Читать книгу Дочь княжеская - - Страница 4

Цифирь давалась нелегко. Шутка ли, с первого класса вдолблено, что десяток есть десять, а не эта чёртова пятидвешь! Таблица умножения вообще чудовая. Пятью пять двадцать пять, пятью восемь – сорок, помните? Ага, счас. Пятью пять – это семнадцать, пятью восемь – тридцать четыре. И шестью шесть нифига не тридцать шесть, а – двадцать. Поглядеть бы ещё на этих загадочных моревичей, у которых на четыре конечности – восемнадцать пальцев. По факту восемнадцать. В местной системе счисления – десять. Что же это существа такие, если у них на руках и ногах разное количество пальцев? Да, и вот вам ещё один камушек в корзину когнитивного диссонанса: десять разделить на четыре будет четыре целых две девятых. Мама!

Впрочем, главное усвоить было несложно: работа в Службе Уборки позволит купить какую-никакую одежду недорогого класса (а ещё же надо подумать о зиме!), но на учёбу накопить не даст. Что делать дальше, Хрийз себе не представляла. Более доходная работа предполагала наличие аттестата хоть какой-нибудь школы, а чтобы получить аттестат – нужно учиться и за учение платить. Потому что пятьсот семь златников по факту – это семьсот двадцать семь в привычном счёте больших, толстых золотых пластинок, а за рабочую смену в Службе Уборки даже одной такой не заплатили. А ведь специализация будет стоить куда дороже…

С зелёным солнцем Хрийз примирилась. Никуда от него не денешься, пришлось привыкнуть. Привыкнуть к тощему кошельку оказалось куда труднее. Это дома, в родном мире, можно было зайти в торговый центр и, не особо заморачиваясь, купить себе брючки модного бренда, топ, купальник последней коллекции, пару сумочек, одну кожаную, другую плетёную, вечернее платье… А здесь приходилось думать, что выбрать. Вечернее платье, чтобы повесить его потом на стену и ждать следующего праздника, или повседневную одежду, в которой будешь ходить чем дольше, тем лучше – просто потому, что неизвестно, когда сумеешь позволить себе купить второй комплект!

Слушая собственные мысли, Хрийз удивлялась сама себе: откуда у неё взялись такие практичные рассуждения. Нет, там, дома, даже краешком сознания они пройти не могли. Там быбыла бабушка. Где бабушка деньги брала, Христинка понятия не имела, но недостатка в деньгах дома не было. И Стефан ещё был, возможно, деньги давал он. Или сбережения были или что… А здесь… Здесь не было никого. Совсем никого. И потому мозги заработали с приличным креном в сторону меркантильного жлобства. Шляпка из светлого материала, напоминающего шёлк, к примеру, была очень хороша, и купить её безумно хотелось – вместе с сумочкой, совершенно обалденным зонтиком и украшениями в том же стиле, но желание было отброшено почти сразу же: на что осенью одеваться станешь? Сэкономь, накопи на хорошую тёплую обувь…

Так что пришлось ограничиться шнурованными сандалиями на пробковой платформе, юбкой в косую клетку, длиной чуть ниже колена да парой блузок (убиться, здесь, несмотря на жару, носили блузки под самое горло и с рукавами до локтя!) Из украшений выбрать недорогой набор деревянных висюлек: кулон, серьги, шнурок для волос, четыре браслета; смотрелось красиво. Не смогла ещё устоять против тонкого шерстяного кардигана, такая вещь в гардеробе всегда пригодится. Сумочка…

Сумочку предстояло создавать самой. Узором «брумстик». Для чего уже был куплен толстый вязальный крючок и клубки разноцветных ниток. Это вышло намного дешевле, чем покупать готовую…

Самое же забавное заключалось в Младе.

Она перестала насмехаться, хотя острый язык остался при ней. Жадно расспрашивала о мире Земли… Кто во что одевается, как развлекаются. Хрийз рассказывала о кино. Кино в Сосновой Бухте не существовало в принципе. Театры с живыми актёрами – это да, аж двенадцать штук. А вот чтобы кино… Фильмы и мультфильмы, их не было…

… Зеркало в полный рост имелось только в холле, в конце коридора. Хрийз всё крутилась перед ним, разглядывая себя. Никак не могла решить, нравится отражение или не очень. Смешно, юбка ниже колена… Не в пол, но отчётливо длинная. Никогда таких не носила. Блузка со стоячим воротом и рукавом до середины локтя… По идее, в такой должно быть до ужаса жарко, но жарко не было, было комфортно.

– Неплохо, – одобрила Млада, возникая, как чёртик из коробки – внезапно. С большой сумкой через плечо; так и тянуло язык назвать эту сумку 'спортивной'. Хотя… кто их знает, может и есть у них тут спорт в том его виде, какой принят на Земле…

Млада сменила серый служебный комбинезон на стильный костюмчик, пиджачок и расклешенные книзу брюки тёмно-вишневого цвета, блузка – светло-розовая. Смотрелось очень нарядно.

– Раслин из-под ворота вытяни, – посоветовала Млада, – его сверху держать положено. Вот так…

– А если его кто-нибудь дёрнет? – опасливо спросила Хрийз. – Дорогая же штука.

– Кто дёрнет? – поразилась Млада. – Кому охота с патрулём связываться?!

– С патрулём?

– Ну, ты и впрямь с луны свалилась! Не знать, что такое патруль княжеский!

