Читать книгу Новогоднее ЧП - Группа авторов - Страница 1

Жизнь Тимура Соколова была выстроена с той кристальной ясностью, которая возможна только у людей, слишком хорошо знающих, как хрупко человеческое тело. Его мир вращался по орбите из трёх точек: «травмпункт – частная клиника – я любимый». Этот треугольник был надёжнее любого семейного очага.

В травмпункте царил священный хаос, пахнущий антисептиком, кровью и человеческой болью. Здесь он был богом в белом халате, тем, кто одним точным движением возвращал вывихнутый мир на ось. Потом – частная клиника, где тишину нарушал лишь шелест купюр и благодарные взгляды обеспеченных пациентов. А вечером – стерильная тишина его собственной трёхкомнатной квартиры, которую он в шутку называл «музеем современного одинокого быта».

Одиночество не было для Тимура трагедией. Оно было осознанным выбором, сделанным ещё в детстве, когда он, семилетний, понял, что его родители – те самые красивые, вечно молодые люди на студенческой фотографии – любят друг друга уже не так, как раньше. А может, и не любили никогда. Они родили его на пике студенческой страсти, а потом, когда страсть угасла, остался только он – живой, неудобный свидетель их ошибки.

Разводились они цивилизованно, без скандалов. Даже слишком цивилизованно. Как будто делили не совместную жизнь, а невыгодный актив. Единственным проявлением какой-то запоздалой ответственности стала та самая трёхкомнатная квартира, которую они оставили ему, словно откупные. А сами разъехались строить новые, правильные семьи, где Тимур появлялся лишь на выходных, и то не на каждых, но как дорогой и немного чужой артефакт из прошлой жизни.

Его спасением, его настоящей семьёй стали бабушка и дедушка – родители отца. Пока те устраивали личную жизнь, они растили внука с той простой, суровой нежностью, которая не требует громких слов. Потом дедушка умер, и бабушка Антонина Андреевна, не раздумывая, продала свою квартиру и купила однушку прямо на той же площадке, рядом с внуком. «Чтобы пельмени тебе носить горячими», – говорила она, а в глазах у неё стоял немой страх остаться одной.

Тимур вырос. Закончил институт с отличием. Стал тем самым первоклассным специалистом, к которому выстраивались очереди. В тридцать два он был тем, что называют «жгучий красавец»: высокий, с правильными чертами лица, которые не портила даже вечная тень усталости под глазами, и со спортивной фигурой, которую поддерживал не столько спортзал, сколько бесконечные смены на ногах.

Женский пол, что называется, слетался к нему как мухи на мёд. Были среди них и блистательные, и умные, и невероятно красивые. Как та Лера, с ангельским лицом и телом греческой богини, но с интеллектом комнатного растения и бульдожьей хваткой, когда дело касалось его времени и внимания. Секс был феноменальным, но через месяц Тимур ловил себя на мысли, что ему проще вправлять сложный перелом, чем поддерживать разговор о новых сумках её подруги.

И каждый раз, отдаляясь от очередной пассии, он слышал внутри голос семилетнего мальчика: «Не надо так. Не надо рвать на части. Не надо, чтобы потом твой ребёнок, как ты, метался между двумя чужими праздниками, чувствуя себя лишним гостем в обоих домах».

Антонина Андреевна эту его философию не разделяла. Каждое утро, провожая его взглядом в окно, когда его машина выезжала со двора, она качала седой головой и бубнила своё заклинание:

– Господи, и квартира у него есть, обустроенная по последнему слову техники и моды, и в профессии себя нашёл, и девок, что дров в поленнице, одна краше другой… А всё со своим закадычным дружком не женятся. Оба как пустые банки гремят!

«Закадычный дружок» – это Кирилл, он же Кирюха. Единственный человек, кроме бабушки, впущенный в святая святых – за бетонные стены его осторожности. Их дружба была контрастом во всём: где Тимур был точным скальпелем, Кирюха был разрывной гранатой с неведомым радиусом поражения. Он менял работы, увлечения и девушек с частотой, достойной лучшего применения, но в двух вещах был постоянен: в качалке по вторникам и четвергам и в беззаветной, граничащей с идиотизмом, преданности другу.

Именно Кирюха, выслушает очередной монолог о «тайм-ауте от женского пола», в конце очередного пьяного (со своей стороны) вечера хлопнет Тимура по плечу:

– Сокол! Хватит киснуть! Берём отпуск, рвём на юг, к морю! Перезагрузка! А там – видно будет.

Травмпункт к вечеру потихоньку выдыхал. Последний пациент – мужчина, который, по его же словам, «просто приложился лицом к дверному косяку, чтобы проверить его на прочность» – получил рекомендации и ушёл, оставляя за собой шлейф аромата, в котором смешались лизол и вчерашний коньяк.

Тимур скинул халат, сел на стул и провёл ладонью по лицу. День как день: три перелома, семь вывихов, бесконечные ушибы. Каждый со своей историей. Чаще – глупой. «Абсурд бытия и бытовая рубка», – мысленно подвёл он итог. Казалось, весь город только и делал, что падал с табуреток, защемлял пальцы дверями и наступал на грабли, которые жизнь расставляла с методичностью садиста.

