеется, не в церковь. А обратно в презрительно равнодушный двор, открывающий пучины блаженного ада, – к дому Алисы. В надежде вырваться из сжавшей меня в тиски серости небытия, убогости несуществования.

Но в её окнах по-прежнему зияет пустота. А тяжёлая резная дверь остаётся всё так же безразлична к моим мольбам. В отчаянии я плетусь обратно к лестнице – не могу пользоваться здешним лифтом: его насмешливые зеркала издевательски множат отражения моей юродивости и с хохотом бросают их прямо в лицо.

Я уже ставлю ногу на ступень, когда слышу звук поворачивающегося в замке ключа. По коридору идёт импозантный мужчина лет сорока в пиджаке и шляпе-котелке, уткнувшийся в широкий экран смартфона.

– Извините, – говорю, перехватывая его у лифта, – вы не видели девушку из этой квартиры? – киваю на дверь Алисы.

– Девушку? – недоумённо моргает тот, с недоверием оглядывая меня с головы до ног.

– Ну да. Брюнетку примерно вашего роста, – глупо объясняю я. – На каблуках.

– Отсюда? – Он, нехотя оторвавшись от экрана, косится на дверь и пожимает плечами. – Не знаю такую.

– Да как же…

– Послушайте, – с досадой перебивают меня, – я живу тут уже лет десять. И, если честно, вообще не помню, чтобы эту квартиру кто-то покупал или снимал. – Мужчина нетерпеливо вжимает кнопку вызова лифта и наконец исчезает в зеркальной пасти, мягко смыкающей стальные зубы. Оставляя меня растерянно мяться в неприветливой тишине.

Я спускаюсь по лестнице, пока не замираю перед блестящим металлическим пандусом. Да нет, бред какой-то. Наверняка бдительный сосед просто посчитал меня подозрительным и сделал всё возможное, чтобы я поскорее убрался восвояси. Мало ли нас таких – сомнительного вида идиотов – заявляется по сто раз на дню и трётся около одной из дверей.

На парковке я высматриваю серебристую «Тойоту-Короллу». Вот только на её привычном месте гордо высится чужой «Паджеро», с холодной надменностью глядящий темнотой тонированных стёкол. А машины Алисы будто никогда и не было.

В недоумении оборачиваясь, замечаю молодую женщину в длинном летнем плаще, катящую коляску. И с надеждой подбегаю к ней, выспрашивая, не видела ли она темноту чулок, не может ли подтвердить реальность чёрных локонов и беспощадно алых губ.

– Ой, нет, молодой человек… – с сожалением отзывается она, кривя растрескавшиеся губы в сострадательной улыбке. – Не видела.

Я в изумлении отшатываюсь. Несколько раз совершаю странный ритуал вызова дьявола – умоляя все силы мира, чтобы он существовал: обхожу дом против часовой стрелки, дёргаю намертво захлопнутую железную подъездную дверь, поднимаю взгляд к окнам. Кажется, что плотные занавески, которые всегда были кремовыми, сделались матово-серыми.

Меня охватывает тягучий панический ужас.

Господи, не может быть! Я что, в самом деле рехнулся и всё это время гонялся за призраком? За собственной иллюзией?

Нет-нет-нет, я явственно ощущал манящую теплоту её бёдер, горькую влажность разгорячённого джином языка. Запускал пальцы в густые волосы, касался ледяных пальцев. Чувствовал боль от бритвенно-острых ногтей, впивающихся в кожу.

Может, Алиса в очередной раз решила посмеяться надо мной и подговорила соседей вместе с прохожими? Они все разыгрывают театральную постановку, чтобы окончательно запутать меня, сбить с толку, свести с ума. А почему нет? Ей ведь нужны развлечения. Кипучий азарт, вспыхивающий алчным блеском в глазах. Пробуждающий интерес к жизни.

В последнем приступе отчаяния я бросаюсь к бомжу с клочковатой бородой, который вынимает из урны пустые бутылки и складывает их в замызганный пластиковый пакет.

– Ну, не знаю, – скучливо отзывается он, выслушав меня. Глядя осоловелыми подслеповатыми глазами из-под густых косматых бровей, помедлив, протягивает: – Надо подумать.

Я понимающе вынимаю из барсетки сторублёвую купюру, которая тут же исчезает в сжатых грязных пальцах с обгрызенными ногтями.

– Видел я тут одну тёлочку, – пожевав губами, начинает бомж, выливая из очередной бутылки остатки пива. Затем, стряхивая капли, бережно кладёт её в пакет к остальным. – Сиськи – во! – И с горячностью сжимает обеими руками невидимые шары, обозначая размеры вожделенного бюста. – Красотка! Ну чисто вылитая Мадонна, базарю! Только молодая. Такой и засадить не грех… – мечтательно вздыхает он.

– Да нет, – с нетерпением обрываю я, – не блондинка.

– А-а-а… Не, брат, – протягивает бомж, громыхая бутылками. – Тогда не помню. Я как-то, знаешь, – он неопределённо взмахивает рукой, выставляя напоказ дырку в растянутой кофте, из которой торчат спутавшиеся подмышечные волосы, – больше по светленьким. А эти все – суки и стервы. Все как одна, базарю! Вот была у меня жена… – с вдохновением начинает он, и я раздосадованно отмахиваюсь, прерывая ненужный, неинтересный рассказ.

Как будто мне есть дело до его жены! Да чёрт бы побрал их всех! Это бесполезно. Только время зря трачу.

С зудящим, ещё больше распалившимся раздражением я возвращаюсь на парковку, дёргаю дверную ручку «двенашки» и бухаюсь на сиденье, поворачивая ключ зажигания. Слушая вялое гудение насоса, сменяющееся тягостным щелчком в стартере.

– Да заводись уже! – ударяю по рулю, выжимая педаль газа. Господи, до чего убогая колымага! Каким местом я думал, когда её брал?! Правильно говорят: не можешь позволить себе нормальную машину – ходи пешком. Катайся на метро – будет даже быстрее. А главное, дешевле. Во сколько сейчас обойдётся ремонт – и подумать страшно. Не проще ли разбить это корыто с болтами ко всем чертям и сдать на металлолом? Всё равно на большее оно не годится.

Двигатель, словно услышав эти мысли, принимается испуганно тарахтеть. И я выруливаю из двора, чтобы вернуться домой прежним маршрутом.

К этому времени на город опускается темнота. Стыдливо скрывая увечность однообразных серых панелек, замазывая выщерблины на асфальте, как умелый гримёр. Зажигая отвлекающие внимание фонари и мерцающие вывески магазинов и кафе. Будто говоря: посмотрите, у нас на самом деле красиво. Если не приглядываться, даже можно жить. И не испытывать острого желания вздёрнуться на ближайшем столбе.

Я поворачиваю ключ в замке, который поддаётся с неожиданной мягкостью, и отпираю дверь. С порога меня встречает утробно завывающая мгла, не унимающаяся, даже когда я щёлкаю выключателем. У стены на полу в прихожей сидит Тамара Георгиевна и, раскачиваясь из стороны в сторону, скулит, как раненый зверь. Платок её съехал на подрагивающую сморщенную шею, седые клочковатые волосы растрепались, выставив на всеобщее обозрение унизительные проплешины, блестящие в жёлтом свете ламп.

Завидев меня, старуха принимается голосить ещё громче, ещё пронзительнее. Но этот надрывный безысходный вой не вызывает во мне ничего, кроме поднимающегося откуда-то изнутри, из глубин подсознания, мстительного наслаждения. Я стою напротив неё и неотрывно смотрю в искажённое страдальческими муками лицо.

А потом, не говоря ни слова, ухожу к себе, не потрудившись захлопнуть дверь. Опускаюсь на скрипучую кровать и в безмятежном упоении закрываю налившиеся усталостью глаза.

Тамара Георгиевна душераздирающе стонет всю ночь, а я впервые сплю как младенец под звуки заунывной колыбельной, ласкающие душу. И просыпаюсь удивительно отдохнувшим, бодрым и лёгким, будто один из снующих за окном воробьёв, счастливое чириканье которых отчётливо отдаётся в испуганной утомлённой тишине квартиры. Не нарушаемой даже неугомонным бормотанием радио «Радонеж».

– Доброе утро, Тамара Георгиевна, – говорю с улыбкой, когда захожу на кухню.