Млада объяснила, что раслин – артефакт магический. Инициируется только на владельца, любой другой, кто попытается воспользоваться чужим раслином, сразу же становится этакой красной тряпкой для патруля. Светящейся красной тряпкой. Светящейся на весь Сиреневый Берег красной тряпкой. Гадёныша ловят, вставляют ему зажжённый фитиль в одно место, а раслин возвращают хозяину. Патрульные – люди суровые, шуток не понимают, злить их без крайней на то необходимости незачем.

– Гулять собралась? – спросила Млада, дождалась кивка и предложила: – Проводишь на пристань? Тебе же всё равно куда, ты города не знаешь; набродишься ещё. Давай, на пристань поглядишь?

Хрийз подумала и согласилась.

Неширокая улочка вела вниз, шагая горбиками деревянных мостиков через белопенные ручьи, летящие к морю. На небольших террасках цвели самые разные цветы. От обычных роз до каких-то совершенно невменяемых громадных зеркальных блюдец на трёх ножках.

– Гранитная лилия, – пояснила Млада, кивая на блюдца. – Скоро зацветёт…

Под блюдцами листьев обнаружилась стрелка с маленькими бутончиками действительно серого с прожилками, «гранитного» цвета. Поднимется над листьями, распустится и будет стоять до первых заморозков…

– А ты куда собралась? – спросила Хрийз у Млады.

– Домой. На Жемчужное Взморье! Это на той стороне бухты.

– Ого… Далеко… Как ты сюда на работу попала?

– Как-как, – неохотно ответила она. – По дурости!

Замолчала, переживая неприятные воспоминания. Потом, пару мостиков спустя, объяснила:

– Располосовала личико одному… Понимаешь, если у тебя какие-то претензии к человеку, то это его и твои проблемы. И решаться они должны один на один, так, чтобы не пострадали зрители. А я… я в тот вечер сгрызла лишку…

– Сгрызла лишку?!

– А, – махнула рукой Млада. – Веселящие вафли, моревичи их из белой водоросли делают. Им, моревичам, оно ничего, еда. А нам с тобой больше трёх-четырёх лучше не употреблять. Ещё лучше вообще их не лопать, но это скучно, – смеётся. – Ух, нажралась я тогда! Был повод… Выползла на воздух, а там эта харя… Ну, что… хулиганка с нанесением лёгкого вреда здоровью… получи полгода исправительных работ на благо города. Сдохнуть, Хрийз, вот как на духу! Я с зимы тут торчу!

– Не надо было на человека с ножом кидаться, – хмыкнула Хрийз и покосилась на ножны под рукавом подруги; по всей видимости, нож был тот самый…

– На человека! – фыркнула Млада. – Нашла человека! Да пёс бы с ним, за него ничего б не было. Он же сам напросился, видоки есть, любой подтвердит. Но я какого-то постороннего пузана задела ненароком… не ножом! Просто налетела! Нажралась же, говорю, сама с собой не управилась. Вот он и разорался, урод этот. Гость какой-то торговый, мать его в море! Видите ли, упал, жопу отбил и ножку подвернул. А чего в первые ряды смотреть лез? Ну! За него-то мне и прилетело. Кабы не он… А так, – она рубанула рукой воздух, – эх!

О Жемчужном Взморье Млада рассказывала мечтательно-восторженно. Что говорить, она родилась там и выросла, там была её малая родина, её родня, – община, как она говорила. Несколько семей, живших одним большим поселением. Младу послушать, то если и был где-то в этом мире рай под небесами, то только там, на Жемчужном Взморье.

Выращивали жемчужниц нескольких сортов, основной промысел. Ловили рыбу, растили детей, ткали тонкое полотно из особых водорослей, которые тоже выращивали сами, полотно выходило на диво тонким и блестящим, самому князю из него рубашки шили…

Пока ждали транспорт, – на качающемся в такт волнам плавучем причале, – Млада спросила вдруг:

– Слушай, Хрийз… ты чем по жизни заниматься собираешься?

– Не знаю, – мрачно отозвалась Хрийз. – Думала, думала, так ничего и не придумалось… Буду и дальше собирать мусор, скорее всего.

Их прервал мальчишка-разносчик, задорный паренёк лет одиннадцати. Синеволосый, как все здесь, само собой… Продавал мороженое – «на любой вкус и цвет, сударыни, на любой вкус и цвет, для вас – совсем недорого!». Действительно, недорого, можно было позволить себе. Млада взяла себе синий конус, а Хрийз – белый в жёлтую полоску. Вафельные стаканчики приятно пахли шоколадом. На вкус – пломбир, ваниль, орехи и свежий лимон; прекрасное сочетание.

Подошёл катер, выгрузил на причал пёструю галдящую толпу. Налетела стая чаек… господи, какие чайки! Птеродактили какие-то с длинными, полными зубов, клювами. Но красивые, как и все хищники. Белые с коричневым, зеленоватым и серым, размах крыльев не меньше метра, на кончиках каждого крыла острый загнутый коготь… Дети кидали «птичкам» хлеб. «Чайки» устроили безобразную свару, выхватывая друг у друга лакомые кусочки. Орали самозабвенно, оголтело и яростно, униматься даже не думали. Пока кто-то на катере не швырнул в них залпом густого синего света; невозможно было понять, что это, оно слишком быстро мелькнуло. Мелькнуло и разорвалось аккурат прямо посередине вопящей стаи. Никого не убило и даже не грохотало, так, слегка хлопнуло и всё. Но птеродактилей как ветром сдуло. Уши возрадовались.

