Читать книгу Ходячее ЧП с дипломом мага - - Страница 4

Следующую неделю Марсела провела в странном, полусонном, подводном состоянии, напоминавшем жизнь призрака в аквариуме с мутными, непроницаемыми стеклами. Внешний мир потерял чёткость, звуки доносились приглушённо, а время растеклось вязкой, липкой лентой. Предписание инквизитора лежало в самом дальнем ящике прилавка, под слоем ненужных пергаментов, но его присутствие ощущалось в каждом уголке «Горшка Светляка», как запах гари после пожара, который уже не выветрить, или как призрак бюрократа, вечно стоящий за спиной и дышащий ледяной, безоценочной критикой в затылок. Она ловила себя на том, что вздрагивает при виде любого клочка белой бумаги. Её собственные мысли теперь часто облекались в сухие, казённые формулировки: «Нарушение, параграф такой-то. Санкции будут применены в одностороннем порядке».

Она пыталась заняться инвентаризацией, как велел де Монфор, но делала это с энтузиазмом человека, который роет себе могилу, зная, что это единственное, что от него ещё требуется. Взяла чистый, добротный пергамент (который немедленно, почуяв её подавленное состояние, попытался свернуться в трубочку и укатиться под диван) и принялась выписывать названия трав и кореньев своим самым аккуратным, школьным почерком, каким писала когда-то конспекты.

«Валериана… корень… успокоительное…» – бормотала она, чувствуя себя полной дурой, а полка с травами в это время медленно и демонстративно отъезжала в сторону, подставляя ей вместо аккуратных пучков банку с какими-то сияющими, подозрительно подрагивающими голубыми спорами, которые она и опознать-то не могла, но которые явно, с точки зрения любого регламента, выглядели «несанкционированными и потенциально летальными». Споры тихо посверкивали, словно подмигивая ей. Она отвернулась.

«Лаванда… цветы… седативный эффект…» – продолжала она, ощущая, как нарастает тупая, давящая мигрень, а толстенный, добытый с боем фолиант по классификации, который она с трудом и трепетом выклянчила в городской библиотеке у сонного и равнодушного хранителя (и то, устаревшую на двадцать лет, пахнущую мышами, пылью и государственным безразличием), упрямо захлопывался с громким, недовольным хлопком, стоило ей отвести взгляд, словно говоря: «Не утомляй себя, дитя. Ты пытаешься навести порядок в урагане. Это не только бесполезно, но и противоестественно». Однажды она, собрав волю в кулак, попыталась взвесить на старинных магических весах щепотку сушеного шалфея. Но весы, всегда отличавшиеся склочным, саркастическим характером, устроили настоящую забастовку. Одна чаша забилась в мелкой, истерической дрожи, подпрыгивая и стуча о подставку, а вторая уныло, с демонстративным обречением съехала вниз и притворилась мёртвой, безжизненно повиснув.

Котёл вообще устроил тотальную, величественную забастовку против любых попыток «сертификации», «паспортизации» и вообще грубого вторжения в его бронзовую суверенность. Когда Марсела, набравшись духу, попробовала мысленно, очень вежливо попросить его просто вскипятить воду для проверки базовой, предписанной функциональности, он фыркнул таким ледяным, уничижительным презрением, что с верхней полки свалился засушенный хамелеон (который, падая, на мгновение ожил и изменил цвет с коричневого на яростно-красный), и выпустил целенаправленную, тонкую струйку пара, сбившую со стола её чернильницу. Чернила растекались по пергаменту с только что начатым, ещё не успевшим высохнуть списком, образуя причудливые, насмешливые, живые кляксы, которые, к её ужасу, постепенно сложились в подобие узнаваемой рожицы – тонкие губы, холодные глаза, строгий пробор. Портрет инквизитора де Монфора, нарисованный её же отчаянием. Она скомкала лист в порыве ярости и стыда.

«Он прав, знаешь ли, – заметил Тень, наблюдая за её мучениями с тёмной балки, приняв форму недовольного, аморфного клубка темноты, из которого лишь светились два зелёных точки-глаза. – Этот хаос… он прекрасен, как дикий лес, как грозовой разряд, как само дыхание жизни. Но с точки зрения того ледяного истукана с планшетом, он вопиюще незаконен, неэффективен и подлежит немедленной ликвидации. Ты пытаешься натянуть смирительную рубашку на ураган. Пришить пуговицы к водовороту. Вписать песню ветра в нотную грамоту. Это не просто бесполезное – это душевредное занятие. Ты убиваешь не дом. Ты убиваешь себя».

– Я должна попытаться! – сквозь стиснутые зубы проговорила Марсела, швыряя смятый пергамент в угол, где тот немедленно развернулся, выровнялся и притворился невинным, чистым листком, на котором не было ни клякс, ни призраков. – Иначе он закроет лавку! Он выгонит нас! Куда мы пойдем? На улицу? Обратно в Академию, где меня будут тыкать пальцем как провальный эксперимент? Или, может, в твой дикий лес, где нет параграфов, но нет и крыши над головой?

«А может, это и к лучшему? – философски поразмышлял Тень, растягиваясь по балке, как огромная, чёрная, ленивая кошка, его форма теряла чёткость, расплываясь. – Уехать куда-нибудь, где нет этих инквизиторов с их вечными блокнотиками, параграфами и глазами, как у мёртвой рыбы. В лес, например. Я слышал, в глубинных лесах чудесно. Много вкусных, густых теней, грибов, которые не требуют сертификации и растут просто потому, что хотят, и никаких протоколов о пляшущих яблоках. Можно завести себе избушку на курьих ножках, та ещё бука, говорят, с характером, но весёлая. Или стать отшельницей. Варить зелья для фей и лесных духов. Они оценят твой «хаос». Для них это и есть порядок».

Марсела не отвечала, лишь сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Уехать? Сдаться? Бежать, как послушная, прижавшая хвост собачонка, после всего, через что она прошла, чтобы получить эту лавку, этот шанс? Нет. Это слово родилось где-то в самой глубине, под всеми слоями страха и стыда. Оно было маленьким, но твёрдым, как алмаз. Она цеплялась за свой «Горшок Светляка» с упрямством утопающего, вцепившегося в обломок корабля во время десятого, самого сильного шторма. Это было всё, что у неё осталось от её мечты. Её сумасшедший, ворчливый, живой, неправильный дом. Её единственная территория в этом враждебном мире. Сбежать – означало признать, что де Монфор прав. Что она – ошибка, не вписывающаяся в мир. А она не хотела этого признавать. Даже если это было правдой.