Старуха уже успела успокоиться и теперь сидит за столом, положив руки на клеёнчатую скатерть, наблюдая невидящим, мутным взглядом за тем, как я открываю холодильник и вынимаю оттуда контейнер с бутербродами на работу. Чёрт, даже жаль уезжать. Раньше я всегда спешил выйти пораньше: лучше провести лишние полчаса в пробках или в пустом офисе, чем в одной квартире с полоумной бабкой. А теперь мне почему-то хочется с ней позавтракать. В милом, почти семейном уюте, в блаженной тишине.

Но увы, времени в обрез.

* * *

Я выруливаю из переулка, следуя за едва плетущимся широкозадым «Ниссаном», и на проспекте втискиваюсь в толкотню затора, который растянулся до самого моста. Со слоновьей медлительностью туда взбираются две фуры, заставляя всех остальных изнывать в напряжённой тесноте. Зажатый в крайнем левом ряду, ползущий под натиском напирающего сзади «Фольксвагена», я чувствую, как невозмутимое спокойствие снова уступает место свербящему раздражению. И мне отчаянно хочется содрать кожу и расчесать мясо до костей, лишь бы избавиться от мучительного зуда.

Который не стихает, даже когда я влетаю в офис, промаявшись в пробке добрых сорок пять минут. Столкнувшись лицом к лицу с багровым от злости Королёвым, собирающимся открыть рот и разразиться гневной тирадой, перехватываю инициативу, первым обрушивая возмущение:

– А что я сделаю, если вся Типанова стоит? На вертолёте полечу? Чтобы ты меня статистикой не трахал?

Не дожидаясь ответа, я делаю шаг в кабинет, захлопывая дверь прямо перед носом у опешившего Королёва. Оставляя его в молчании пустого коридора.

Коллеги, сидящие за мониторами, недоумённо оборачиваются. Но в следующую секунду дверь распахивается, и стены сотрясает визгливый вопль:

– Ты как со мной разговариваешь?!

Оборачиваясь, похрустывая пальцами, я взвиваюсь в ответ, не отказывая себе в мелочном удовольствии поскандалить:

– Да потому что ты уже задрал, как мамка, у двери караулить! Лишь бы зачморить кого-нибудь! Чё, ни дня прожить без этого не можешь?

– Если за вами не следить, вы ж ни хера делать не будете! – ярится ничуть не смущённый Королёв, округляя налитые кровью, как у разъярённого быка, глаза. – Почему я должен за каждым бегать и мордой в часы тыкать?! Мне что, больше всех надо?

– А если ты будешь орать, у меня пробки рассосутся быстрее, что ли? – надрываюсь я, упиваясь острой злобой. – Это форс-мажор!

– Да мне насрать! Вообще до пизды, пробки у тебя или похороны троюродной бабки! Выходи раньше! Чтоб ровно в девять часов сидеть тут на жопе! Иначе…

– Иначе что? – перебиваю, смотря ему прямо в лицо. – Что ты мне сделаешь? Оштрафуешь? – Я хмыкаю и в исступлении вынимаю из заднего кармана смятую сторублёвую купюру, которую не глядя бросаю в сторону Королёва. Как опавший осенний лист, она кружит в воздухе, медленно опускаясь на пол.

Королёв на мгновение замирает, обводя взглядом притихший кабинет. А потом, торопливым движением ослабив узел на галстуке, вытирает взмокшую шею, вкрадчиво предупреждая:

– Ты щас доиграешься.

– Уволишь? – Я выплёвываю нервный смешок. Тут же с самоуверенной невозмутимостью осознавая, что ничего, в общем-то, он мне не сделает. Эта вшивая контора не может позволить себе лишиться третьего по счёту оператора. Потому что иначе наступит апокалипсис. Сначала нужно найти нового идиота, а лучше двух. Заманить их обещаниями премий и процентов от продаж. Потратить пару недель на обучение, объяснить, чем товары с пометкой «А» отличаются от товаров с пометкой «С» и как надо трактовать статьи Гражданского кодекса обманутым клиентам. И не факт, что бедолаги, узнав, чем фирма занимается на самом деле, не сбегут в спасительный закат, сверкая пятками. А работать нужно уже сейчас. – Ну, давай! – резко подавшись назад, вскакиваю с кресла. – Открыть тебе заявки? Показать? – Я с деланой любезностью снова бросаюсь к монитору, прокручивая колёсиком мыши страницу, заполненную непринятыми обращениями. – Кто всё это будет разбирать?! Девочки? – киваю на Алёну и Юлю, которые со смятением наблюдают за трагикомичной сценой. – А может, ты? – интересуюсь, поднимая голову, глядя, как Королёв, сжав кулаки, трясётся от гнева. – Или, так уж и быть, это сделаю я?

Он, широко раздувая ноздри, смотрит попеременно то на меня, то на экран. Что-то напряжённо прикидывает в уме, будто разрываясь между желаниями выкинуть меня пинком под зад и нагрузить работой, как вьючного мула. Наконец, он бросает угрожающее, но ничего не означающее:

– Ты первый в очереди на вылет.

Дверь с грохотом захлопывается. В кабинете повисает напряжённо звенящее ошеломлённое молчание. Три пары глаз смотрят на меня в упор, и в них отражается смятение, сменяющееся нерешительным одобрением.

– Ну ты даёшь, – едва слышно протягивает Алёна, первой нарушая тишину. И с неожиданным участием осведомляется: – У тебя всё хорошо?

На какой ответ она рассчитывает? Неужели, натянув маску вежливости, хочет показать, что ей не наплевать? Чёрт подери, мы даже никогда не разговаривали! Всё наше общение сводилось к «привет – пока». А теперь она решила залезть мне в душу? Я смотрю в невыразительные рыбьи глаза, затянутые мутной пеленой, и не нахожу в них ни беспокойства, ни удивления – ничего. Может, она на чём-то сидит? Очень даже похоже.

– Лучше не бывает, – говорю, подходя к столику, на котором расставлены упаковки с чаем, сахар, печенье и конфеты – конторская щедрость. Впрочем, не безусловная: стоимость всего этого благолепия вычитается из нашей же зарплаты. Я щёлкаю кнопкой, наполняя кабинет громким сопением чайника. Открываю банку с растворимым кофе, насыпаю гранулы в кружку.

Коллеги, позабыв обо мне, снова окунаются в омут непринятых заявок, набирают номера, с елейной вежливостью оформляют заказы, обещая скидки и напоминая об акционных промокодах. Я же беру кружку с дымящимся кофе и неторопливо опускаюсь в кресло. Потягиваясь, забрасываю на стол сперва одну ногу, упираясь подошвой в угол монитора, затем другую, чувствуя ни с чем не сравнимое ехидное удовлетворение. И, свернув окошко с рабочей программой, открываю новостную ленту. Читаю заявления Минфина, смотрю рейтинг самых популярных сериалов от «Нетфликса», прокручиваю месячный график изменений курса доллара и евро к рублю, мысленно подсчитывая, на сколько процентов уменьшилась моя и без того никчёмная зарплата.

Упоённое безделье я растягиваю часа на два, краем глаза замечая, как на меня недоумённо косится Юля, объясняющая клиенту условия отправки товара:

– Нет, послушайте. Мы не работаем с курьерскими службами. Вам надо будет самому прийти на почту и выкупить посылку.

Я передёргиваю плечами, отпивая давно остывший крепкий чёрный кофе, на поверхности которого отражается прямоугольный блик окна, и с наслаждением широко зеваю. Боже, какая скука!

– А вместо умных весов вам придёт книга «Хочешь похудеть – не жри», – добавляю, не понижая голоса. – Мишаня не даст соврать. Он её самый большой фанат.

Бледнеющий заикающийся Тарасов тем временем горячо извиняется за очередную ошибку на складе. Судя по всему, разъярённый клиент на другом конце провода кроет его матом, угрожая, как Рэйдер-ВТК, вырезать всю семью. Трагедия вселенского масштаба, не иначе. Пора бы уже привыкнуть – за два года-то.

– Внизу сайта есть форма обратной связи, – говорит Мишаня, утирая ладонью лоб. – Напишите туда. И техподдержка с вами свяжется.

– Не-а, – тут же отзываюсь, доставая из ящика стола блокнот, – делать мне, что ли, больше нечего?