– Шьемсы, – назвала 'чаек' Млада. – Та ещё погань. Развелось их… Слушай, – она заговорила медленно, словно ещё раз тщательно взвешивала каждое слово, – хочешь, поговорю с нашими? У нас вечно рук не хватает на жемчужных плантациях, пойдёшь стажёром? Кормёжка и крыша над головой – за счёт общины, а заплатят по осени, после сбора урожая. С аквалангом работала когда?

– Нет…

– Ну, ничего, научишься, сложного там ничего нет. Девчонка ты толковая, с головой, разберёшься быстро, я думаю. Синий жемчуг дорого стоит, у нас единоличное право на него. Внакладе не останешься. Так как?

– Я…

Катер дал длинный тревожный гудок.

– Ладно, – заторопилась Млада, подхватывая сумку. – Ещё наши старшие что скажут, не знаю. Но всё-таки ты подумай. Мне осталось последнюю смену отработать, послезавтра вернусь. А потом прощай Сосновая Бухта. Чтоб я сюда ещё раз в Службу Уборки загремела, да никогда. Ну… Бывай!

Она помахала рукой и пошла к трапу. Обернулась. Хрийз помахала ей вслед.

Катер отправился. Хрийз следила за ним до тех пор, пока он не превратился в еле различимую точку. Потом пошла по набережной, вдоль моря, без всякой цели, просто шла, смотрела на море, на город, на гуляющих…

На гуляющих смотреть было интересно. Женщины – все поголовно красавицы. Полнотелые, степенные, важные. Такие… холёные, избалованные, породистые. Шляпки, зонтики, сумочки, длинные юбки метут чистую мозаику набережной плитки. На контрасте – матросы и работники порта, мальчишки-мороженщики, обслуга различных летних кафе, коллеги из Службы Уборки…

…Найти себе мужа и решить все проблемы свадьбой? Ага… кто ж польстится на «красавицу» с бледной кожей и пегими волосами? Неграмотную по местным меркам красавицу, уточняем. В дешёвой одежде. Работницу Службы Уборки. Сын начальника порта может влюбиться в такую без памяти только в мыльном сериале или книжке лёгкого чтива.

Нет, над словами Млады нечего было даже думать. Принимать предложение, и всё. Какие могут быть варианты? Жемчуг доходнее уборки улиц, а главное – Млада будет рядом. «Привязалась я к ней, что ли?» – удивилась Хрийз сама себе. Но тут же поняла, что да, привязалась. Дружбой, такой, чтобы всё пополам, это не назовёшь. Но Млада была единственным человеком, кого Хрийз здесь знала относительно хорошо. Хафиза Малкинична не в счёт. Млада рассказала о ней немного: интуитивный лекарь-маг, с правом говорить от имени князя на Высшем Совете Берега Сиреневого. Лет ей немного, меньше сотни, но Дар не спрашивает, хочешь ты задержаться в детстве или не хочешь. Он просто приходит и выжигает душу. И всё. Ищи себя потом строго самостоятельно, даже наставник, если он есть, не подмога. Впрочем, лекари издавна находили точку равновесия в служении Живому…

Музыка втекла негромкой мелодией. Кто-то играл, довольно далеко отсюда, уличный музыкант? Или солист при летнем кафе. Неважно. Тревожный скрипичный голос стегнул раскалённой плетью. Отчаяние надежда, боль, – всё это вместе и что-то ещё, ворвавшееся в жилы пылающей лавой…

Destiny. Ванесса Мэй. Бабушка…

Хрийз заспешила на звук. Только не заканчивайся, дай найти себя! Мелодию сменила другая, – задорная, даже – грозная. Как далеко, надо же. Шла быстро, почти бежала, удивляясь собственному страху. Только бы музыкант не ушёл!

Он не ушёл. Крепкий парень, в кожаной безрукавке и с литыми мышцами юного качка. Скрипка смотрелась в его могучих лапах посторонней хрупкой бабочкой. Синие волосы волной до плеч, смуглая кожа, ослепительная улыбка. Нож на поясе – раза в два длиннее, чем у Млады, раслин странный, звёздочкой, и камень в нём прозрачный, светится сам по себе молочным неярким сиянием. Или сияние только казалось?

– Простите, – обратилась к нему Хрийз, волнуясь, – а вы можете повторить то, что играли раньше?

Усмехнулся, с прищуром и понимающе так. Наглый. Знает себе цену, знает свою силу и не скрывает этого.

– Ради прекрасной дамы… – поклонился шутовски, помавая несуществующей шляпой и подметая набережную своими патлами. Вышло смешно и трогательно, Хрийз прыснула в кулачок.

Перебрал несколько мелодий, пока не нашёл нужную. Да. Не совсем Ванесса Мэй, не Destiny. Но – похоже! Хрийз слушала и ощущала себя Христиной прежней, в прежнем мире и при прежнем порядке вещей, а ход в параллельную реальность через дырку в Парусе просто приснился… и если сейчас вернуться домой, бабушка встретит ворчанием, пообещает отцу рассказать, и ведь расскажет; а ещё Олег, Олег…

Мир расплывался влажной зеленью. Закрыть глаза и изгнать из сознания зелёное солнце. Солнце должно быть жёлтым, жёлтым, жёлтым!..

Музыка закончилась слишком быстро. Слишком быстро! Повторить бы… Хрийз дрогнувшим голосом задала вопрос.

– Любой каприз за ваши деньги, – снова тот же шутовской поклон.