Именно в такие моменты его накрывало тихой паникой. Не от работы – с ней он был как рыба в воде. А от мысли о том, как сложится его собственная жизнь. Он видел, к чему приводит «любовь» на примере родителей. Красивый старт, а потом – тихий разъезд по разным углам ринга. Он, их главный трофей той юношеской страсти, теперь жил сам по себе, как дорогая ваза, которую подарили, а куда ставить – не придумали.

«Слава богу, – ловил он утешительную мысль, – что любимая мама сейчас где-то в Испании с любимым мужем номер два наслаждается сангрией. А любимый папа с новой семьёй в Подмосковье вспоминает о сыне раз в два месяца, чтобы позвать на шашлык, где все неловко пытаются быть одной дружной компанией».

Его вселенным якорем, точкой отсчета «нормальности» были только двое: Антонина Андреевна, которая бубнила, но любила так, что аж душно становилось, и Кирюха.

Кирилл, он же Кирюха. Друг со школы. Если жизнь Тимура была выстроена по линеечке – институт, ординатура, карьера, то жизнь Кирюхи напоминала весёлую каракулю. Кирюха был мажором, но в лучшем проявлении этого статуса, в отличие от других. Пытался быть абсолютно самостоятельным, в финансовом плане особенно. Он сменил кучу занятий: был фитнес-тренером, продавал «умные» чайники, организовывал квесты и сейчас, кажется, увлёкся криптой. Но что бы он ни делал, два ритуала оставались незыблемы: качать железо в зале по вторникам и четвергам и «прочёсывать» клубы в поисках приключений по пятницам. Кирюха был убеждён, что Тимуру не хватает именно лёгкости бытия, а Тимур в ответ снисходительно качал головой, мол, «вырасти сначала, повеса».

Мобильный завибрировал на столе, выдернув из размышлений. Сообщение от Кирюхи: «Сокол! Ты где? Деньги кончились, а девушки нет! Жду у «Гравитации» в 22:00. Без опозданий, доктор. Пропишем себе дозу адреналина!»

Тимур усмехнулся. «Девушки нет» у Кирюхи означало, что сегодняшняя спутница не прошла его строгий фейс-контроль или сбежала, не выдержав потока его философии о биткоинах и правильном жиме лёжа.

Он собирался ответить «Не сегодня», но тут же пришло второе сообщение. От бабушки. Голосовое.

«Тимурочка, ты не купишь по пути хлебушка? Да и загляни, если не устал. Я пирожков с капустой напекла. И… одну девушку хорошую сегодня в лифте встретила. Соседка новенькая. Очень культурная, с сумкой-холодильником. Наверное, в аптеке работает. Такую бы тебе…»

Тимур закатил глаза. Бабуля работала в режиме нон-стоп. Её разведка была повсюду: в магазине, в поликлинике, а теперь вот и в лифте. «Сумка-холодильник» – это, в её системе координат, несомненный плюс. Практичная.

Он вздохнул, встал и потянулся. Страх будущего отступил, сменившись привычной, почти уютной круговертью настоящего: друг-повеса зовёт в клуб, бабушка подкидывает «кандидатку» с холодильником вместо сумки. Мир мог быть абсурдным и непредсказуемым, но пока в нём были пирожки с капустой и идиот Кирюха, который вечно влипал в истории, всё было… нормально.

«Ладно, – решил он, выключая свет в кабинете. – Заеду к бабуле, возьму пирожков. А Кирюхе скажу, что заскочу на час. Максимум. Посмотреть на его новую «неудачу»».

По дороге к машине он ловил себя на мысли, что этот шаблон – работа, бабуля, Кирюха – стал его защитным панцирем. Удобным, прочным. И очень, очень одиноким. Но ломать его было страшнее, чем слушать нотации Антонины Андреевны.

Машина Тимура мягко шуршала шинами по вечернему асфальту, превращаясь в капсулу для философских размышлений. Город проплывал за стеклом вереницей огней, похожих на случайные блёстки на чёрном бархате. «Бренность, – ловил он себя на слове. – Вот она, эта самая бренность. Сегодня вправляешь человеку плечо, а завтра он, пожалуйста, снова полезет драться за место на парковке. Вечный круговорот глупости и гипсокартона».

Мысли неотвратимо свернули в более личное русло – к последней пассии, Лере. Ангельская внешность, от которой у мужчин сводило скулы, и… полное, тотальное отсутствие мозга. Вернее, не отсутствие, а какая-то иная, непонятная Тимуру система координат. Её разговорный диапазон простирался от «какая сумка» до «какая я в ней», а главным аргументом в любом споре была бульдожья хватка, когда она вцеплялась в свою идею и трясла ей, как тряпкой. Но да, секс был отличный. Ошеломляющий. Как прыжок с парашютом – захватывающе, адреналиново, но жить в этом режиме постоянно невозможно. Он чувствовал себя не любовником, а высококлассным, узкоспециализированным тренажёром.

«Тайм-аут, – мысленно констатировал он, сворачивая к дому. – Полный и бессрочный. Женский пол переводится в разряд клинических наблюдений. Как сложные переломы. Интересно с профессиональной точки зрения, но лучше, чтобы мимо».