Я с громким треском вырываю лист и складываю его пополам. Загибаю верхние края, сворачиваю их к центру, попутно слушая, как флегматичная Алёна, рисуя в тетради, скучливо угрожает какому-то идиоту чёрными списками всея сети.

Смастерив бумажный самолётик, я запускаю его прямо в её доверчиво оголённый стриженый затылок. Принимаясь театрально визжать, подражая Королёву, как попугай:

– Подъём, принцесса!

Она испуганно дёргается, потирая шею, и недоумённо оборачивается.

А я сбрасываю ноги со стола, во всеуслышание заявляя:

– Что-то мне сегодня лень работать.

И, поднимая с пола барсетку, как ни в чём не бывало иду к двери, провожаемый недоумёнными взглядами ошарашенных коллег. Без тени стыда прохожу мимо кабинета Королёва, спускаюсь во двор, чтобы завести свою колымагу и оставить позади убогую контору, заваленную десятками заявок на фиктивные товары, покинуть опостылевший мир любезного вранья. С трепетным предвкушением я направляюсь к дому Алисы.

* * *

Снова он встречает меня молчаливой глухотой запертой двери. Я умоляюще провожу по ней пальцами, касаюсь непреклонного холода металлической ручки, заглядываю в насмешливую темноту замочной скважины. Жду до тех пор, пока на небе за окном не вспыхивает кровавый закат. Лишь тогда в замешательстве мне приходится отступить.

Где она? Почему исчезла, оставив меня томиться в невыносимом ожидании? Куда поехала на этот раз? Задержалась у кого-то из случайных любовников, не снисходя до воспоминаний обо мне? Или, наоборот, размыкает алые губы, отпивая вино, и с обличающим смехом рассказывает о безропотном дураке?

Меня снова обуревают злость и негодование, заставляющие обиженно стиснуть кулаки и спуститься обратно на полупустую парковку. Забраться в пыльную духоту салона, с досадой хлопнуть помятой дверью.

Ну и пусть. В конце концов, жизнь не вертится вокруг неё. Найду чем заняться. Устрою себе выход в свет. И мне будет хорошо – даже без Алисы.

Я вылетаю на проспект, проносясь мимо прижатой к обочине белой «Хонды», уткнувшейся носом в бампер чёрного «Субару», оставляя позади стоящего около них гаишника, который наверняка заметил, что я выжимаю гораздо больше положенных в городе шестидесяти. Но сегодня мне плевать. Я сворачиваю в переулок, чтобы остановиться у первой попавшейся мерцающей вывески, зазывно обещающей веселье.

В оживлённой тесноте, которая ослепляет ярко-синими и зелёными неоновыми огнями, клубится приторно-сладкий кальянный дым. Протолкнувшись к барной стойке, к единственному незанятому стулу, я не раздумывая заказываю шот джина.

А стоит в один глоток осушить стопку, как меня разбирает удивление: можжевельниковая терпкость приятно разливается на языке.

– Повторите, – говорю.

Я мешаю джин с тоником, с сиропом личи, базиликом и огурцом. С вермутом, грейпфрутовым соком, персиковым ликёром. И в конце концов можжевельник насквозь пропитывает воздух, ударяет в голову. Окутывает пьянящей лёгкостью, но терзающая меня острая хмарь не отступает, а лишь распаляется ещё сильнее. Зудит, ноет, грозится выплеснуться через край.

– Мне «Белую леди», – вновь прошу бармена, который трясёт шейкер, похожий на блестящий космический фаллос. И киваю на девушку, сидящую с краю: – А ей…

Наклоняясь, едва не ложась грудью на стойку, спрашиваю:

– Чего хотите? – Пытаясь перекричать музыку, бьющую по ушам однообразным незатейливым ритмом. Отдающуюся в горле, заставляющую кровь прилить к вискам.

– Оргазм, – с кокетливой улыбкой отзывается девушка, размыкая губы, которые в отблеске неонового света кажутся ярко-алыми. Меня охватывает жгучий до боли в паху жар. Я смотрю на её чёрные локоны, рассыпанные по плечам. Скольжу взглядом по спине, обтянутой темнотой вишнёвого платья. И с пьяной самоуверенностью бросаю:

– Да хоть сейчас.

Она смеётся и указывает на меню. В списке коктейлей действительно значится некий «Оргазм» – пышное розовое облако из «Бейлиза», водки и кофейного ликёра, смешанных со взбитыми сливками и клубнично-банановым сиропом…

…сладость которого явственно ощущается на податливо мягких губах, когда я вжимаю незнакомку, чьё имя даже не потрудился узнать, в кафельную стену туалета. Вкус мокрого, нетерпеливого, остро пахнущего спиртом языка впитывается в меня вместе с горечью пряного табачного парфюма.

По телу моему проходит дрожь. Возбуждение стискивает горло, перехватывает дыхание, отзывается судорогой в пальцах. Я на мгновение отстраняюсь и заглядываю во взбудораженно блестящие карие глаза. Приглушённый свет ламп вычерчивает мелкие морщинки на её лбу. Она оказалась старше, чем я ожидал.

Хотя сойдёт. Если не смотреть на лицо.

Я разворачиваю её спиной, поспешно задираю подол. Она умоляюще взвизгивает, выгибаясь. Голос у неё пронзительно высокий, слегка истеричный. Не такой, как надо.

– Заткнись, – говорю и одной рукой расстёгиваю ширинку, другой сжимая горячо взмокшую шею, чувствуя, как под пальцами просительно пульсирует жилка. Вынимаю член, рывком вставляю, вбивая девушку в холодную плиточную стену. Наматываю на руку разметавшиеся чёрные волосы, утыкаясь в солёный от пота затылок.

Такой же солёный, как бесстыдно разведённые бёдра Алисы. Они неотступно стоят перед глазами, пока я вдавливаю её фальшивую копию в стену барного туалета. За незапертой дверью раздаётся мужской смех. И я хочу только одного: чтобы сейчас она распахнулась и нас увидели. Чтобы здесь появились зрители.

Преданно молчаливые, как наблюдатели, сидящие по ту сторону экрана. Мечтающие продать душу дьяволу, лишь бы получить дозволения прикоснуться к нему. Тронуть губами разгорячённый лобок, провести языком.

Я дёргано кончаю, зарываясь мокрыми пальцами в растрёпанные волосы. С влажным хлюпаньем выскальзываю – и в бессилии опускаюсь на пол, чтобы перевести дыхание. В воздухе висит тяжёлый смрадный запах секса и дешёвого жидкого мыла, капающего из дозатора на белизну раковины. Когда наваждение отступает, я поднимаюсь и открываю кран, подставляя руки под ледяную струю.

– Меня давно никто так не трахал, – признаётся фальшивая Алиса, оправляя платье.

Господи Иисусе, только не надо со мной знакомиться! Это всего лишь секс. Случайный, ни к чему не обязывающий пьяный перепихон.

– Как тебя зовут? – не умея угадывать, спрашивает она.

Я молча неспешно умываюсь, искоса глядя на её выжидающе распахнутые глаза в глубине усеянного брызгами зеркала. И, стряхивая с пальцев ледяные капли, не оборачиваясь, с усмешкой отвечаю:

– Это неважно.

* * *

Всю ночь я барахтаюсь в сутолоке беспокойных снов, наполняющих сознание вязкой кашей разрозненных образов. А когда просыпаюсь, не могу вспомнить ни одного из них. Глаза саднит от ослепительно-белого света, который пробивается сквозь неплотно прикрытые веки. Я болезненно зажмуриваюсь и принимаюсь шарить рукой в поисках телефона. Но нащупываю только руль и коробку передач.

Оказывается, я задремал в машине. Сел и не заметил, как уснул.

Состояние такое, будто у меня был долгий подъём на Эверест, а потом я в один миг скатился кубарем вниз. Налитая тяжестью голова мучительно раскалывается, в горле першит, пересохший, мерзко горький язык приклеился к нёбу. Дышать нечем.

Я изнурённо мычу, на ощупь отыскивая ручку дверцы, а заодно проклиная себя. Боже, зачем было столько пить?!

И медленно, через силу, ставя на асфальт сперва одну ногу, затем другую, выбираюсь из пропахшего перегаром салона на улицу, на отрезвляюще свежий воздух. Не сразу раскрываю налитые болью глаза, пытаясь привыкнуть к досаждающему свету.