Хрийз кивнула, потянула из кармана серебро…

Время исчезло. Скрипка рвала и перемешивала границы, все преграды, все препоны… бросала сквозь междумирье тонкий дрожащий мостик – к родному Геленджику, к бабушке, сидевшей за вязанием, к прежней, счастливой и беззаботной жизни…

– Эй! Слышь, ты, пиликало! Заело тебя или как? Смени соглас, надоело одно и то же полдня слушать!

– Спокойно, – уголком рта шепнул парень для Хрийз. А вслух крикнул: – Вот ещё. Барышня платит, а вы, почтенный, даром просите.

Почтенный, мужчина солидного возраста, при костюме, округлом брюшке и котелке аж побурел от злости:

– Прошу?! Я? Бездна морская, требую!

– Бесплатно, – ехидно скалясь, ввернул скрипач. И положил руку на нож.

У господина нож тоже имелся, но, как видно, больше для красоты. И себя в драке он оценивал правильно. Выругался, полез в кошель, загреб пятернёй, не глядя, и швырнул музыканту под ноги:

– На, чтоб тебя разорвало! Только заткнись!

– Покорнейше благодарю, почтенный господин, – снова дурацкий поклон и в кротком голосе издёвки хоть ведром черпай.

«Почтенный господин» только плюнул, и пошёл себе. Плевок всшипел на камне бурой пеной. Даёт, восхитилась Хрийз. Как его музыка достала, не пожалел магии на эффектный плевок.

– Пошли, – предложил скрипач. – Прогуляемся…

Он назвался Нырком. Единственный сын у родителей, видите ли. Матушка желала видеть чадо Великим Скрипачом и никак не меньше. Потому что Талант! Батюшка поддержал матушку и всячески тот талант пестовал, не гнушаясь вколачивать в мягкие места хворостиной должный уровень виртуозности. А неблагодарный потомок подрос и сбежал в мореходку.

И в первом же самостоятельном плавании корабль с новым юнгой попал в серьёзный шторм, и шторм впечатлил настолько, что ребёнок дал зарок никогда больше не огорчать матушку с батюшкой. Бросить море он уже не мог: всё, вырос – пропал, отравлен стихией на всю жизнь. Но почему бы не сыграть на скрипке по старой памяти? Пальцы, правда, огрубели, уже не получается так славно, как в сиреневом детстве… Но это он, по мнению Хрийз, ломался. Играл отлично! Любой, кто слышал, подтвердить мог.

До уличных представлений Нырок-мореход докатился вполне банально: спустил на берегу все наличные, дурья башка. После долгого морского перехода как-то само собой тянет жизни радоваться. И вот итог: в море выходить послезавтра, а ни бельмеса ничего нету. Золота нет!

– А ты ведь тоже из другого мира? – спросил Нырок. – Из Пятого или даже Шестого… там живут такие же светлокожие, как ты.

Хрийз лишь кивнула. Всё равно ведь толком не объяснишь. Не очень-то и хотелось рассказывать, если честно. Слишком долго пришлось бы рассказывать . И слишком уж история невероятная, чтобы в неё поверить.

– Ты бывал в Пятом мире? – спросила Хрийз.

Нырок бывал в Пятом мире. Бывал и во Втором, сейчас вот попал в Третий… Мечтал посмотреть на Первый мир Империи, родину моревичей, и когда-нибудь он там побывает непременно.

Весёлый интересный парень, но какой-то… трудно передать словами. Какое-то ощущение опасности от него исходило. Не в том плане, что с ним можно было бы потерять так называемую добродетель. Но что-то подсказывало: идёшь рядом с убийцей… С вооружённым и очень опасным убийцей. Кто его знает, что он хлебнул в море, о котором так упоённо рассказывал. Убивал, наверняка… И совесть не мучила. Именно это вот ощущение, эта аура обыкновенной, будничной какой-то жестокости и вызывали странные чувства: хотелось сбежать как можно быстрее и как можно дальше, и в то же время – не расставаться никогда.

Он играл на скрипке, и как играл! Хрийз не очень-то жаловала скрипичную музыку, разве что вот – Ванессу Мэй, и то выборочно. А у Нырка весь репертуар был один к одному. И Хрийз знала, что уже никогда не забудет зелёные сумерки и золотисто-янтарное море, тонкий смычок в широкой ладони, звук, рождающий миры. Нырок-мореход. Навсегда в памяти – синие кудри, насмешливый прищур тёмно-серых глаз, улыбка…

Разговор, слово за слово, выцепил всю Христинкину историю, от прежней жизни в курортном городе Геленджике до реалий работы в Службе Уборки. Качал головой, удивлялся – «надо же, как бывает!», спросил, где Христинкин мир, через какой портал найти его можно.

– Не знаю, – отплакавшись, сказала Хрийз. – Не знаю я…

Солнце тонуло в коричневато-янтарной заре, бросая через море зелёную дорожку. Ветер нёс солёные запахи, звуки вечерней набережной, прохладу подступающей ночи…

Нырок внезапно вытряхнул на ладони деньги, собранные им за день и сунул Хрийз в руки:

– Возьми!

– Да ты что? – отшатнулась она. – Тебе же самому…

– Я – мужчина, меня море кормит. Перебьюсь как-нибудь, не впервой. А ты… хоть плащ тёплый купишь себе. Бери, я ж тебе больше ничем помочь не могу!

Он был прав, конечно же. Чем он помочь мог, матрос промыслового судна, зашедшего в порт на несколько дней? Взять на корабль? Ха, и ещё раз ха. Ранг не тот. Был бы он хоть помощником капитана… Тогда не пиликал бы на скрипке, пытаясь заработать.