Внешний мир, казалось, окончательно и с облегчением забыл о ней. Никто не стучал в дверь, не просил зелий, не требовал вернуть достоинство опозоренным жемчужинам или нервную систему благородным дамам. Лавка погрузилась в летаргию, в тихое, обречённое, но своё собственное ожидание конца. Даже вывеска светилась тускло и неохотно, словно и она понимала всю безнадёжность положения и экономила последние капли магии. Солемн же жил своей жизнью, и эта жизнь, судя по доносившимся с улицы через щели в ставнях звукам, становилась всё шумнее, ярче, пестрее и абсолютно до неё не относящейся. Она была изгоем в собственном городе, и город, кажется, был этому только рад.

Как-то раз, отважившись выйти за хлебом – ведь даже апокалипсис бюрократический не отменяет чувства голода и необходимости жевать что-то, кроме собственного отчаяния, – Марсела с удивлением, граничащим с потрясением, увидела, что город преображается на её глазах. Не так, как она – медленно и болезненно, а быстро, как гусеница, превращающаяся в бабочку. Правда, бабочку несколько потрёпанную, пропахшую рыбой и дешёвым хмелем, но всё же – бабочку.

Над узкими, вечно мрачными улочками натягивали гирлянды из ракушек, высушенных морских звезд, нанизанных на нитку мелких, блестящих камушков и даже крошечных, деревянных рыбёшек. На дверях таверн и лавок появлялись вырезанные из дерева кривоватые, но сделанные с душой изображения рыб с крыльями, смотрящих на мир большими, удивлёнными глазами. В воздухе, помимо вечного, как мир, запаха рыбы, соли, влажной шерсти и человеческого пота, витали новые, соблазнительные, тёплые ароматы – жареного миндаля, пряного, душистого глинтвейна, какой-то сладкой, пьянящей, имбирной выпечки, от которой слезились глаза и предательски, громко урчал желудок. Она видела, как люди, обычно молчаливые и угрюмые, перебрасывались парой слов, и на их застывших, как маски, лицах появлялись не привычные складки недовольства, а нечто похожее на улыбки. Робкие, неловкие, но настоящие. Дети с визгом носились под ногами у взрослых, размахивая деревянными рыбками на палках, которые трещали и хлопали. И от этого зрелища в её собственной, сжавшейся в комок груди заныла странная, забытая, острая тоска по чему-то простому и общему, от чего она была навсегда отлучена своей природой, своим даром, своим статусом вечной разрушительницы спокойствия. Она смотрела на это оживление, как призрак из прошлого, и ей было одновременно и больно, и завидно.

От покупки хлеба она в панике отказалась, ретировавшись в свою нору под испуганными, любопытными и осуждающими взглядами горожан, которые, заметив её, тут же замолкали и отводили глаза. Но любопытство – та самая зловредная, неистребимая сила, что сгубила не одну кошку (и не одну молодую, наивную ведьму) – взяло верх. Спустившись вечером в лавку, когда сумерки сгустились достаточно, чтобы чувствовать себя невидимкой, за стеклом, она осторожно, как сапер на минном поле, приоткрыла оконную ставню на пару сантиметров.

Улица, обычно пустынная после заката, была полна народа. Не так, как на рынке – суетливо и утилитарно, а как-то по-праздничному. Люди, обычно столь угрюмые и молчаливые, как рыбы в глубине, сейчас оживленно переговаривались, их лица, освещенные тёплым светом уличных фонарей и факелов, казались менее каменными, более живыми. Слышался смех – настоящий, не истерический. Где-то вдали, со стороны главной площади, доносилась неумелая, но бодрая, заразительная и настойчивая игра на дудках, барабанах и каких-то струнных инструментах. Ритм её был простым, ядрёным, он заставлял притоптывать ногой даже самый скептически настроенный, прошитый гвоздями ботинок.

– Что происходит? – прошептала Марсела, обращаясь к пустоте лавки, чувствуя себя эдаким призраком, вечным аутсайдером, наблюдающим за миром живых из своей склепа-убежища, в котором скоро, возможно, не останется даже призрака.

К её величайшему удивлению, ответ пришёл не от Тени, всегда готового к язвительному комментарию. Один из самых толстых, пыльных и молчаливых фолиантов на верхней полке – том под названием «Обычаи, суеверия и праздники приморских городов и весей», который она всегда принимала за глухонемого, сонного жильца, – сам, с лёгким поскрипыванием, выдвинулся вперед с важным, даже немного помпезным видом и с тихим, но внушительным, полновесным стуком раскрылся на нужной странице, чуть не сдув с себя вековые пласты пыли, которые взметнулись золотистым облаком в луче её свечи.

Марсела, остолбенев, подошла ближе. На пожелтевшем, потрескавшемся от времени пергаменте была изображена потёртая, но выразительная гравюра: ликующие, немного уродливые, но полные жизни люди на площади, а в небе над ними, словно пародия на птиц или диковинная рыбацкая мечта, парили серебристые рыбы с огромными, перепончатыми, как у летучей мыши, крыльями. Рыбы улыбались.

«Праздник Летающей Рыбы, – прочла она, водя пальцем по строке, стараясь не смахнуть хрупкие буквы. – Ежегодное торжество в честь начала сезона лова рыбы-ангела (Pterois volans), чей первый весенний пролет над шпилями Солемна почитается как доброе предзнаменование и незыблемый залог богатого улова. Центральным событием праздника является…»

Она не успела дочитать, чем же именно центральным. В дверь снова постучали.

На этот раз стук был не громким и не официальным, не леденящим душу церемониалом де Монфора. И не нервным, истеричным стуком мадам Финч. Скорее, настойчивым, уверенным, но не лишённым своеобразного, старческого, почти ритуального почтения. Стук костяных пальцев по древнему дереву. Дверь, после короткой, напряжённой паузы, в течение которой, казалось, весь дом затаил дыхание и прислушался, скрипнула и приоткрылась сама, словно почувствовав, что на пороге не враг, не чиновник, не клиент… а гость. Редкий и странный зверь в этих краях за последнее время.

На пороге, залитая бледным светом уличного фонаря, стояла пожилая женщина. Невысокая, сгорбленная, но не слабая – скорее, согнутая, как старое, крепкое дерево, годами сопротивлявшееся морским ветрам. На ней было простое, но опрятное тёмное платье, увешанное десятками, если не сотнями карманов всевозможных размеров и конфигураций: большие, маленькие, косые, прямые, на груди, на рукавах, на подоле. Из них, как из волшебного рога изобилия, торчали и выглядывали пучки сушёных трав, обрывки пергамента, корешки, пёрышки, блестящие камушки, бусины, когти, сушёные ягоды и ещё множество мелких, неопознаваемых, но явно магических предметов. Её лицо было испещрено морщинами, как старинная, много раз перерисованная карта неизведанных, таинственных земель, а глаза, маленькие, тёмные и острые, как у старой, мудрой, повидавшей виды вороны, с бездонным, ненасытным любопытством изучали Марселу и её владения. Воздух вокруг неё пах сложно и многослойно: полынью, мхом, сухими цветами, корицей, землёй, дымом и чем-то неуловимо древним, знающим, как запах старых книг, забытых заклинаний и ушедших в прошлое эпох.