А когда наконец осматриваюсь, обнаруживаю себя раболепно стоящим перед домом Алисы. Странно. Когда я успел сюда приехать? Вроде выходил из бара, садился в машину… а чтобы заводил – не помню.

Но смятение тут же сменяется остро томительным упованием. Она должна была вернуться: прошло уже несколько дней. И даже если сейчас Алиса прикажет мне уйти, раздосадованная моим нежданным визитом, я буду счастлив. Потому что смогу её увидеть – пусть и на мгновение. Вернуть в душу упоённо иссушающую сладость.

Позабыв о похмелье, я взлетаю на четвёртый этаж. Где наталкиваюсь на бесчувственный холод запертой двери.

Она не возвращалась.

Я понимаю это, раз за разом вжимая кнопку звонка, и меня обуревает безысходный ужас.

Она исчезла навсегда. И больше не вернётся.

Уже садясь обратно в машину, почти смирившись с беспросветным отчаянием, я озаряюсь внезапной догадкой. А вдруг Алиса всё-таки приходила? На короткий миг переступала порог, втягивала за собой терпкую темноту, прежде чем в очередной раз ускользнуть. Надо было сидеть и ждать, а не шататься по барам. Идиот!

Зачем я вообще туда поехал? Решил, что, если развлекусь, станет легче? Но я же на самом деле не думал напиваться. И не хотел секса. Нужно было лишь подавить в себе зуд неудовольствия. Стряхнуть липнущее раздражение.

Чтобы на его место пришла тягостная опустошающая тоска.

Я кладу голову на руль и закрываю глаза, пытаясь избавиться от назойливых образов. Но тут же выпрямляюсь, поворачивая ключ зажигания. Разбуженный мотор принимается ворчливо тарахтеть.

Может, я всё-таки смогу её отыскать. Даже если для этого придётся спуститься в ад.

* * *

В аду безлюдно и тихо, свежевымытые, ещё блестящие от влаги столики пусты, только в дальнем углу сидит какой-то прыщавый студент с ноутбуком. Я обхожу дремлющий зал, поднимаюсь по лестнице и с высоты второго этажа оглядываю безжизненный, померкший танцпол. Инфернальное пламя погасло, и на клуб опустилась скучливая темнота. Делать нечего: приходится идти обратно к стойке. Теперь всё кажется незнакомым. Может, я приехал не туда?

Но нет, это оно, то самое место. Алиса сидела здесь, забросив ногу на ногу, и пила «Лонг-Айленд», с голодным любопытством рассматривая моё лицо. И я пошёл за ней. Зная, что обратного пути не будет. Сам остановился у края бездны и, не задумываясь ни на миг, сделал шаг вперёд.

Именно отсюда всё и началось.

Я опускаюсь на стул, проводя ладонями по поверхности стойки, вглядываясь в чёрную глянцевую темноту, отыскивая на ней следы ледяных пальцев. Но она дочиста, до блеска отмыта лимонным мылом, резкий химический запах которого неприятно щекочет нос.

Веснушчатая грудастая барменша, замечая меня, оборачивается и дежурно поясняет:

– У нас идёт акция на дневные коктейли. Берёте любой – второй получаете в подарок. До трёх часов.

Что-то слышится родное в долгих песнях ямщика. Я усмехаюсь уголком рта, вспоминая, как говорил почти то же самое собственным клиентам, убеждая их купить заведомо ненужный, бесполезный, несуществующий товар.

Интересно, как там Королёв? Уже носится с пеной у рта по коридору, пытаясь до меня дозвониться? Пускай делает что хочет. Мне всё равно.

– Нет, – качаю головой, – не надо. Я просто кое-кого ищу.

Алиса могла быть здесь. Провести тут ночь – одна или с кем-то ещё. Сесть за эту самую стойку и заказать коктейль. Тронуть влажным языком кончик трубочки, жадно обхватить губами, оставляя на ней похотливо алый отпечаток помады.

Её должен был запомнить хоть кто-нибудь.

– Ой, нет, извините. – Барменша, сама того не подозревая, вдребезги разбивает мои надежды. – Я только сегодня с больничного вышла. Меня недели две не было. А вообще, – добавляет она, протирая стакан, – тут всегда столько народу… Всех и не упомнишь.

И последняя фраза отзывается в моей голове слегка насмешливым голосом Алисы.

Я вздрагиваю, поднимаясь. Тянусь к выходу, оставляя позади ряды пустых столиков и непомнящую темноту. Сажусь в машину и трогаюсь с места, почти не глядя на дорогу, не обращая внимания на сигналы светофоров, знаки и разметку полос.

В лунатической отрешённости я следую по запутанному маршруту, который диктовали немилостивые багровые губы. Не по памяти – по сверхъестественному наитию – плутаю в хитросплетениях переулков, пробираясь сквозь тесноту заторов. Саркастично снисходительный голос до сих пор отдаётся в ушах так отчётливо, что я оборачиваюсь: надо убедиться, что Алиса в самом деле не сидит рядом, забросив ноги на приборную панель, распоряжаясь:

– Прямо.

– Направо.

– До поворота.

Я послушно останавливаюсь у бизнес-центра, сверкающего стеклянным фасадом. По нему, как по гладкому льду, скользят солнечные лучи, спускаясь от самого верха к монотонно крутящимся дверям. Которые с податливостью впускают меня в широкий прохладный холл.

Оказавшись внутри, я невольно зажмуриваюсь: на блестящей кремовой плитке пола, на вытянутой вдоль стены футуристической стойке ресепшен отражается белёсый свет ламп. Наотмашь бьющий по глазам, отчего в голове снова вспыхивает мерцающая искрами похмельная боль.

На быстром бесшумном лифте я поднимаюсь сперва на третий этаж, затем на пятый. В длинных коридорах, пестрящих рядами офисных дверей, по очереди распахиваю каждую из них. Вырывается вихрь голосов, телефонных трелей, перестук каблуков, жужжание принтеров, шум кондиционеров. Мелькают галстуки, накрахмаленные рубашки и чёрные юбки, прилично скрывающие колени.

– Алиса? – глупо вопрошаю я, отыскивая взглядом вожделенные смоляные локоны. И, найдя, в предвкушении бросаюсь навстречу. С нетерпением хватаюсь за локоть, обтянутый шёлковой белизной рубашки.

Женщина истошно вскрикивает и оборачивается. Я в ужасе отшатываюсь.

Это не она.

Не помня себя, я влетаю в следующий офис, скользя по плиточному полу, едва не врезаясь в деловито пьющих кофе мужчин в костюмах. Врываюсь в монохромную обыденность, лелея надежду найти в ней яркость напомаженных губ, презрительную насмешливость чёрных глаз. Бросаясь за каждыми каблуками, следуя за каждой юбкой, умоляя их:

– Алиса!

– Охрана! Охрана! – надрывно отзывается растревоженная рутина. Верещит заполошно звенящими телефонами, в испуге захлопывает двери. Оттаскивает меня к лестнице со словами: – Ты кто такой?! А ну, пошёл отсюда!

Меня толкают в спину, и я, спотыкаясь, едва не лечу кубарем по скользким, только что вымытым ступеням. Не к ногам Алисы, не к серебристой «Тойоте-Королле», а в пустоту вышибающей дух безнадёжности.

– Кто его вообще пустил? – спрашивает фальцет сверху. – Куда вы смотрите? Почему к нам психи с улицы ходят?!

Я останавливаюсь и оборачиваюсь. Но жилистый пучеглазый охранник тут же злобно ощеривается, повторяя:

– Так, пошёл отсюда! – И с деланой любезностью осведомляется: – Или тебя довести?

Выбора не остаётся: приходится уходить. Спускаться обратно в холл, выбираться наружу, на разгорячённый воздух, и отпирать дверь машины, в отчаянии опускаясь на раскалённое, как адская сковорода, сиденье.

Здесь Алисы нет. И никогда не было. Но куда ещё она могла пойти? Что ей нужно?

Может, очередное платье?

Одно из десятков, трагически распятых на вешалках. Ждущих снисходительного интереса, дозволения обтянуть широкие бёдра, коснуться теплоты вздымающейся груди. Я ощупываю платья, опасливо косясь на стоящих в стороне консультанток. По счастью, ни одна из них меня не узнаёт: заступила другая смена. Интересно, заметил ли вообще бутик пропажу?