Пришлось взять. Из вежливости, чтобы не обижать и – а куда деваться! – потому, что и вправду деньги нужны. А Нырок сказал ещё:

– Найдёшь ещё когда-нибудь свой мир, Хрийз. Найдёшь обязательно и вернёшься

Да. Кто бы говорил…

Хрийз ждала – и боялась! – что Нырок обнимет и, возможно, поцелует. Гремучая смесь: поцелуя и хотелось и страшилось одновременно. Но он не обнял почему-то. И снова прихлынуло мощной волной: облегчение, разочарование, обида, радость, и чего больше, поди разбери. Самой же повернуться и обнять не хватило смелости. И помнилось об Олеге, помнилось. Несмотря ни на что и вопреки всему…

В комнату к себе Хрийз вернулась поздно. Ночь уже накинула на город лунно-звёздное покрывало. Вдоль улиц зажглись фонари, окна, задёрнутые портьерами, давали неярких разноцветный свет. Воздух сочился ароматами ванили, гвоздик, терпкого вина. Вином пахли неяркие звёздочки местного аналога ночной фиалки. Похолодало, начал подниматься ветер…

Хрийз высыпала на стол подаренное Нырком. В основном, здесь было серебро, но попадались и золотые. Не златники, конечно же, поменьше. Однушки, то есть, одна десятая златника. Если не забывать о восемнадцатиричной системе счисления, то одна восемнадцатая!

Хрийз долго смотрела на них, подперев голову кулачками. Ну, вот ведь как, чужой совершенно парень, матрос, сам не богатый, а – пожалел! И ничего не потребовал взамен. Бывает и такое, оказывается…

Чем-то деньги Нырка отличались от тех, что Хрийз получала за работу в Службе Уборки. Чем именно, понять было очень сложно. Неприятным холодком, покалывающим пальцы при прикосновении? Но ощущение оставалось слабым, на грани осознания… Хрийз решила, что ей кажется. Просто кажется всякая чушь. Деньги как деньги. Которые, как известно, на дороге не валяются. Надо будет действительно купить на них тёплый плащ. А утром снова пойти на набережную, корабль Нырка уходит к вечеру. Проводить… с берега рукой помахать… Может быть, Нырок когда-нибудь ещё вернётся в Сосновую Бухту. Можно будет тогда снова встретиться…

И погулять.

Почитала немного книгу, с трудом распознавая буквы. Бесила собственная тупая память. Привычно скользить взглядом по строчкам и почти мгновенно понимать их смысл не получалось. Особенную неприязнь вызывали нечитаемые буквы в именах моревичей. Что ни имя или название, то сплошь эти самые буквы. Вот, к примеру, имя принцессы Чтагар тБовчог – целых четыре буквенных сочетания, изволь запомнить.

Принцесса, если Хрийз правильно прочла посвящённую персонально Чтагар информацию, была весьма примечательной особой. Внебрачная дочь Императора Нефёда Седьмого, боевой маг, Страж Грани Третьего мира Двуединой Империи и ещё длинный список малопонятных титулов. Если соотнести дату её рождения с сегодняшним днём, не забывая о восемнадцатиричной системе счисления, получалось… получалось… Чёрт, получалось, что дамочке не меньше шестисот лет!

Впрочем, кто их знает, магов. Может быть, для них шестьсот лет это не возраст, а так…

Хрийз отложила книжку, потянулась, потёрла виски. От мелкого шрифта болела голова. Что ж, сменим трудовую деятельность. Возьмёмся за сумочку… Давно пора.

Благодаря бабушке, Хрийз вязала хорошо. Не любила, но умела хорошо. Дело нехитрое, особенно, когда пальцы привычные. Крючок, шерсть, толстый черенок от швабры. Черенок достался абсолютно даром. Его, вообще-то, выкинули, потому как обломился. Хороший деревянный черенок, отмыть хорошенько и все дела. Диву даёшься, сколько горожане выбрасывают хороших вещей! Раньше Хрийз об этом как-то не задумывалась. И только после нескольких смен в Службе Уборки поняла, каким золотым дном могут стать мусорные урны. Нет, копаться в баках – увольте. Ещё не всё равно, что скажут люди. Но черенок вот припрятала. Он же не в баке был, а рядом лежал. Хотели, видно, с расстояния запулить, чтобы ноги не сбивать, но просчитались. Палка перелетела, да так и осталась валяться на улице. Хрийз подобрала.

Узор «брумстик» прост в исполнении. Берём черенок, берем крючок, набираем цепочку воздушных петель, ряд из столбиков без накида, а следующий ряд – протянуть из столбиков длинные петли на черенок, а потом снова ряд столбиков без накида… И так столько, сколько нужно. Нудная нелюбимая работа…

«Что делаешь, делай хорошо. Или не делай вовсе», – донёсся сквозь память родной голос.

Хрийз вздрогнула, выронила крючок, заозиралась. Конечно, в комнате не было никого.

– Чёрт, – сказала девушка, потирая пальцами виски. – Заснула я, что ли?..

Спать правда хотелось, но слегка. Недостаточно, чтобы бросить всё и увалиться в постель. Сумочка от этого быстрей не свяжется. А без сумочки жить изрядно надоело.

Хрийз вновь взялась за дело. Полотно получалось, может быть, не таким ровным, как у бабушки. Но всё-таки получалось, и это радовало.

Бабушка, бабулечка… как она там? И ведь она что-то знала, не зря так не хотела к Парусу отпускать!