Марсела замерла, почувствовав себя первоклассницей перед строгой, но, возможно, справедливой и невероятно опытной учительницей. Она никогда не видела эту женщину, но по тому, как замерли и вытянулись в почтительном, внимательном молчании даже самые непослушные полки, как Котёл издал тихое, почти подобострастное, уважительное бульканье и вытер свой носик невидимым платочком (откуда он его взял?!), она поняла – перед ней стоит кто-то важный. Кто-то свой. Настоящий. Не из мира параграфов, а из мира магии, такой же старой, дикой и живой, как этот дом.

– Марсела Вейн? – произнесла старушка. Её голос был хриплым, простуженным ветрами, дождями и годами, но твёрдым, уверенным, как удар кремня о сталь. – Я Элоиз. Старейшина здешней, неформальной, самоорганизовавшейся гильдии травников, костоправов, знахарей и прочей бесовщины, которую ваши инквизиторы так любят контролировать, но никогда не понимают.

Марсела смогла только кивнуть, сжимая в руках край своего платья, на котором, как она с ужасом заметила, красовалось свежее пятно от чего-то липкого и фиолетового (скорее всего, след неудачного эксперимента недельной давности). Она чувствовала себя грязным, неопытным ребёнком.

Элоиз вошла, не дожидаясь приглашения, с видом хозяина, вернувшегося в свои законные владения после недолгого, вынужденного отсутствия. Она медленно, не торопясь, обвела взглядом лавку, и её острый, всевидящий, как рентген, взгляд скользнул по двигающимся полкам, по ворчащему, но притихшему Котлу, по разбросанным свиткам, загадочным пятнам на полу и общему атмосферному беспорядку. Но в её глазах не было ледяного осуждения де Монфора. Не было и снисходительной жалости. Скорее, профессиональный, заинтересованный взгляд мастера, разглядывающего работу начинающего, но талантливого коллеги. И… глубинное, кровное, интуитивное понимание. Она видела не нарушения. Она видела потенциал.

– Хм, – произнесла она наконец, почесав задумчиво нос, испачканный жёлтой пыльцой неизвестного происхождения. – Живое место. Сильное. Запущенное, конечно, в конец. Пахнет страхом, прокисшим весельем и молодой, необузданной силой, которая бьётся, как птица в клетке. – Она сделала паузу, принюхиваясь. – Но в этом есть свой дикий, неиспорченный потенциал. Почва, значит, плодородная. Просто заросла чертополохом от незнания, куда себя деть.

Она подошла к прилавку и ткнула костлявым, узловатым пальцем прямо в смятый, испачканный чернилами и позором пергамент с замершей в муках инвентаризацией.

– Инквизиторский зуд подхватила? Параграфную лихорадку? – спросила она без обиняков, прямо, глядя на Марселу своими тёмными, проницательными глазами, в которых читалась не насмешка, а скорее сочувствие опытного воина к новобранцу, впервые попавшему под обстрел.

Марсела снова кивнула, чувствуя, как по щекам разливается малиновый, жгучий румянец стыда. Она показала на ящик, где лежало предписание, словно этого жеста было достаточно.

– Габриэль де Монфор. Он был здесь. Выписал предписание. Целый список. Месяц на исправление… или ликвидацию.

– Знаю, – коротко, почти бытовым тоном сказала Элоиз, махнув рукой, словно отмахиваясь от назойливой, но привычной мошки. – Он ко всем ходит, бедняга. Не видит жизни за своими параграфами. Словно смотрит на мир через решётку клетки и считает, что всё, что за её пределами, – непорядок. Ко мне на прошлой неделе заглядывал. Бумажками, циркулярами и предписаниями всю мою лабораторию чуть не засыпал, еле выгнала, пригрозив, что нашлю на его драгоценный планшет моль. – Она фыркнула, и это фырканье было удивительно похоже на недовольное ворчание Котла, только на несколько октав выше и с хрипотцой. – Бумага всё стерпит, а магия – нет. Магия, девочка, живёт не по этим дурацким законам. Она живёт по другим. По законам крови, земли, интуиции и вот этого всего. – Она неопределённо, но выразительно махнула рукой вокруг, и казалось, что воздух в лавке на мгновение затрепетал, загудел в согласии, а пылинки сложились в быстрый, красивый узор. – Её можно направлять, договариваться с ней, но нельзя втиснуть в таблицу. Попробуешь – она или сломается, или вырвется и покалечит тебя. Как твой котёл, когда ты нервничаешь.

Она посмотрела на Марселу прямо, пристально, и в её взгляде была та самая, давно утерянная Марселой мудрость, которая видела не неудачницу, не проблему, не ходячее ЧП. Она видела потенциал. Необузданную, дикую, опасную, но настоящую силу. Силу, которая пока не знает, куда себя приложить, и потому бьёт во все стороны, круша всё вокруг, включая собственную хозяйку.

– Слушай сюда, девочка. О тебе тут по городу сказки ходят. Разные. Про пляшущие яблоки, про хохот до колик, про визжащий, как резаный, жемчуг. Про то, что ты можешь заставить запрыгать сапоги у почтенного бюргера. – Уголки её тонких, изрезанных морщинами губ дрогнули в подобии улыбки, от которой морщины вокруг глаз разбежались лучиками, как трещины на сухой земле после дождя. – Говорят разное. Дураки боятся. Умные смеются и крестятся. Но я-то знаю – чтобы так всколыхнуть это сонное, затхлое болото, коим является наш Солемн, нужна не слабость. Нужна настоящая, живая сила. Неуправляемая, дикая, да. Но сила. А не какая-нибудь там слабенькая болтовня или аккуратное, предсказуемое колдовство. Ты не ошибка. Ты – землетрясение. А землетрясения, знаешь ли, хоть и разрушительны, но они очищают почву для нового. И показывают, что земля-то живая.

Марсела опустила голову, разглядывая знакомую трещинку на полу, в которой, как ей всегда казалось, живёт маленький дух-сверчок. Внутри у неё всё сжалось в тугой, болезненный, но уже не только от стыда, комок. Кто-то видел в её провалах, в её катастрофах не позор, а… силу? Это было так неожиданно, так чуждо её собственному восприятию себя, что у неё перехватило дыхание.

– Я… я не хотела. У меня ничего не получается, как надо. Только хаос. Только разрушение, – прошептала она.

– «Как надо» – это у инквизиторов в их дурацких бумажках прописано, – отрезала Элоиз, и её голос прозвучал резко, как удар топора по полену. – А в жизни, в настоящей, не учебной магии, бывает только «как получается». И получается у тебя именно то, что и должно получаться у тебя. Сила без контроля – это да, проблема. Но это проблема управления, а не сила сама по себе. Сила – это дар. Редкий и неудобный, но дар.