Господи, как я тогда перепугался! Думал, меня четвертуют на месте. А сейчас, вынимая бирки одну за другой, рассматривая цены, не могу сдержаться и глупо злодейски улыбаюсь: мы умыкнули одну из самых дорогих вещей. Да, надо признать, я давно не ощущал такого яростного бурления адреналина в крови.

В конце концов, у них оказалась никудышная система охраны. Может, после этого случая они чему-нибудь научатся. Поставят, скажем, дополнительные камеры видеонаблюдения, наймут громил – вроде тех, что спустили меня с лестницы в бизнес-центре. И вообще, станут более бдительными. Иначе так можно вынести весь зал.

Приходила ли она сюда за лёгкой добычей во второй раз? Ведь я безвозвратно испортил предыдущую. Даже жаль. Хотя Алиса, кажется, совсем не расстроилась.

Я сминаю чёрное и зелёное платья, украдкой прижимаясь к ним носом. Втягиваю сладковатый аромат духов и новой ткани, пытаясь угадать, какое из них она могла надеть. А затем двигаюсь к следующей вешалке – снова и снова. Хватая без разбору всё подряд, не обращая внимания на недоумённо-опасливо пересмеивающихся за спиной консультанток.

– Вам помочь? – спрашивает одна из них.

Но я молчу, ощупывая, обнюхивая платья одно за другим, отбрасывая их, потому что не узнаю запахов тела Алисы.

Её не было и здесь. Она не проводила ногтями по тканям, не отдавала им своего тепла. Она исчезла, растворилась. Ушла навсегда. И мне никогда её не отыскать.

* * *

Домой я приезжаю в унылом бессилии, ощущая лишь глухую вакуумную пустоту, не в состоянии думать ни о чём. Сейчас бы упасть на кровать и не просыпаться ближайшую сотню лет.

Но стоит открыть дверь, как с порога в нос ударяет густая вонь ладана, пропитавшая стены, и ввинчивается в уши гулкий певческий бас:

– Спаси нас, Боже, от всякого зла, дьявольского наваждения, чародейства и злых людей. Как воск тает от огня, так и растают все злые ухищрения рода человеческого. Во имя Святой Животворящей Троицы, Отца и Сына и Святого Духа, да спасены будем.

В прихожей, держа зажжённую свечу, перекрещивая пламенем стены, голосит бородатый поп. Тамара Георгиевна, на его фоне кажущаяся ещё меньше и худее, чем обычно, стоит позади и вполголоса как в трансе повторяет каждое слово. Глаза её благоговейно зажмурены, губы искривлены в восторженной полуулыбке.

Мне не хочется ничего, лишь тишины и покоя. А их голоса мучительно дёргают за нервы, отзываются пульсирующей болью в висках.

– Господи, – протягиваю с изнеможением, сбрасывая обувь, – вас ещё не хватало.

И они оборачиваются, прерывая сеанс изгнания нечистой силы из цветастых обоев.

– Это он? – утробным басом осведомляется батюшка, оглядывая меня с головы до ног.

– Он, – обрадованно подтверждает Тамара Георгиевна. И на всякий случай с опаской делает шаг назад, чтобы спрятаться за широкую поповскую спину.

А тот вплотную подходит ко мне, поднося свечу к лицу, от которой перед глазами вспыхивают жёлтые круги. Я негодующе отмахиваюсь, отступая. Но поп неумолим: он движется за мной ходячей горой и взмахивает огромным животворящим крестом, отчего на мгновение кажется, что сейчас мне размозжат голову. Я в ужасе дёргаюсь, подаваясь в сторону.

– Целуй, – неумолимо приказывает он, поднося крест к моим губам. В нос ударяет дымный запах ладана, от которого слезятся глаза.

Отшатываясь, я принимаюсь вопить:

– Да вы что, обалдели?! Не буду я ничего целовать!

Но, кажется, именно этой реакции они и ожидали. Старуха перекрещивается и принимается с придыханием шептать:

– Не убоишися от страха нощнаго, от сряща и беса полуденнаго…

И поп со знанием дела кивает, взмахивая зажжённой свечой. Её пламя испуганно вздрагивает.

– Яко тает воск от лица огня, – нараспев возвещает он, присоединяясь к молитве, – тако да погибнут беси от лица любящих Бога и знаменующихся крестным знамением.

Меня охватывает острое чувство сюрреализма происходящего. Я непонимающе смаргиваю и по очереди оглядываю обоих.

– Вы совсем рехнулись, что ли? Какие, на хрен, бесы?

– А ты, отродье диавольское, – взвизгивает Тамара Георгиевна, трясущимся пальцем указывая на меня, – не сквернословь пред ликом Божиим! – Тут же она с горячностью воздевает руки к потолку, умоляя люстру: – Избави раба твоего Ивана, великий Архангеле Михаиле, от всяких прелестей диавольских…

– Совсем уже крыша поехала! – хватаюсь я за голову. Единственный мой оплот надежды – чуть менее сумасшедший поп, его-то я и пытаюсь вразумить: – Да вы что, не видите? Посмотрите на неё! Она же больная! По ней психушка плачет! – Я указываю на бормочущую старуху, раскачивающуюся в экстатическом благоговении.

Но голос разума остаётся неуслышанным.

Тогда я влетаю к себе в комнату, захлопываю дверь и придвигаю к ней старый громоздкий телевизор, чтобы незадачливые экзорцисты не вломились следом и ненароком не привязали меня к кровати. И, хлопнув себя по лбу, принимаюсь истерично хохотать.

Да как же я раньше-то не догадался? Это же было очевидно!

Опускаясь в кресло, тянусь к телефону. Пока набираю номер, краем глаза смотрю, как чёрная фигура, расплывающаяся за стеклом, старательно перекрещивает дверь и обливает её святой водой.

– Животворящий Кресте Господень, прогоняй бесы силою на тебе пропятаго Господа нашего Иисуса Христа, во ад сшедшаго, и поправшего силу диаволю, и даровавшаго нам Крест Свой Честный на прогнание всякаго супостата.

– Острое психиатрическое отделение, – вторит ему усталый женский голос из трубки.

– Понимаете, – вкрадчиво начинаю я, косясь на дверь, – у меня соседка пытается квартиру спалить. Бесов изгоняет.

– Наблюдались раньше? – дежурно опрашивает диспетчерша. – На учёте стоите? Госпитализации были?

– Я? Нет… – растерянно говорю, но тут же, одёрнув себя, взвиваюсь: – Да откуда ж я знаю?! Нет… Наверно, нет… Слушайте, она мне сейчас дверь подожжёт! – напоминаю с искренним беспокойством. И принимаюсь тараторить: – Она вообще сначала на меня с ножом кидалась. Я пришёл домой, ботинки снять не успел, а она с ножом! Беса какого-то увидела. А потом свечки достала… Я в комнате сижу, но здесь даже замка нет. Боюсь, что сейчас… – С этими словами я выразительно замолкаю. От души упрашивая: – Вы можете побыстрее приехать?

Под молитвенные песнопения, раздающиеся из-за двери, я диктую адрес.

Бригада заявляется через полчаса, когда отчитка достигает кульминации. Два приземистых санитара вваливаются в пропитанную ладаном чадную квартиру и обнаруживают экзальтированно бьющуюся лбом об пол старуху и голосящего попа. Коротко переглянувшись, они выбирают первую, хватают её под мышки и тащат, как тряпичную куклу, в подъезд. Длинная сорочка задирается, с худой варикозной ноги слетает тапка. Я поспешно сую им документы, найденные в ящике комода: потрёпанный паспорт и полис.

– Слава тебе, Иисусе! – не унимается Тамара Георгиевна, ничуть не сопротивляясь. Глаза её восторженно блестят, лицо принимает свято-умилённое выражение. – На руках возмут тя, да не когда преткнеши о камень ногу твою! – ещё громче вопит она, пока санитары спускают её по лестнице. Визгливое эхо отдаётся в тишине полусонного подъезда, перекатываясь по ступеням. – На аспида и василиска наступиши и попереши льва и змия! Будете ненавидими всеми имене моего ради! – с упоением гонимого праведника, идущего на смерть, объявляет она. – Претерпевый же до конца, той спасен будет!

А бородатый поп, следуя за ними, как ни в чём не бывало осеняет всю троицу крестным знамением и размахивает кадилом. Оставляя меня в звенящем молчании опустевшей квартиры.