Сквозь оставленное открытым окно тянулись струйки ночного тумана. Тянулись, путались в пальцах, встревали в нить и ложились в полотно седым узором. «Всё-таки сплю, – отчётливо подумала Хрийз, разглядывая творение собственных рук. – Туман – не нитка, из него столбик с накидом не сотворишь при всём желании. Я заснула…»

Но даже во сне работа оставалась работой. Заснула, ну и пусть. Надо вязать дальше…

Тишина.

Музыка. Тонкий, слабый, временами пропадающий, голосок волшебной скрипки.

Мир плыл, теряя очертания и форму, но это же сон, правда? Во сне возможно всё… Хрийз не удивилась лунной дорожке, проросшей туманом прямо в окно. На том конце, далеко-далеко, улыбался алой кровавой улыбкой один из местных месяцев. Там тихо вздыхало море, и качался у поросшего мхом деревянного причала парусный кораблик-лодка. И у лодки кто-то ждал…

Знакомая фигура, но в негативе, как на старых плёнках. Тёмные волосы превратились в белые, вместо лица зиял тёмный провал с белыми губами и светлыми бельмами глаз.

Музыка взбивала туман седыми барашками.

– Проводи меня. Мне завтра в море…

Хрийз, не раздумывая, встала на призрачную дорожку. Она упруго гнулась под ногами, но держала.

– Проводи меня…

– Нырок? Это ты?

– Я-а… – странным эхом отозвался туман.

Внезапно Нырок оказался совсем рядом. Всё тот же улыбчивый парень-матрос, скрипка в чехле за спиной, волосы по плечам, нахальная улыбочка.

– Проводи меня. Проводишь?

– Конечно, – удивилась Хрийз. – Я обещала…

Он обнял её, бережно, но Хрийз почувствовала могучую силу в руках моряка. Он легко мог снести голыми руками дом, если бы захотел… В животе трепыхнулось что-то жаркое и радостное. Бабочки, говорите? Наверное, они. Хрийз закрыла глаза и подняла лицо. И Нырок поцеловал её.

Поцелуй длился и длился, и почему-то сразу трудно дышать, и откуда-то по спине пополз липкий страх. Но Нырок отпустил её. Вовремя, надо сказать. Ещё чуть-чуть, и Хрийз забилась бы в панике. Во рту стало солоно, Хрийз поднесла ладонь к губам. На коже остались тёмные, почти чёрные пятна. Кровь… Кровь?!

Лодка и туманное море страшно приблизились, но по правую руку возникла сеть, сплетённая безумной вязальщицей. Она жила, дышала, шевелилась, и где-то Хрийз уже такое видела, но где?..

Вдоль сети вспыхнул свет: кто-то встал между Нырком и морем.

– Назад, навий сын, – хлестнул страшный, полный непримиримой вражды голос. – Назад!

– Прочь с дороги, старая ведьма! – раздался низкий рык того, кто называл себя Нырком, матросом с рыболовецкого судна.

Его облик стремительно изменился. Не стало весёлого смешливого парня. Вместо него жило и двигалось страшное, исполненное магической жути существо. Лицо вытянулось, осунулось, и – мама дорогая, что это такое в оскаленном рту, клыки?!

Хрийз схватилась за сердце. Ладонь обожгло жаром. Раслин! Собственный раслин, подаренный князем. Он пылал яростным синим огнём, разбрасывая колкие искры. Искры рвали туман и жгли кожу.

– Ко мне, – не глядя приказал Нырок.

Он думал, Хрийз подойдёт. Нашёл дуру. Контакт с раслином избавил от морока. И привнёс ясность в положение дел. Этот тип… кем бы он ни был… нуждался в доноре для… пёс его знает для чего. Неважно. Что у донора внезапно включатся мозги, не ожидал. И попался хозяйке странной сети на зуб.

Это сон. Я скоро проснусь. Вот-вот проснусь, вот прямо сейчас…

Проснуться не получалось. Надо было спасаться.

Хрийз отшагнула назад, к пылающей сети. Нырок явно боялся её, значит, не посмеет… Посмел.

Хрийз рефлекторно вскинула ладонь, инстинктивно стремясь отгородиться от жуткого лица. Эффект превзошёл все ожидания. Туман вскипел синим огнём и Нырок-чудовище взвыл, шарахаясь в сторону. Но саму Хрийз тоже отнесло в сторону, и она оказалась лицом к лицу с хозяйкой пылающей сети.

– Бабушка?! – изумлённо выдохнула Хрийз. – Бабушка! Бабулечка, помоги, спаси! Ба…

– Сгинь.

Сеть развернулась и начала падать, медленно, как в кино. Если коснётся, смерть, отчётливо поняла Хрийз. И уже видела, что ошиблась, приняв за родного человека не пойми кого, с беспощадным светом в глазах и магической жутью в каждом движении. Если Хафиза пугала, а князь Бранислав вызывал страх, то эта почтенная дама со своей чудовищной сетью внушала дикий неописуемый ужас; хотелось бежать с воплями, но не было сил.

Это такой сон. Сейчас я проснусь. Вот прямо сейчас…

Спасение пришло, откуда не ждали. Оранжевое пламя нырнуло под сеть и задержало её. Хрийз рванулась в сторону, и пламя потекло за нею, собираясь в человека.

– Чтагар-р-р, – гневно выкрикнула не-бабушка, разворачиваясь всем корпусом в сторону оранжевой фигуры.