Старуха облокотилась о прилавок, и тот, к величайшему удивлению Марселы, подался ей навстречу с лёгким, почти дружелюбным поскрипыванием, которого никогда не позволял ни ей, ни де Монфору. Казалось, прилавок узнал в ней родственную душу.

– Так вот, насчёт жизни и того, что получается. – Элоиз понизила голос, в нём зазвучали деловые, конспиративные нотки. – Приближается Праздник Летающей Рыбы. Чувствуешь, город-то как взбудоражен? Весь этот шум, музыка, запахи – не просто так. Знаешь о таком?

– Читала… только что… – кивнула Марсела в сторону раскрытой книги, которая тут же скромно захлопнулась, сделав вид, что ничего не знает.

– Так вот. Центральное событие – это огромный, в три человеческих роста, ритуальный костёр на главной площади и праздничный пунш. Огненная вода, хмельной нектар, одним словом. Его варю я вот уже… тьфу, чёрт, и не вспомнить сколько лет. Кажется, ещё когда этот де Монфор пешком под стол ходил и путал валериану с подорожником. Но годы, сами понимаете… – Она покачала своей седой, пышной, похожей на одуванчик головой. – Руки уже трясутся не от волнения, а от старости. Спина болит, а глаза травы путают. А рецепт сложный, ритуал важный. И народ ждет. Ждёт не просто выпивки, а традиции. Ждёт праздника, искры, чуда. И вот я подумала… – Она пристально, испытующе, с вызовом посмотрела на Марселу, и в её тёмных глазах загорелся огонёк азарта, озорства и какой-то древней, шаманской хитрости. – Может, возьмёшься? Сваришь праздничный пунш для всего города?

Марсела отшатнулась, как от удара раскалённым прутом, и чуть не села на пол от неожиданности. Сердце её заколотилось, словно пытаясь вырваться из клетки грудной клетки и унестись подальше от этой безумной, немыслимой, самоубийственной идеи.

– Я? Пунш? Для ВСЕГО города?! – её голос сорвался на визгливый, панический дискант, и где-то на полке звякнула и чуть не упала стеклянная колба, которую вовремя подхватила соседняя книга. – Но… вы же слышали! Вы же знаете! Я же всё испорчу! У меня же из успокоительного эликсир хохота получается! Я из чая могу устроить карнавал несанкционированных эмоций! Я… я ходячая, магическая катастрофа! Я принесу на праздник не радость, а всеобщую истерику и, возможно, нашествие оживших кружек!

Элоиз внимательно её выслушала, не перебивая, и её лицо не выразило ни страха, ни разочарования, ни даже удивления. Напротив, в её взгляде читалось странное, непоколебимое одобрение, как будто Марсела только что перечислила не свои главные недостатки, а как раз те самые уникальные качества, которые для этого дела и нужны.

– Слушай сюда, девочка, и вникай хорошенько, – сказала она тихо, но так, что каждое слово врезалось в сознание, как гвоздь, забитый уверенной рукой. – Городу нужен не просто пунш. Не просто сладкая, греющая жидкость. Ему нужна радость. Настоящая. Энергия. Искра, которая высекается из кремня реальности. Ты чувствуешь атмосферу-то? – Она широко, почти драматично раскинула руки, словно обнимая весь спящий, а теперь почесывающийся и просыпающийся город за стенами лавки. – Солемн засыпает. Он тонет в серой апатии, в этой своей вечной рыбе, тумане, работе и страхе перед всем необычным. Люди стали как тени, боятся громко смеяться, громко плакать, громко чувствовать. Им нужно напомнить, что они живые! Что в их жилах течёт не солёная вода, а кровь! Что они могут чувствовать! Смеяться до слёз! Танцевать до изнеможения! Радоваться просто так, от души, а не по расписанию! А твоя магия… твой «проклятый», неудобный дар… он как раз про чувства. Сильные, настоящие, оголённые, хоть и неуправляемые. В этом и есть твоя сила, а не слабость! Ты не умеешь варить «как надо». Ты умеешь варить «как чувствуешь». И сейчас городу нужно именно это – чувство. Не регламент.

Она вытащила из одного из своих бесчисленных, бездонных карманов, словно из волшебного мешка, небольшой, засаленный, но аккуратно сложенный свёрток из пергамента и развернула его на прилавке. Там аккуратными, маленькими кучками лежали образцы: сушёные ягоды боярышника, палочки корицы, кусочки сушёного имбиря, цедра апельсина, звёздочки бадьяна, гвоздика, что-то похожее на кардамон. Пахло тепло, празднично, по-домашнему и очень… честно.

– Рецепт. Основа. Классика, проверенная веками. Ингредиенты все тебе пришлю, лучшего качества, отборные. Ничего сложного. Никакой высокой, рискованной магии, никаких опасных, двусмысленных компонентов. Простой, согревающий душу и тело напиток. Но если добавить к нему чуть-чуть… искры… каплю той самой дикой, неотредактированной радости, что в тебе сидит и бьётся, как птица… – Она снова посмотрела на Марселу, и теперь в её взгляде горел не просто вызов, а предложение. Предложение союза. Доверия. – Ты можешь это сделать. Не контролируя каждый чих, каждую искорку, а… направляя. Отпуская. Дай им немного настоящего, не инквизиторского веселья, девочка. Дай им праздник, который они запомнят. Не как кошмар с визжащим жемчугом, а как чудо. Как пробуждение.

Марсела смотрела то на рецепт, такой простой и ясный, то на мудрые, тёмные глаза Элоиз, то на свой Котёл, который вдруг насторожил все свои ручки и слушал, перестав ворчать, его бока слегка теплели от интереса. Весь её внутренний мир, все её существо кричало «нет!». Это же катастрофа вселенского масштаба! Это тысячи людей! Это главная площадь города, на виду у всех! Инквизитор де Монфор, наверняка, будет там, со своим планшетом, биноклем и блокнотом для новых нарушений! Если она испортит пунш, если её магия вырвется на волю, как это всегда бывает… последствия будут в тысячу раз хуже, чем с мадам Финч. Её не просто закроют, её, наверное, публично казнят на той же площади, для всеобщего увеселения и в назидание другим «хаотичным» элементам! Страх сжимал её горло ледяной рукой.

Но с другой стороны… Старейшина Элоиз. Уважаемый, опытный маг, повидавший виды, знающий цену и силе, и контролю. Она верила в неё. Верила в её дар, который все остальные, включая её саму, считали проклятием, браком, несчастным случаем. Она предлагала ей не просто заказ, не способ заработать. Она предлагала шанс. Шанс доказать всем – и инквизитору де Монфору, и насмешливому, боязливому городу, и, самое главное, самой себе – что она не бездарность и не ходячее ЧП. Что её магия может быть не только разрушительной, но и созидательной. Что она может приносить не хаос, а радость. Настоящую, искреннюю, дикую, исцеляющую радость. Что её сила – это не наказание, а инструмент. Страшный, неудобный, но инструмент.