Я, кашляя от дымного запаха ладана, неподвижно висящего в воздухе, распахиваю форточку, наблюдая, как санитары запихивают послушно обмякшую Тамару Георгиевну в машину скорой помощи. И не чувствую ни раскаяния, ни жалости – ничего, кроме навалившейся, сбивающей с ног усталости.

* * *

Изнеможение не отступает даже после десятичасового сна. Жмурясь от солнечного света, расплывающегося по асфальту и прыгающего по листве, я иду мимо незнакомых домов, не разбирая дороги. Отшатываясь к краю тротуара, лишь когда позади раздаётся визгливая трель велосипедных звонков.

Не люблю гулять без цели: бессмысленное скитание по улицам не приносит ни радости, ни вдохновения, и всё время кажется, что я зря трачу время. Но сейчас нужно подышать свежим воздухом, окончательно проснуться, набраться сил.

А сидеть в гнетущей тишине квартиры оказалось слишком тяжело. Нет, не из-за чувства вины. Старухе давно пора лечиться. Пусть отлежится, попьёт таблетки, поговорит по душам с соседками по палате – хуже точно не будет. К тому же она сама перешла границы допустимого.

Я послушно останавливаюсь на «зебре» перед мигающим зелёным сигналом светофора. Отворачиваюсь, прижимая ладонь козырьком ко лбу, чтобы свет не бил в лицо.

И замечаю в окне придорожного кафе насмешливые алые губы, блестящие в солнечных лучах.

Не веря в реальность увиденного, влетаю в зал и замираю у столика. Алиса сидит и неторопливо пьёт кофе, оставляя на белой пене кроваво-красные следы помады, – так, словно никуда и не исчезала. Глаза её скрыты за темнотой солнцезащитных очков, в которых отражается яркий блик окна.

Я с недоверием смотрю, как вычерчиваются позвонки на белой шее, обласканной сенью поднятых, собранных на затылке локонов. Может быть, мираж снова рассеется и мне придётся окончательно смириться с её несуществованием? Но Алиса поднимает голову, замечая меня, и невозмутимо говорит:

– Привет.

V

. Иерофант

– Где ты была? – спрашиваю уже в её машине, отрываясь от пряной мягкости губ, чувствуя сладковатый вкус помады, смешанный с терпкостью кофе. И снова подаюсь вперёд, оглаживая остроту выпирающих лопаток, зарываясь носом в сень щекочущих кожу волос. Слабый, едва уловимый запах табачного дыма ласкает меня горечью – вовсе не горькой. Боясь отпустить, потерять Алису в очередной раз, обхватываю тонкие прохладные запястья, притягивая её к себе.

– А ты скучал? – иронически отзывается она, отстраняясь и заглядывая мне в лицо. В непроницаемом мраке её глаз вспыхивает уже знакомый инфернальный огонь. Я смотрю на него, плавлюсь в его лучах, не в силах отвести взгляда.

– Очень. – Нащупывая ручку сиденья, откидываю спинку назад. Опускаю Алису на себя, ловлю ртом обжигающее дыхание, опаляющее губы. И упоённое, восторженное, ни с чем не сравнимое наслаждение сладостным маревом заволакивает сознание. Кровью приливает к вискам, когтистой рукой стискивает горло. Я тянусь к подолу чёрного платья, оттягиваю тонкую полоску подвязки, касаюсь бесстыдной наготы бёдер.

Но Алиса снова отдаляется, оглядывает удушливую тесноту салона и со строптивым недовольством протягивает:

– Я не хочу здесь.

Она соскальзывает с моих колен и распахивает дверь. Оставляя меня глупо полулежать на сиденье.

Я выскакиваю следом. Но она не торопится уходить: стоит и смотрит вдаль, на набережную, сквозь снова надетые тёмные очки, в которых отражаются проезжающие мимо машины и блеск солнца.

– Как думаешь, – говорит Алиса, не оборачиваясь, будто обращаясь не ко мне, – они уже трахнулись?

Я подхожу ближе, пытаясь понять, о ком идёт речь.

– Кто?

– Ну, эти трое. – Она кивает на женщину в подвенечном платье и мужчину в костюме, позирующих фотографу с большим объективом.

– Трое? – изумляюсь я. – С чего ты взяла?

Алые губы растягиваются в сардонической улыбке.

– Да видно же. Она несчастна с ним. – Длинный острый ноготь очерчивает фигуру жениха, словно пытаясь отделить его от общего фона. – И давно влюблена в фотографа. Но он женат. У него кольцо на пальце, – поясняет Алиса. – Впрочем, мне кажется, это не так уж страшно.

Я прищуриваюсь, чтобы разглядеть участников сцены. Фотограф что-то говорит невесте, отчего та приосанивается, но тут же смущённо опускает голову.

– Она, как все женщины, любит ушами, – продолжают обличать насмешливые губы. – Или у него просто большой член, – с задумчивостью предполагают они.

– А жених? – оборачиваюсь я, заинтригованный рассказом.

– Мне-то откуда знать, что у него в штанах? – ухмыляется Алиса. Помолчав, убеждённо кивает, позволяя ветру тронуть её волосы. – Но он богат. Может быть, она согласилась выйти за него из-за денег.

– И забыть фотографа?

– Ни в коем случае. Они будут иногда встречаться и дурить мужа. Однажды он вернётся раньше обычного и застанет их в собственной постели. И ему понравится увиденное. – Алиса, проведя мокрым языком по губам, развязным шёпотом добавляет: – Они разрешат ему присоединиться. Хотя, может быть, это уже произошло.

– Боже, – ужасаюсь я, наблюдая за тем, как женщина брезгливо отдёргивает руку, освобождаясь от объятий новоиспечённого мужа, и делает шаг к фотографу. – Зачем тогда было жениться?

Алиса не сразу удостаивает меня ответом. Вместо этого тянется к сумке и вынимает оттуда блестящий в солнечных лучах портсигар.

– Люди обожают ритуалы, – снисходит до пояснения она. – Жизнь становится понятной и предсказуемой. Появляется иллюзия контроля. А на самом деле, – и достаёт сигарету, касаясь фильтра кончиком языка, обхватывает её губами, – если ты вырядишься как клоун и произнесёшь парочку клятв, это не спасёт твою любимую собаку от смерти. Здесь то же самое. – Она снова указывает на молодожёнов и облизывает пламенем зажигалки сигаретный кончик. В воздух поднимается тонкая струйка едкого белёсого дыма. – Но чем нелепее ритуал, тем лучше.

– А из меня, – говорю, вспомнив о неудачном сеансе экзорцизма, – вчера бесов изгоняли.

– И как, успешно? – иронично поблёскивают стёкла тёмных очков.

– Не очень. Раз ты всё ещё здесь.

Она смеётся и, как соблазнённая Ева, протягивает мне дьявольский подарок – сигарету с алым отпечатком помады на фильтре. Я, не возражая, принимаю, наполняя лёгкие удушливо горьким дымом, чувствуя, как никотин задуряет голову. И думаю, что, может, идея бросить курить была не такой уж удачной.

– А что скажешь про ожерелье? – спрашиваю, снова кивая на невесту. – Кто его подарил? – Возвращая сигарету обратно в выжидающе приоткрытые алчные губы.

– Откуда я знаю? – нехотя отзываются те. – Мне отсюда ничего не видно.

Я непонимающе замираю, напоминая:

– Но ты же только что выложила всю их подноготную.

– Неплохо получилось, правда? – Алиса одаривает меня самодовольной улыбкой. Передёрнув плечами, потеряв интерес к троице на набережной, она бросает: – Ладно, пошли.

Мы огибаем парк, полный детей, сворачиваем на проспект и замираем перед надземным переходом, сверкающим стеклянными панелями, приглашающе распластавшим многочисленные ступени, уходящие ввысь. Алиса, не дожидаясь меня, делает шаг вперёд, и тень, которая спускается с купольной крыши, вычерчивает несколько тёмных полос на её голени, облизывает колено и скользит к краю подола.

– Уверена? – кричу вдогонку, не решаясь последовать за ней. Терпеть не могу эти переходы: пока поднимешься, успеешь десять раз вспотеть – с лёгкими курильщика в особенности. Гораздо проще и быстрее обойти оживлённую автостраду. Или в крайнем случае перебежать. – Ты же на каблуках! – добавляю голосом разума.

