Читать книгу Арифметика Тишины - - Страница 2

Глава 2: Нематериальный актив

Дача была не дачей в привычном смысле – с яблонями, шашлыками и покосившимся забором. Это была двухэтажная каменная постройка сталинской эпохи, которую мать называла «служебным домом при роддоме». Она стояла в двухстах метрах от главного корпуса «Рассвета», отделенная чахлым березняком и ржавой цепью на бетонных столбах. Когда-то здесь жил главврач. Потом – его мать.

Лев приехал на рассвете. Это было логично: минимум посторонних звуков, максимум дневного света для осмотра. Он припарковал свой серый седан на заросшей травой площадке и вышел. Воздух был холодным, влажным и невероятно тихим. Тишина здесь была другой – не искусственной, как в кабинете, а природной, выморочной. Ее нарушал только скрип его собственных шагов по мерзлому гравию и отдаленный, методичный стук дятла где-то в лесу. Стук, похожий на тиканье гигантских часов, отсчитывающих время, которого здесь уже не было.

Он вставил ключ, подаренный Анной Петровной, в тяжелую дубовую дверь. Замок щелкнул с гулким, подвальным эхом.

Внутри пахло пылью, тлением бумаги и замкнутым пространством. Лев замер на пороге, давая глазам привыкнуть к полумраку. Прямо перед ним висела массивная люстра, обернутая в желтую газету, как труп в саван. Вдоль стен – темные шкафы. На полу – сундук. Никаких личных вещей, семейных фотографий, безделушек. Склад. Архив.

Он включил фонарик на телефоне (электричества, судя по рычагу рубильника в углу, не было) и сделал первый шаг. Паркет под ногой жалобно застонал. Лев вздрогнул, затаил дыхание. Звук затих, растворившись в тишине дома.

«Методика, – сказал он себе мысленно, голосом, каким проводил брифинг для стажеров. «Сначала общий осмотр. Определение зон, затем систематизация».

Зона А: гостиная. Шкафы. Он открыл первый. На полках, аккуратно связанные в пачки, лежали медицинские журналы: «Акушерство и гинекология», «Здравоохранение». Годы с 1965 по 1991. Не книги, а инструменты. Рабочий инвентарь.

Зона Б: бывшая столовая. Здесь был сундук и несколько картонных коробок. Лев присел на корточки, откинул тяжелую крышку сундука. Белье: простыни, пододеяльники, пеленки с вылинявшими синими каемками. Качество советского ситца. Все выстирано, выглажено, сложено идеальными прямоугольниками. Мать ненавидела беспорядок. Хаос рождался в родблоке, но здесь, в ее крепости, царил стерильный порядок. Как и у него в кабинете.

Он закрыл сундук и потянулся к коробкам. Первая была полна папок с надписями: «Нормы расхода медикаментов», «Графики дежурств», «Акты списания». Вторая – тяжелая, с рентгеновскими снимками. Лев мельком глянул на негатив, где белел чей-то череп в профиль, и поставил коробку обратно. Третья была легче.

Он сдернул крышку. И снова замер.

Сверху лежала кукла. Тряпичная, самодельная, с вышитыми нитками глазами-пуговками и криво прорисованным улыбающимся ртом. Одета в крошечное платьице из той же ситцевой пеленки. Кукла была не старая, не антикварная. Она выглядела так, будто ее сделали не для игры, а для какого-то ритуала. Или для утешения, в котором отказали живые люди.

Лев взял ее. Ткань была холодной. Он положил куклу на пол и продолжил разбирать коробку.

Под ней лежали письма. Конверты без марок, с надписями: «Людмиле Федоровне Корнеевой» разными почерками. Он вскрыл первый, наугад.

«Дорогая Людмила Федоровна, пишет вам Нина Семенова, 1984 года. Вы принимали у меня двойню, мальчиков. Один, слабенький, не выжил. Спасибо вам, что не дали мне на него смотреть. Вы сказали: „Зачем тебе эта картина в голове? Помни живого“. Я вас всегда вспоминаю добрым словом…»

Лев отложил письмо. Вскрыл второе.

«…а почему вы мне не отдали мою дочь? Говорили, мертвая. А я слышала, она плакала. Верните мне мою дочь…»

Почерк был неровным, буквы прыгали. Даты не было.