И кроме того… сама мысль о том, чтобы снова варить, творить, чувствовать магию, а не переписывать ингредиенты в дурацкий журнал по форме №М-7, была слишком сладкой, слишком соблазнительной, как глоток свежего воздуха после долгого удушья в закрытом помещении. Её пальцы сами, почти против её воли, потянулись к рецепту, ощущая шершавость старой бумаги, тепло, исходящее от этих простых слов: «имбирь, корица, гвоздика…». Она почти физически чувствовала, как в глубине её души, под толщей страха и стыда, шевельнулось что-то давно забытое, задавленное – азарт. Жажда сделать что-то настоящее. Не для отчёта. Для людей.

– Я… я попробую, – прошептала она, и её голос дрожал от страха, но в нём, как первый, хрупкий, но упрямый росток сквозь асфальт, пробивалась решимость. Железная и отчаянная. Глупая и смелая.

Элоиз хлопнула её по плечу своей лёгкой, костлявой, но сильной рукой, и Марсела почувствовала странный прилив энергии, будто старушка поделилась с ней крупицей своей многовековой, непробиваемой твердости и веры в магию.

– Вот и славно. Молодец. Ингредиенты я тебе завтра с утра пришлю с моим внуком. Котёл у тебя свой, я вижу, с норовом и обидой. С ним и работай, он тебя чувствует, хоть и дуется. – Она повернулась к выходу, но на пороге снова остановилась, обернувшись. Её фигура на фоне вечерних сумерек казалась древним, мудрым изваянием. – И запомни главное. Никаких инквизиторов в голове. Выбрось все эти бумажки, все параграфы из мыслей. Вари так, как чувствуешь. Сердцем. Душой. Не бойся, что получится «не так». Дай волю тому, что у тебя внутри. И пусть весь этот проклятый, спящий город наконец-то почувствует, что значит быть по-настоящему живым! Пусть вспомнит вкус настоящей радости, а не её суррогата.

С этими словами она вышла, растворившись в сгущающихся вечерних сумерках, оставив Марселу наедине с рецептом на прилавке, с безумной, головокружительной, пугающей идеей и с бушующим внутри ураганом из страха, надежды, неуверенности и дикого, запретного предвкушения.

«Ну что, – раздался в голове голос Тени, в котором смешались неподдельный, почти панический ужас и дикое, волчье, восхищённое ожидание цирка. – Тебе мало было одной площади с яблоками и одной дамы с визжащей серьгой? Ты теперь решила устроить грандиозный, общегородской цирк с фонтанами из пунша, летающими горожанами и, возможно, ожившей главной площадью для всего Солемна? Уважаю. Похвальная, я бы даже сказал, титаническая, эпическая жажда самоуничтожения. Я уже прикидываю, в кого бы мне превратиться, чтобы эффектнее смотреться на фоне всеобщего, тотального безумия. Может, в огнедышащего, но очень маленького дракончика? Или в гигантского, хохочущего до слёз клоуна, парящего над толпой? Или, на худой конец, просто в очень большую, радужную хлопушку».

Но Марсела его почти не слышала. Она смотрела на рецепт, на эти простые, понятные, почти священные слова: «имбирь, корица, гвоздика, цедра апельсина, яблочный сок, мёд, звёздочка бадьяна…». Она подошла к Котлу и осторожно, как к дикому зверю, положила ладонь на его прохладную, покрытую патиной бронзу. Он отозвался не ворчанием, а тихим, глубоким, вибрирующим гулом, в котором не было прежней обиды, а лишь настороженное, но живое, заинтересованное внимание. Полки за её спиной перешёптывались уже не в страхе, а с деловым, возбуждённым ажиотажем, тихонько переставляя банки и свертки, словно готовясь к масштабной, важной работе. Даже воздух в лавке, ещё недавно спёртый от страха и отчаяния, казалось, очистился, проветрился и наполнился свежим, холодным, бодрящим ветром перемен. Ветером с моря, пахнущим имбирём, корицей и неминуемой, прекрасной, ужасной бедой.

Она могла это сделать. Она должна была это сделать.

Это был её шанс. Хрупкий, опасный, безумный, пахнущий имбирём, корицей и полной неизвестностью. Но её шанс. Возможно, единственный. И она не собиралась его упускать. Даже если он взорвётся у неё в руках, как и всё остальное. По крайней мере, это будет красивый, громкий, запоминающийся взрыв. Не тихое, бюрократическое угасание.

ГЛАВА 7. Пунш всеобщей любви и хаоса

День праздника выдался на удивление ясным и теплым. Солнце, будто решившее присоединиться к всеобщему веселью, растопило остатки утреннего тумана и залило Солемн золотистым светом, таким густым и медовым, что, казалось, его можно было черпать ложкой и намазывать на хлеб. Воздух, обычно пропитанный запахом рыбы, соли и влажных канатов, сегодня пах жареным миндалем, сахарной ватой, пряностями и дымом от готовящихся жаровен, за которыми уже с раннего утра суетились краснолицые повара. С самого утра город гудел, как растревоженный улей. С Кривого переулка доносились звуки музыки – разухабистые волынки и дробь барабанов, смех и топот тысяч ног, направляющихся к главной площади. Казалось, сам камень под ногами вибрировал в такт всеобщему ликованию, а старые стены домов, обычно хмурые и молчаливые, сегодня словно подрагивали, отражая праздничный гомон.

Марсела стояла у запертой двери, прислушиваясь к этому гулу, прислонившись лбом к прохладной, шершавой древесине. Каждый взрыв смеха, каждая нота музыки отзывались в ней острой, почти физической болью, колючим холодком под ребрами. Ей казалось, что за тонкой деревянной преградой бушует великая, незнакомая ей жизнь, в которой ей нет и не может быть места. Она мысленно представляла себе толпу – красочную, шумную, единый организм, пульсирующий радостью, счастьем, простым человеческим теплом, от которого её отделяла не только дверь, но и её собственное проклятие. А она была лишь одинокой клеткой, отторгнутой этим организмом, запертой в своем улье с ядовитым медом, который ей предстояло приготовить. И от этой мысли в горле вставал горький, соленый ком.