Она на мгновение замирает и, наклонившись вперёд, расстёгивает чёрный ремешок, плотно обнимающий щиколотку. Туфля отрывается пяткой от ступени, замирает на мыске и непринуждённо соскальзывает с ноги, обнажая стопу, обтянутую плотной чернотой чулка. Кубарем скатывается по металлическому пандусу и падает на асфальт, едва не задевая мои кроссовки. Вторая повторяет тот же путь.

– Как видишь, нет, – заявляют локоны, разметавшиеся по плечам. Алиса, не оборачиваясь, с вальяжностью покачивая бёдрами, поднимается выше, пачкая чулки бетонной пылью. Я трепетно поднимаю туфли, ещё хранящие тепло ступней, и, сжимая их лакированные бока, взбираюсь следом.

Перешагнув последнюю ступень, она останавливается на длинной змееобразной площадке, изрезанной полосами света. Внизу, под нами, с шумом проносятся автомобили, сквозь стеклянные стены виднеются ярко-голубое небо, набережная и дома. Но вместо того чтобы двинуться дальше, Алиса неожиданно стискивает мою руку, обдавая кожу холодом пальцев. С непреклонностью вжимает меня спиной в нагретую солнцем панель – так, будто хочет проломить стекло и столкнуть вниз.

– Здесь? – бормочу, недоумённо оглядываясь по сторонам. Не находя в себе сил пошевелиться. Не желая противиться жгучему мороку алых губ. Пальцы мои разжимаются, и туфли падают на бетонный пол.

– А что? – смеётся она, оглаживая острым ногтем мою шею, пересчитывая кольцами позвонки. Из солнечного сплетения поднимается тяжёлая зыбь смятения, смешанного с восторженным трепетом. А вместе с ними – нестерпимо сладкая боль напряжения. – Не нравится? – искусительно вопрошает всезнающая темнота очков.

Я сдёргиваю их, открывая опаляющую бездну возбуждённо блестящих глаз, от взгляда в которые у меня кругом идёт голова. Острое, уже забытое наслаждение вскипает в крови, выкручивает жилы, пульсирует в висках. Не отступая, обрушиваясь жаркой волной похоти.

Я высвобождаюсь и рывком вдавливаю Алису лопатками в запотевшее стекло – туда, где только что стоял сам. Она сгибает ногу, разрешая солнечному свету облобызать белизну колена, и проводит им по моему паху. С поддразнивающей медлительностью очерчивает колом торчащий член, будто интересуясь: сможешь?

Найдёшь в себе решимость забыть о рокочущей внизу автостраде, о людях, которые в любую минуту могут взобраться по лестнице и всё увидеть? А может быть, они уже смотрят: и водители, и пешеходы? Стекло ведь прозрачное. Нас нельзя не заметить.

Не испугаешься? Согласишься?

Как далеко ты готов зайти?

Я в упоённом самозабвении сжимаю её колено, оглаживая манящую теплоту разгорячённой кожи. Сминаю подол бесстыдно короткого чёрного платья, сквозь ткань протискиваясь пальцами в тесноту бёдер.

Ты ведь этого хочешь?

Она нетерпеливо смотрит мне прямо в глаза. И, не говоря ни слова, интересуется:

Хочешь больше, чем я?

Заставляя меня нащупать собачку молнии на джинсах, расстегнуть ширинку. Задрать юбку – и наконец вставить. Почувствовать, как сознание застилает пелена исступлённого восторга. Как по телу проходит бешеная экстатическая дрожь.

Теперь она никуда не ускользнёт. Не оставит меня томиться в одиночестве, не обречёт метаться по городу в надежде отыскать следы её присутствия.

Она здесь, скользит руками по стеклу. Царапает его чёрными ногтями, оставляя на поверхности смазанные отпечатки мокрых пальцев. Я толкаюсь в неё, пылко горячую, вызывающе свободную, и с жадным, разнузданным блаженством понимаю, что сегодня она принадлежит только мне.

* * *

И сегодня.

В это почти невозможно поверить, но я вжимаю Алису в холодную керамогранитную стену вестибюля метро. Провожу ладонями по расслабленным ногам, ощущая жар распалённой кожи под тканью чулок. С вороватой поспешностью припадаю губами к коленям – едва уловимый аромат духов смешивается с креозоловым запахом стальных рельсов и деревянных шпал.

– Уважаемые пассажиры! – объявляет голос информатора, вихрем вырывающийся из раскрытых дверей прибывшего электропоезда. – Будьте внимательны: следите за сохранностью своих вещей и документов, не оставляйте их без присмотра…

Я, не дослушав, инстинктивно дёргаюсь, отрываясь от вожделенной теплоты коленей. И оборачиваюсь, глядя, как на платформу высыпает разношёрстная толпа, спешащая к эскалатору. Но никто даже не смотрит в конец вестибюля – туда, где притаились мы. За нами наблюдает только Атлант с настенной мозаики, который держит на плечах небесный свод. Причём взгляд такой замученный, отрешённый, что мне становится не по себе.

– Не могу, – наконец не выдерживаю, отстраняясь, опускаясь на блестящую лестничную ступень. – Нет, ну правда! – В попытке вымолить прощение я указываю пальцем на Атланта. – Он какой-то стрёмный. Не могу.

– Посмотрела бы я на твоё лицо, если бы тебе отрезали член, – задумчиво отзывается Алиса.

Я с недоумением поднимаю голову, бормоча конфузливое:

– Что? – Как будто сейчас она взмахнёт немилосердной рукой с остро заточенными ногтями и оскопит меня. Эта нелепая мысль вызывает почти панический ужас.

– Он же кастрат. Ты что, не знаешь? – Чёрные глаза округляются, в них мелькает изумление, смешанное с разочарованием.

Ну вот. Опять она посчитала меня необразованным болваном. Зачем я только рот раскрыл?

– Ну… – признаюсь, чувствуя себя последним идиотом, – я как-то не очень разбираюсь…

– Да нет, не вообще, – алые губы кривятся в извиняющей улыбке, – а только этот. – И снисходительно поясняют: – Сначала у него был член. На мозаике. Но потом наши блюстители нравственности решили, что это страшный разврат, – раскатывает Алиса на языке свистящую «ш». – Дети же смотрят.

– А-а… – потираю лоб я. Тут же с деланым негодованием соглашаясь: – И правда. Ужас-то какой! Вдруг мальчики увидят.

Алиса делает вид, что не замечает сарказма, и кивком указывает на угловатый край белой мозаичной накидки, стыдливо прикрывающий срамное место.

– Они тоже так подумали. Вот и отрезали от греха подальше. Не обижай мужика, – с дрожащим в горле смехом резюмирует она. – Ему пришлось нелегко.

Поднявшийся ветер спутывает её волосы, колышет подол красного платья, по-хозяйски трогает разгорячённую наготу бедра. Вестибюль наполняется гулом приближающегося поезда, который рассекает воздух. Алиса, не говоря ни слова, тащит меня вниз по ступеням, волочит вдоль платформы и вталкивает в призывно пустой вагон. Прижимается ненасытными губами к моему рту, отчего на языке остаётся горьковато-сладкий вкус помады.

– Осторожно, двери закрываются, – дежурно предупреждает голос на записи. Я с упоением втягиваю острый мокрый язык. Краем глаза глядя, как створки с требовательным знаком «не прислоняться» захлопываются. И с оголтелым ребяческим неподчинением вжимаю в них Алису.

Поезд с шумом набирает скорость, оставляя позади вестибюль, и влетает в темноту тоннеля. В ту же секунду, когда я сминаю в кулаке податливо мягкий край юбки и ощущаю неутолимое лихорадочное нетерпение, ноющее в паху.

Мы оба знаем: времени почти нет. На следующей станции в вагон хлынет толпа, и нам придётся смешаться с ней, сделать вид, что ничего не было.

Надо спешить.

Я нехотя отрываюсь от горячей бездны приоткрытого рта. Одной рукой нащупываю застёжку ремня на джинсах. Но тут поезд неожиданно тормозит, и меня с силой утягивает назад. Не успев схватиться за поручень, справиться с головокружением и дрожью в руках, я валюсь спиной на грязный, пыльный пол. Увлекая Алису следом, распластывая её на себе.

Покрываю поцелуями ледяные пальцы, стиснутые холодом колец, трепетно впиваясь губами в милостиво подставленную, покрытую испариной шею. Зарываясь носом в душную сень взъерошенных волос. Чувствуя, как кровь бешено гудит в висках.