Он почувствовал, как в висках начало тикать. Не громко. Как тот дятел снаружи. Тихо, но назойливо.

Третье письмо было коротким, на бланке какого-то предприятия. Официальный тон: «Заведующей роддомом «Рассвет» Корнеевой Л.Ф. По факту обращения гражданки Петровой А.И. проводится проверка. Просим предоставить журналы…» Дата: май 1981 года. Та самая.

Письмо было подшито к небольшой папочке. Лев открыл ее. Внутри – несколько листов. Заключение комиссии. Сухой бюрократический язык: «…оснований для подтверждения факта халатности не найдено… журналы велись в соответствии с инструкцией… расхождение в одной единице трактуется как описка при заполнении… дело считать закрытым».

И подпись. Размашистая, небрежная. Председатель комиссии: Сергей Владимирович Громов.

Имя било в память, как током. Сергей Владимирович Громов. Сейчас он – высокопоставленный чиновник в региональном министерстве здравоохранения. Лев видел его фамилию в отчетах, которые сам же и аудировал пару лет назад. Ухоженный, уверенный в себе карьерист, известный своими «эффективными решениями» по оптимизации больниц.

У Льва в голове щелкнуло. Не эмоция, логическая связь. Звено А (инцидент 1981 года) + Звено Б (председатель комиссии Громов) = Звено В (возможное сокрытие). Цепочка была пока гипотетической, но уже прочерчена пунктиром.

Он собрал письма обратно в коробку, куклу положил сверху, закрыл крышку.

Его первоначальная задача – оценить имущество – размылась, уступив место другой. Этот дом был не складом. Он был нематериальным активом. Активом, в котором хранилась информация. Информация, которая могла иметь стоимость. Или быть опасной.

Лев подошел к окну. За березняком виднелось серое, мрачное здание роддома «Рассвет» с выбитыми окнами. Оно стояло, словно огромный надгробный камень. Камень на чем? На месте рождения? Или на месте преступления?

Тиканье в висках усилилось. Он понял, что это не его пульс. Это был звук его собственного мышления. Запустился процесс, который он не мог остановить: аудит.

Он больше не видел просто дом, письма, куклу. Он видел документальную базу, противоречивые свидетельства, официальное заключение с признаками формальности. И главный вопрос, который теперь жег его изнутри холодным, безжалостным пламенем:

Если это была «описка», то почему мать сохранила эту папку? Почему не выбросила? Почему завещала тетрадь и этот дом именно ему, аудитору, чья работа – находить описки другого рода?

Ответ был только один: она не считала это опиской. Она считала это ошибкой в балансе. Ошибкой, которую заставили списать. Но которая так и висела в активе ее памяти. И теперь она передала этот неликвидный, токсичный актив ему.

Лев вернулся к коробке, вынул папку с заключением комиссии и письма. Куклу он оставил внутри. Он не знал, что с ней делать. Она была вне его системы координат.

Через десять минут он вышел из дома, неся в руках бесценный и бесполезный груз. Дверь за ним закрылась с тем же глухим щелчком.

На обратном пути, ведя машину по пустынному проселочному шоссе, Лев впервые за много лет не стремился к тишине. Вместо этого он мысленно повторял имена, как будто составлял смету:

Единица (безымянная, 14.05.1981).

Людмила Федоровна Корнеева (мать, заведующая, хранитель).

Сергей Владимирович Громов (председатель комиссии, чиновник).

Анна Петровна (свидетель, хранитель ключей).

Нина Семенова (роженица 1984, благодарная).

Петрова А.И. (роженица 1981, требующая).

Это был начальный список контрагентов. Сторон в сделке, о которой никто не хотел вспоминать. Сделке с одним невыгодным, потерянным активом.

А его задача, как аудитора, была проста и невыполнима: провести ревизию. Найти недостачу. Или доказать, что ее не было.

Но уже тогда, глядя в серое полотно дороги, он чувствовал: недостача была. Не в бумагах. В мире. И он, Лев Корнеев, был теперь тем, кто должен был ее обнаружить и предъявить счет.

Тишина в салоне машины стала звенящей.