Внутри «Горшка Светляка» царила атмосфера, больше похожая на предстоящую казнь, чем на праздник. Воздух был неподвижен и тяжел, словно пропитан свинцовой пылью ожидания. Марсела не спала всю ночь, отчего напоминала помятый пергамент с темными кругами под глазами, которые даже самый густой пудровый корень (который она, конечно же, забыла купить) не смог бы скрыть. Рецепт от Элоиз лежал перед ней, зачитанный до дыр, с пометками, сделанными дрожащей рукой. Ингредиенты, доставленные накануне вечером, были аккуратно разложены на прилавке, образуя строгий, почти военный парад: палочки корицы, лежащие ровными линиями, как солдаты-ветераны; сушеный имбирь, похожий на сморщенных, золотистых гномов; бутоны гвоздики, торчащие острыми звёздочками; медовые соты в глиняной миске, излучающие сонное, сладкое тепло; и бочонок яблочного сидра, тихо побулькивавший в углу, будто храпящий старичок. Все просто. Безопасно. Никакой мощной магии, только тепло трав и сладость плодов. На бумаге – идеальный рецепт для поднятия настроения.

Но её терзало сомнение, грызущее и неотступное, как крыса в подвале. «Дай им немного радости», – сказала Элоиз. А что, если её радость окажется слишком сильной? Что, если её магия, её проклятый эмоциональный резонанс, снова всё испортит? Она вспоминала, как на втором курсе Академии, пытаясь сварить успокоительный чай для нервного преподавателя, она так сильно переживала за результат, что чайник вдруг заплакал горючими слезами, залив половину лаборатории, а сам профессор впал в приступ безудержного веселья, найдя это невероятно смешным. С тех пор её боялись даже чайники.

«Поздно трястись, – бубнил Тень, приняв форму темного облачка и нервно курсируя под потолком, словно муха, забывшая, как открывать окно. – Согласилась. Теперь вари. Только, умоляю, постарайся думать не о том, как всё провалится, а о чём-то приятном. О котятах. О солнечных зайчиках. О чем угодно, только не о катастрофе! Последнее, что мне нужно, – чтобы твоя паника материализовалась в виде, скажем, танцующей селедки или, того хуже, плачущего утюга».

– Я стараюсь! – всхлипнула Марсела, протирая тыльной стороной ладони вспотевший лоб, на котором уже выступили капли холодного пота. – Но котят представлять бесполезно, я начинаю думать, что у них блохи, а потом что они разносят чуму, а потом мне кажется, что они смотрят на меня осуждающе, как члены экзаменационной комиссии…

«Прекрати!» – завизжал Тень, на мгновение приняв форму истеричной летучей мыши с размахом крыльев, достаточным, чтобы напугать и самого смелого. «Видишь? Твои страхи заразительны! Я уже чувствую зуд и непреодолимое желание написать трактат о средневековой эпидемиологии! Мой эфирный состав не предназначен для таких мрачных умопостроений! Концентрируйся на хорошем!»

Котел, стоявший в центре лавки, сегодня был необычайно серьезен и сосредоточен. Казалось, он понимал всю ответственность момента. Его бронзовые бока были начищены до зеркального блеска, в котором, к несчастью, отражалось перекошенное от ужаса лицо Марселы, а ручки-змеи замерли в ожидании, словно кобры перед атакой, их крошечные глаза-самоцветы сверкали неестественным блеском. Даже полки, обычно такие общительные, притихли, лишь изредка перешептываясь скрипучим шелестом страниц далёких фолиантов.

«Начинай», – мысленно скомандовала Марсела, чувствуя, как у неё подкашиваются ноги, а сердце колотится где-то в районе горла, мешая дышать.

Она сделала глубокий вдох, пытаясь отгородиться от давящего страха, как учат в медитациях – представить его в виде чёрного шара и отодвинуть в сторону. Она вспомнила совет Элоиз – варить сердцем. Не головой, не учебниками, а тем самым тёплым, светлым местом внутри, которого у неё, казалось, почти не осталось. Закрыв глаза, она попыталась представить не абстрактный праздник, а конкретные, теплые, живые образы, выхваченные когда-то из чужой, нормальной жизни. Старую пару, которая, забыв о годах и хворях, пускается в пляс под залихватский наигрыш, их морщинистые лица озарены молодым, озорным смехом. Застенчивого парня, набирающегося смелости пригласить девушку, его уши пылают, а пальцы нервно теребят подол рубахи. Детей, облизывающих сладкую вату с такими счастливыми, липкими лицами, что на них невозможно смотреть без улыбки. Она вложила в эти образы всю свою тоску по простому человеческому счастью, по той самой общей радости, от которой была отлучена, как прокаженная. Ей самой так этого не хватало… Хотелось, чтобы хоть кто-то испытал это, даже если она сама останется за дверью.

Она так сосредоточилась, так глубоко погрузилась в эти воспоминания и фантазии, что даже не заметила, как одна из полок, проникшись её старанием, тихонько подкатилась и подставила ей под локоть банку с засахаренными фиалками для поддержания сил, а вторая, более бойкая, попыталась вытереть ей лоб тряпкой, которой неделю назад вытирали пол, пахнувшей рыбой и старой магией. Тряпка, почувствовав свою значимость, радостно захлопала краем, разбрызгивая капли пыльной воды.

Котел отозвался глухим, уверенным бульканьем, словно прочищая горло перед важной речью. Процесс пошел. Всё шло как по маслу, что само по себе было настолько нехарактерно для Марселы, что вызывало суеверный трепет. Ручки-змеи ловко, с грацией фокусников, хватали ингредиенты и бросали их внутрь, в уже подогретую воду, которая начинала тихонько петь тонким, поющимся звуком. Сначала имбирь и корица, наполнившие лавку согревающим пряным ароматом, пахнущим уютом, рождеством и домашним очагом. Потом гвоздика, щедрая горсть, за ней – яблочный сидр, вливающийся золотистой струёй с лёгким пшеничным духом, и, наконец, мёд, стекающий с ложки густыми янтарными нитями. Котел аккуратно помешивал варево широкой, плоской лопаткой-языком, издавая довольное, мелодичное позванивание, будто бы напевал старую колыбельную. Пар, поднимавшийся из его носика, был золотистым и ароматным, он вился замысловатыми кольцами, которые на мгновение складывались в улыбающиеся рожицы, прежде чем раствориться в воздухе. Даже Тень успокоился и принял форму довольного, упитанного кота, свернувшегося клубком на прилавке, мурлыкая в такт бульканью котла.

«Получается… – с почти суеверным страхом, смешанным с диким, зарождающимся восторгом, подумала Марсела. – О, боги, правда получается! И ничего не взорвалось, не заплакало, не убежало!» Она не смела пошевелиться, боясь спугнуть хрупкое равновесие, этот мираж успеха. Казалось, сама лавка затаила дыхание, наблюдая за процессом. Даже вечно ворчащие, скрипучие половицы притихли, а свитки на столе аккуратно разложились веером, чтобы не мешать и в то же время видеть всё самое интересное. Одна старая книга по гербологии даже приоткрылась на странице с изображением мирта, словно желая напомнить о финальном штрихе.