Алиса сама жадно торопливым движением расстёгивает мою ширинку, подаваясь вперёд. Резким толчком насаживается сверху.

Меня обуревает опьяняющее, пожирающее наслаждение – такое острое, что я едва сдерживаюсь, чтобы не кончить прямо сейчас.

Поезд снова трогается с места. Мелькают чёрные стены, опутанные сетью проводов; сквозь приоткрытые окна врывается ветер, взъерошивающий волосы Алисы. Которые лезут мне в глаза, щекочут нос, попадают на язык.

Она, двигаясь в такт стучащим колёсам, нетерпеливо елозит носками туфель по полу, упираясь ладонями в мою грудь. Впиваясь ногтями в ключицы, сжимает шею, отчего в теле мелкими искрами вспыхивает сладкая блаженная боль, которая охватывает мои пальцы, пеленой застилает глаза. Усиливает и без того невыносимое алчное удовольствие.

За окнами вспыхивает свет вестибюля станции – поезд выбирается из темноты тоннеля и медленно сбрасывает ход. А я, прижимая Алису к себе, с хрипом изливаюсь меж её широко разведённых бёдер. Задыхаясь, торопливо нахожу ртом алые распалённые губы. Нутром понимая, что сейчас, когда поезд замрёт у края платформы, она выскочит наружу. Снова оставит меня одного. Осенит на прощание коротким эфемерным:

– До завтра.

И растворится в толпе…

* * *

…чтобы появиться на следующий день и повести меня на террасу ресторана с видом на залив. Сесть в широкое мягкое кресло, забросив ногу на ногу, и смотреть, как ветер поднимает рябь на воде, всколыхивает солнечные блики, лениво распластавшиеся на её поверхности. Как он играет краями белой скатерти, оглаживая ими плотно прижатые друг к другу колени. С любопытством ветер заглядывает в бокал, наполненный красным вином. Вопросительно-нетерпеливо вздыбливает уголок сырной карты, лежащей передо мной.

Я делаю поспешный глоток из стакана – вода застревает в горле, как плохо прожёванный кусок мяса. И снова утыкаюсь в меню, в список блюд с непонятными певучими французско-итальянскими названиями, где лишь изредка мелькают знакомые слова: «цветная капуста», «говядина», «копчёная вишня». Но на описании карпаччо из муксуна с конкассе не выдерживаю, трагическим полушёпотом спрашивая:

– А это… вообще что?

Я чувствую себя неотёсанным крестьянином, впервые оказавшимся на аудиенции во дворце. Остаётся лишь с надеждой посматривать на императрицу в чёрной широкополой шляпе: она скользит расслабленным взглядом по яхтам, пришвартованным к причалу, и неспешно пьёт вино. Ветер путается в её локонах как в сетях. Колышет листья салата, придавленные влажными, истекающими тёмным соусом щупальцами осьминога, к которым Алиса даже не притрагивается.

Я никогда не был в импозантно пафосных ресторанах. По правде сказать, я не ходил никуда, кроме забегаловок с фаст-фудом и дешёвых кафе. И оттого не представляю, как принято вести себя в таком солидном заведении, где самая низкая цена стоит напротив анчоусов на ржаных сухарях, а за сто пятьдесят граммов простого картофельного пюре требуется отдать ни много ни мало шестьсот рублей. О горячих мясных блюдах и говорить нечего: на стоимость французского голубя, запечённого с фуа-гра, больно смотреть.

В ужасе я захлопываю меню. И убираю руки со стола, опасаясь ненароком запачкать ослепительно-белую скатерть. Задевая стакан с водой, поднимаю недовольный звон блестящего стекла.

– Рыба такая, – запоздало поясняют алые губы, смыкающиеся на ободке бокала. – Тонко нарезанная, – добавляют они.

– А конкассе?

Алиса перекатывает вино на языке, долго держит во рту, прежде чем проглотить.

– Шинкованные помидоры. Только без кожи и семян.

– Ну почему нельзя было так и написать? – не унимаюсь я. – Зачем всё усложнять? Чтобы звучало красивее?

– А почему ты говоришь «котлета», а не «мясное блюдо из фарша в виде лепёшки»? – с язвительной улыбкой отзывается она и подаётся вперёд, переплетая пальцы в замок, не давая возразить. – Разница лишь в том, что к этому слову ты привык. А «конкассе» видишь впервые в жизни. И оно, как всё новое и непонятное, вызывает у тебя отторжение.

– Неправда, – с внезапно поднявшимся возмущением перебиваю я.

– Правда, – беспощадно подтверждают сощуренные глаза. – Но с точки зрения биологии это нормально, – смилостивившись, добавляют они. – Так устроен мозг. Он, вообще-то, очень ленивая сволочь. – В чёрной глубине зрачков вспыхивают искры смеха. – Привык посылать импульсы по протоптанным дорожкам. И терпеть не может всё незнакомое.

Она жадно протыкает острыми зубьями вилки щупальце осьминога. Я смотрю, как на тарелку медленно капает густой тёмный соус, и во мне поднимается волна острого голода, обжигающая пищевод.

– Да? И почему?

– Всё просто. Это экономит энергию. – Щупальце исчезает во влажном нутре её рта. – Гарантирует успех выживания. На самом деле мы недалеко ушли от пещерных людей. Наш мозг работает точно так же, как миллионы лет назад. Он не хочет, чтобы ты ходил в незнакомые джунгли. Неизвестность всегда опасна. И может убить. – Алиса раскусывает щупальце, и я почти ощущаю, как оно скользит влажными присосками по её языку. – Не отступай от курса, следуй шаблонам – и твой вид останется в живых. Ксенофобия в самом широком смысле заложена в нас природой, – добавляет она, не отрывая насмешливого взгляда от моего лица.

– Но цивилизации же как-то развивались, – бормочу я, следя за движениями её губ. – И общество строилось. Если всё так, как ты говоришь, у нас не было бы ни культуры, ни науки – ничего.

– Скажи спасибо жалкой кучке энтузиастов. – Алиса насаживает на вилку креветку, но не торопится отправлять её в рот. – Прогресс всегда двигают единицы. Остальные либо слепо подчиняются, либо сопротивляются.

Она вытягивает руку вперёд, почти касаясь вилкой моих губ. Дразня, искушая, без тени смущения капая соусом на белоснежную скатерть. Я осторожно подцепляю зубами креветку – кислая сладость растекается на языке.

– Нам не нравится что-то менять самим, – продолжает Алиса. – Это тяжело и страшно, требует много усилий. Гораздо проще принять то, что уже сделано кем-то другим. Или остаться в родной пещере.

Она снова подносит вилку к моему рту – на этот раз на зубьях оказывается половинка помидора черри.

– Мы воспринимаем всё новое как угрозу, – убеждают длинные тонкие пальцы, стискивающие блестящую рукоять. – Сжигаем книги, ненавидим технологии, боремся против прививок, десятилетиями сидим на одной и той же работе. И к семидесяти годам не понимаем, как включать новый телевизор. А потом забываем собственное имя, – авторитетно, соглашаясь со своими словами, кивает Алиса. Прерывает монолог и снова заглядывает мне в глаза. – Разве ты хочешь стать таким же?

Я с уверенностью отрицательно мотаю головой. Как можно пожелать себе старческую деменцию? Это хуже смерти. Страшнее ада.

– Если тебе что-то не нравится – сделай это, – заявляет она, протягивая мне щупальце осьминога. – Выучи новое слово. Измени своим привычкам. Только так ты будешь жить. А не просто существовать.

Я с алчной покорностью открываю рот, обхватывая губами вилку Алисы. С упоением разгрызая жёсткое щупальце.

Никогда в жизни не ел осьминогов. Вообще говоря, очень напоминает кальмара, разве что жёстче. Если бы не знал, ни за что бы не отличил. Но всё-таки чертовски вкусный салат. Боюсь подумать, во сколько он обошёлся.

Но милосердие Алисе быстро наскучивает. Она опускает вилку на стол и, не оборачиваясь, требовательным жестом подзывает официанта.

– Принесите счёт. – Услышав её ледяной голос, ветер, озорно мечущийся по пустой террасе и поднимающий края скатертей, как девичьи юбки, в испуге затихает. Чтобы тут же вздыбить и унести прочь салфетки, лежащие на столе, мазнуть кончиками локонов по вырезу декольте.