Они схлестнулись. Хрийз с чувством вздохнула, отёрла лоб и только прикинула, что делать дальше, куда спасаться, как прямо перед нею, мгновенно, напугав до полупотери сознания, возникло искажённое лицо старого знакомца-Нырка. Он решил просочиться за сеть и смыться, пока двое метелят друг друга, глупая девчонка по-прежнему нужна была ему в качества донора магической энергии. Хрийз не успела заслониться, клыки вновь впились в губы, и она с обречённым ужасом осознала, что второго поцелуя не переживёт…

… Где-то далеко-далеко натянулась и зазвенела тонкая струна. Реальность плыла сухим жарким, сверкающим непостоянством. В ней словно протаивало и тут же снова затягивалось пёстрым ледком окно в другой мир, в комнату, где когда-то жила девочка Христина, а теперь мебель там стояла в чехлах и занавешены были зеркала. Чаша с водой на столике, и горят рядом с нею две большие кручёные свечи. Пожилая женщина смотрит в воду и шепчет слова старинного заговора…

– Бабушка!

– Христинка, внученька!

– Ба-абушка-а… Помоги-и…

Мир вспыхнул синим огнём. Хрийз держала раслин в ладони, и тот пылал, роняя живые шипящие искры в туман. Искры сплетались сетью на кошмарном существе, щёлкавшем клыками. Существо рвалось, пытаясь вновь дотянуться до жертвы. Не очень-то это у него получалось.

А затем огонь обратился в лёд, и обжёг совсем уже запредельной болью. Бабушкин голос стих, исчез, пропал. А лёд остался…

Колеблющаяся огненная фигура, две стихии в одной: ярость штормовой волны и запредельная мощь подводного вулкана. Голос, женский, но глубокий, исполненный силы:

– Жива?

А сил не осталось не то, что на ответ, на вдох. Сознание смерклось, краски вокруг выцвели, заклубились вихревым туманом. Господи, какой страшный, жуткий, кошмарный сон, скорей бы проснуться!

Женщина со странным, апельсинового цвета, лицом внезапно возникла совсем рядом. Странная, текучая как вода, живое оранжевое пламя на фоне ледяной синевы. Она взяла в руки раслин Хрийзтемы и оскалилась, показывая мелкие-мелкие, нечеловечески острые зубки.

И вновь коловорот тошнотных красок: мир менялся, стремительно, страшно, необъяснимо. Сжался в комнату, но не до конца, полосы тумана стояли вертикальными столбами. Оранжевый огонь, – женщина по имени Чтагар, – раздвинула туман и села на кровать, рядом с Хрийз, кровать жалобно вскрикнула и прогнулась под её весом.

– Так ты Вязальщица, что ли? – с любопытством спросила Чтагар, подчёркивая последнее слово. – Маленькая, правда, ещё, глупенькая…

– Это сон? – жалобно спросила у неё Хрийз. – Это сон такой, да? Я скоро проснусь?

– Проснёшься, – кивнула Чтагар. – Грани миров проходят через наши сны и сквозь наши души. Мы здесь всесильны… или бессильны… смотря по тому, как поставишь себя, каков запас Силы пронесёшь с собой, во имя чего отправишься в путь.

Хрийз вдруг услышала скрипящий скулящий звук. В углу комнаты стоял ком тумана, опутанный синей сетью. Ком вздрагивал и противно скулил, в нём уже не было ничего человеческого, да и чудовищного, по сути, не было тоже…

– Нырок…

– Он бы выпил тебя, дурёха, – сочувственно произнесла Чтагар. – До дна. А потом выжрал бы душу. Угораздило же тебя…

– Вы… из патруля? – спросила Хрийз. – Или… Ой, – ей страница из подаренной учителем книги чётко высветилась в памяти. – Ваше высочество…

– Оставь, – посоветовала принцесса, вставая.

И мир изменился снова. Туман упал и вытек в окно. Комнату выморозило ледяным холодом, сразу же стало больно дышать. Присутствие Чтагар ещё ощущалось, но в комнате, конечно же, никого не было. Хрийз со стоном села, потёрла виски. Голова раскалывалась, а баралгина в этом мире не знали… Во рту стоял мерзкий привкус крови, губы, судя по ощущениям, вздулись до размеров хорошей картофелины.

Хрийз потянулась к столу, к графинчику с водой. Уронила крышку… Жадно пила. Вот ведь сон, приснится же такая мерзость. Спохватилась, глянула на ладонь, где во сне кипело пламя.

Ладонь почернела и спеклась. Хорош сон, ничего не скажешь! Вспомнилось всё до мельчайшей запятой. Но музыка не воскресла. Хрийз помнила её, но не слышала больше. Рука пугала больше поцелуев полуночной нежити. Какой кошмарный ожог… и пальцы… пальцы не гнутся!

Ударило, пронизало болью до самого затылка.

Хрийз закричала.

Хафиза Малкинична против обыкновения, утратила обычную свою невозмутимую маску. Хрийз смотрела на неё и ёжилась поневоле. Лекарку пробило на негатив знатно. Она осунулась, на переносице собралась горькая складка, и как-то сразу стало видно, что целительница далеко не так юна, как кажется. Сколько же ей на самом деле лет?..