Марсела понемногу начала успокаиваться. Сердцебиение замедлилось, дыхание выровнялось. Получалось! Все шло идеально, как по волшебству, что, в общем-то, и было волшебством, но контролируемым, послушным. Никаких посторонних эмоций, только сосредоточенность и светлое предвкушение праздника, которое она теперь делила с городом, пусть и опосредованно. Она даже позволила себе маленький, почти неуловимый танец на месте, лишь слегка притоптывая ногой, от которого её левый ботинок немедленно развязался, а правый, из солидарности, попытался отправиться в самостоятельное путешествие под прилавок, по пути запутавшись в половике, который заворчал от такого бесцеремонного обращения.

Именно в этот момент безмятежности, когда казалось, что победа уже у неё в кармане (а карман, конечно же, тут же попытался вывернуться наизнанку от волнения), она решила добавить последний, венчающий штрих – веточку миртовых ягод, которые, согласно рецепту Элоиз, символизировали благословение, радость и долгую, счастливую жизнь. Она потянулась к небольшому холщовому мешочку, который старейшина оставила вместе с остальными ингредиентами, аккуратно подписанному её твёрдым почерком: «Мирт. Для благословения».

Но её пальцы, дрожащие от волнения, остаточного энтузиазма и внезапно нахлынувшей усталости, наткнулись не на тот мешочек. Рядом лежал другой, почти идентичный по размеру и фактуре, принесенный ей на днях случайным, подозрительно улыбчивым торговцем в обмен на простое, казалось бы, зелье от головной боли. В суматохе, стрессе и ночном бдении она их перепутала. Этикетка на втором мешочке, нацарапанная неровным почерком, гласила: «Для тепла души». Марсела, торопясь, прочла это как поэтичное описание мирта и, не задумываясь, развязала бечёвку.

Мешочек развязался с подозрительно готовым щелчком, и в Котел высыпалась горсть мелких, алых, почти идеально сердцевидных ягод. Они упали в золотистую жидкость не с тихим шлепком, а с каким-то сочным, многообещающим «плюхом».

Марсела ахнула, отшатнувшись, как от змеи. Это были не миртовые ягоды! Это были… она не знала, как они назывались точно, но помнила, что торговец, подмигивая, предупреждал – они обладают «особыми, согревающими сердце и пробуждающими спящие чувства свойствами». В академии бы их назвали менее романтично – сильнодействующим афродизиаком, разжигающим страсть и притупляющим чувство реальности. «Сердечные ягоды», или «ядро любви» – вот их прозвища в травниках, которые она листала когда-то из любопытства и тут же захлопнула, покраснев до корней волос.

– Нет! – вскрикнула она, пытаясь засунуть ягоды обратно в мешочек силой мысли, магическим повелением, простым отчаянным желанием, чтобы этого не произошло. Но было поздно. Гораздо позже, чем можно было представить.

Котел, почувствовав новый, мощный, эмоционально заряженный ингредиент, немедленно принялся его перерабатывать с энтузиазмом гурмана, получившего неожиданный деликатес. Бульканье стало более густым, настойчивым, почти похотливым. Золотистый, невинный пар сменился на густой, обволакивающий, розоватый туман, со сладковатым, пьянящим ароматом, в котором угадывались ноты ванили, жасмина и чего-то дико-ягодного, первобытного. От этого запаха слегка кружилась голова, щёки сами собой расплывались в дурацких улыбках без видимой причины, а в груди возникало теплое, щекотливое чувство, словно внутри порхали бабочки. Одна из ручек-змей томно обвила горлышко котла, закатила бронзовые «очи» и испустила звук, похожий на сдавленный вздох влюблённого.

«Что ты сделала?!» – завизжал Тень, сжимаясь в комок размером с грецкий орех и меняя цвет с чёрного на панически-белый. «Это же сердечные ягоды! Ядро любви! Ты только что сварила зелье для тысяч людей! Мы все умрем! Нет, хуже – нас зацелуют до смерти! Я слишком молод, циничен и эфирен для такой кончины! Представляю, как моя бестелесная сущность будет принудительно обниматься с каким-нибудь бродячим элементалем!»

Марсела в ужасе смотрела на Котел, её руки беспомошно повисли вдоль тела. Она пыталась мысленно приказать ему остановиться, выплеснуть всё, нейтрализовать, но Котел, увлеченный процессом и явно находящийся под начальным воздействием паров, лишь звонко, торжествующе прозвенел, возвещая о готовности пунша, и выпустил в воздух розовое ароматное сердечко из пара. Аромат стал таким густым, материальным, что его можно было почти потрогать, завернуть в платок и унести с собой. Он пьянил, опьянял, обещал бесконечное блаженство, всеобщее примирение и полное, тотальное отсутствие здравого смысла. Даже полки слегка закачались, издавая дребезжащий звук, похожий на вздох.

В этот самый момент, словно подстроенный злой судьбой, в дверь постучали – бодро, весело, ритмично. Это были помощники Элоиз, пришедшие забрать готовый пунш для площади. Они, ничего не подозревая, внесли огромный медный чан, сияющий, как начищенная монета.

– Божественный аромат! – воскликнул один из них, молодой парень с веснушками, с наслаждением вдыхая воздух, и его глаза сразу же стали влажными и задумчивыми. – Пахнет… счастьем! И немножко… брачным периодом у лесных нимф! Прямо сердце ёкает!

Марсела, парализованная ужасом, лишь беззвучно пошевелила губами, наблюдая, как они переливают из Котла розовато-золотистую, искрящуюся жидкость в чан. Пар поднимался от неё волшебными завитками. Один из парней, проходя мимо, по-дружески подмигнул окаменевшей Марселе: «Не грусти, красавица, праздник только начинается! С таким пуншем он станет незабываемым!» – и, перелив последнюю кружку, отпил из неё глоток. «На пробу! Ого!» – его лицо озарилось блаженной улыбкой. – «Прям… прям тепло на душе стало! И в голове тоже. И в районе сердца… Ой, а ты, Ванек, – он обернулся к напарнику, – всегда был таким симпатичным? У тебя такие… выразительные уши».

Они понесли чан прочь, весело переговариваясь и то и дело спотыкаясь, потому что смотрели не под ноги, а друг на друга с внезапно проснувшимся глубоким интересом и нежностью. Марсела стояла на пороге, не в силах пошевелиться, и смотрела, как её гибель, её позор, её конец в виде огромного медного сосуда уплывает в эпицентр праздника, на площадь, где уже собрались сотни людей. Она хотела крикнуть, остановить их, вырвать чан, но язык прилип к гортани, став безвольным куском мяса. Что она могла сказать? «Извините, я только что случайно сварила самое мощное любовное зелье в истории города, способное заставить влюбиться в первую попавшуюся тумбу, и сейчас все с ума сойдут, а вы, тот парень, скорее всего, влюбитесь в первую попавшуюся чайку, а мэр – в свою трость»?