Чтагар обернулась буквально за считанные секунды. Передала пойманного гада по инстанции и вернулась вместе с Хафизой. Хрийз, однако, успела за эти секунды почти совсем рехнуться от боли. Ласковое слово и исцеляющая магия сотворили чудо, боль ушла, но смотреть на спекшуюся руку было выше человеческих сил. Хрийз старалась не смотреть, тихо плача от пережитого ужаса…

– Всё уже, всё, – ворчливо приговаривала Хафиза, обрабатывая ожоги. – Будет тебе… не реви. Всё позади. Ампутация не потребуется, восстановим, будет рука как новенькая…

Хрийз всхлипывала, утиралась и исподтишка разглядывала принцессу Чтагар. Та ходила по комнате, оглядываясь с любопытством ребёнка, угодившего на склад игрушек. Выглядела она совершенно не по-человечески. Хрийз только и твердила себе: хотела посмотреть на загадочных моревичей, любуйся теперь, когда ещё увидеть доведётся.

Если синеволосые жители Третьего мира явно числили среди предков обезьяноподобных приматов, то предки моревичей, сухопутные млекопитающие, вернулись обратно в море. Там, в океанах Первого мира, они эволюционировали в разумных, а в процессе обретения разума снова вышли на сушу. И выглядели эти разумные…

Двуногие, лишённые перьев, ага.

Оранжевая, как кожура апельсина, кожа. Большие глаза, слегка навыкате, плоский и тупой нос вроде африканского, короткий ёжик блёклых полупрозрачных волос, маленькие круглые ушки. Фигура высокая, плотная, заросшая дурными мускулами; облегающий белый костюм-броня не скрывал рельефов… Впрочем, это, скорее всего, из-за профессии и образа жизни, а не расовое… Обычные, не занятые в магическом патруле, девушки моревичей наверняка выглядели тоньше и изящнее. Н-да, и надо ещё учесть, что принцессе сколько-то там сотен лет. Не юница!

– Кто это был? – спросила Хрийз, и тут же поправилась. – Ваше Высочество. Объясните!

– Мальграш Сивурн, сын Палель и Гармаша, внук Ретавань, урождённый Пятого Мира Империи, – объяснила Чтагар. – Упырь.

– Упырь? – изумилась Хрийз, и тут же дёрнулась с воплем: – Ай! Больно-о-у-у-у!

– Не верещи, – угрюмо приказала Хафиза, – дай сюда…

– Долго мы его вели… закончилась дорожка, – с удовлетворением сказала Чтагар, останавливаясь перед столом и внимательно разглядывая остатки несчастной недовязанной сумочки. Нити обгорели, оплавились. Скверно пахли. Придётся выкинуть к чертям собачьим, и начать сначала. Особенно жалко было швабру. Где теперь взять вторую такую же?..

Чтагар провела ладонью над рассыпанными по столу денежными пластинками. Они слабо вспыхнули серым светом и тут же погасли.

– А, ну, понятно, понятно, – пробормотала себе под нос Чтагар.

Ладонь у неё была узкая, с четырьмя длинными пальцами, и со сложенными вместе пальцами напоминала скорее ласту, чем человеческую кисть. Удобно, наверное, рассекать под водой с такими…

Одно дело, смотреть на синекожих на-ви из фильма «Аватар» в кинотеатре. Совсем другое, вживую, собственными глазами, наблюдать нечеловека. Как он разговаривает, двигается, выглядит. Какая строгая, непривычная и совершенная красота в каждом его жесте…

– Что он хотел от меня? – с дрожью в голосе спросила Хрийз, вновь ощущая жар, иссушающий губы. – Зачем пристал?

– Мальграш хотел уйти за пределы Империи, – охотно объяснила моревична. – В какой-нибудь мир, где не так развиты магические искусства. Там ему проще было бы затеряться и существовать… Но портал между мирами открывается либо огромным напряжением силы либо смертью жертвы. Мальграш сожрал бы тебя. Целиком. Вместе с душой и судьбой, до последнего следа в Мировом Зеркале. Иначе ему портал было бы не открыть. Чёрная магическая практика третичей, чтоб им треснуть насквозь до сотого колена, выродкам!

Прозвучало жутко. Хрийз зябко повела плечами: по спине прошёл холодок запоздалого страха. Рука обгорела? Пусть. Хафиза вылечит её. Да если и нет, без руки жить можно. Не так приятно, как хотелось бы, но вполне можно прожить без одной руки. Лишиться же души…

Хафиза бережно натянула на больную руку защитную перчатку из тонкой прозрачной кожицы. Перчатка сразу же подстроилась под цвет кожи. Ни за что не догадаешься, что под нею такие жуткие ожоги.

– Пошевели пальцами.

Хрийз пошевелила. Боли не было, но движение вышло скованным. Как будто руку держали под водой.

– Хорошо…

– Терять ему было уже нечего, – продолжила Чтагар про Мальграша-Нырка. – Он сдвинулся рассудком и вошёл в метаморфоз. Преображение зашло слишком далеко. Мы с тобой, дитя, поймали чудовище. Бешеное, больное чудовище.

– А что же с ним теперь будет? – полюбопытствовала Хрийзтема.

– Казнь, – отрезала Чтагар. – За убийства, и покушение на убийство вне закона навьей правды.

– Мальграш Сивурн, – горько выговорила Хафиза, – сутью своей человеческой пожертвовал ради Сиреневого Берега, имя его на стенах Алой Цитадели вместе с именами других защитников наравне. Вы Грань не удержали, дорогие наши хранители и стражи. А нам пеняете, что мы до сих пор с ума сходим…

Чтагар не нашлась что ответить, отвела взгляд. Упрёк, видно, лёг добавочным грузом на больную совесть. Знать бы ещё, что за этим кроется…

– Вставай, пойдём, – велела целительница Хрийзтеме. – В клинику ко мне поедем, там ещё смотреть буду. Сама встать сможешь? Или помочь тебе?

– Сама, – отозвалась Хрийз, вставая.