Чан скрылся за поворотом, унося с собой гулкий перезвон и смех помощников. Марсела медленно, будто на неё взвалили непосильный груз, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, чувствуя, как подкашиваются ноги, а в ушах стоит оглушительный звон тишины. Взгляд упал на ту самую кружку, из которой отпил помощник. На дне оставалась пара глотков розоватой, мерцающей жидкости. Бездумно, в состоянии полного ступора и отрешения, Марсела подняла кружку и выпила остатки. На мгновение ей показалось, что это хоть какая-то возможность понять, что же она натворила, прочувствовать на себе, мысленно подготовиться к грядущему апокалипсису и, возможно, найти противоядие. А может, ей просто было жалко выливать такой красивый, вкусно пахнущий и, по сути, идеально сваренный (хоть и не тот) пунш. В глубине души шевельнулась крамольная мысль: «А вдруг ничего страшного? Вдруг моя магия как-то смягчила эффект?»

«Что ты делаешь?!» – просипел Тень, сползая со стола в виде жидкой, дрожащей лужицы страха. «Ты сейчас станешь частью проблемы! Причем очень влюбчивой и, судя по твоей биографии, абсолютно неразборчивой частью! Выплюнь! Немедленно!»

Пунш и правда был прекрасен на вкус. Теплый, пряный, с медовой сладостью, лёгкой яблочной кислинкой и тем самым ягодным послевкусием, что согревало изнутри, как глоток хорошего бренди. И… абсолютно безобидным в первый момент. Никаких приступов всепоглощающей любви к дверному косяку или коврику. Лишь приятная теплота, разлившаяся по жилам, лёгкое, щекочущее нервы ощущение предвкушения чего-то волшебного, и странная, нарастающая уверенность, что мир – прекрасное и доброе место, а все люди в нём – потенциальные родственные души.

«Сработало! – с безумной, ослепительной надеждой подумала она, чувствуя, как губы сами растягиваются в улыбке. – Моя магия! Она, может, нейтрализовала опасные свойства… или я недопоняла… или эти ягоды были не те…»

Мысль оборвалась, срезанная на взлёте. За дверью послышался нарастающий гул – не просто веселья, а чего-то более дикого, хаотичного, первобытного. Это был не смех, а какой-то всеобщий, гармоничный вздох восторга, прерываемый возгласами, взвизгами и звоном чего-то бьющегося. Любопытство, приправленное остатками паники и уже начавшим свою коварную, неспешную работу пуншем, который мягко затуманивал чувство самосохранения, заставило её отодвинуть засов и выглянуть на улицу, в щель между дверью и косяком.

И то, что она увидела, заставило её кровь застыть в жилах, а тепло от пунша превратиться в ледяную дрожь. Картина, открывшаяся перед ней, превосходила самые страшные её кошмары, приправленные бредом сумасшедшего художника. Праздник Летающей Рыбы превратился в Вакханалию Неразделенной и Взаимной Страсти, в гигантский, розовый, благоухающий карнавал идиотизма.

Двое почтенных седовласых старцев, обычно целыми днями обсуждавших на углу цены на сельдь и коварство погоды, теперь страстно танцевали тарантеллу посреди улицы, сбивая с ног прохожих и признаваясь друг другу в любви на языке, который, казалось, состоял исключительно из вздохов, восклицаний и цитат из плохих романтических поэм. Рыночная торговка, знаменитая на весь квартал своей скупостью и злым языком, с радостными слезами на глазах раздавала свои яблоки всем подряд, прижимая каждое к груди со словами: «Возьми, родной, оно такое же румяное, как мои мечты о тебе!» – и кидая плоды в объятия первого встречного. А первый встречный, суровый городской стражник с лицом, обычно не выражавшим ничего, кроме скуки, ловил яблоки, прижимал их к своей кольчуге, целовал в макушку и смотрел на торговку с таким обожанием, будто она была богиней плодородия, сошедшей с небес прямо в его измученное службой сердце.

Где-то вдали, у фонтана, трое молодых подмастерьев устроили поэтический поединок, декламируя друг другу столь пламенные и вычурные сонеты о любви, красоте и вечности, что от жара их слов на каменной мостовой, казалось, должны были остаться расплавленные пятна. А на самом фонтане, посвященном основателю города – суровому воину с мечом, – сидела дама почтенного возраста в чепце и с чувством, достойным оперной дивы, пела серенаду каменной статуе, время от времени пытаясь накинуть на её холодное, мшистое плечо свою кружевную шаль.

И тут, сквозь этот розовый, благоухающий хаос, её взгляд, будто наведенный неведомым магнитом, упал на фигуру в строгом сером мундире, чётко, как корабль сквозь туман, пересекавшую площадь. Инквизитор де Монфор. Он шел с своим неизменным кожаным планшетом, и его прямая, негнущаяся осанка, острый профиль и быстрая, решительная походка резко контрастировали с окружающим безумием. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь дымку от жаровен и розовый пар, паривший над площадью, обрамляли его голову нимбом, что делало его похожим на сурового, аскетичного, но невероятно привлекательного святого с обложки запретного романа, который читают тайком под одеялом.

И сердце Марселы дрогнуло. Не от страха, который должен был бы сковать её льдом. А от чего-то совсем иного, теплого, глупого, сладкого и непреодолимого, что поднялось из глубины, согретое пуншем и этой сюрреалистической картиной. Пунш, наконец, добрался до самых потаённых уголков её сознания, вытеснив панику, стыд и здравый смысл, и включил розовые очки невероятной, всепоглощающей мощности.

«Он… он же мечта всей моей жизни», – прошептала она про себя, и мир вокруг заиграл новыми, невероятно яркими, сочными красками. Звуки смеха стали музыкой, крики – признаниями в любви, а сам хаос – красивым, стихийным танцем, в котором только они двое – она и он – понимали истинную, сокровенную суть. На секунду ей показалось, что они с Габриэлем уже давно вместе, что он идёт к ней, своей непутевой, вечно попадающей в переделки, но бесконечно любимой ведьмочке, чтобы вместе посмеяться над этим смешным, милым хаосом, взять её за руку и увести отсюда, в их общий, уютный мир. Что этот планшет в его руке – не для штрафов и протоколов, а для любовных стихов, которые он тайком пишет в её честь в перерывах между борьбой с магическим беспределом. Что его вечное хмурое, сосредоточенное выражение лица – на самом деле маска, скрывающую пылкую, страстную, преданную натуру, которую он раскрывает только ей одной, в минуты, когда они одни. Картина была настолько яркой, соблазнительной, идиотской и прекрасной, что она на миг в неё поверила всем существом. Уголки её губ сами собой потянулись вверх в блаженной, ничего не понимающей, но безмерно счастливой улыбке.