Читать книгу Тигр грозового неба - - Страница 3

Москва встретила нас как обычно – густым смрадом, который особенно остро ощущался после хрустального таежного воздуха, толпами озабоченного мчащегося куда-то люда, наглой рекламы, ларьками, которые выросли, как грибы на трупе, острым запахом живущих на Трех вокзалах бомжей, жетончиками на метро, чью стоимость можно было поднимать бесконечно, быдлом в красных пиджаках и началом точечной застройки. Которая, конечно, перед появившимся позже кварталами совершенно жутких человейников выглядела милыми детскими шалостями.

Дешевые певички орали – американ бой, уеду с тобой, на каждом углу торчал ларек с бухлом и самым разнообразным товаром – я как-то купил в одном киоске бутылку водки, два лимона, аспирин и кроссовки – старухи возле Кремля торговали трехлитровыми банками окурков, зазывая покупателя «смотри, это королевские бычки, касатик», по Красной площади шастали стаи лохматых блохастых дворняг и на Васильевском спуске раскинулся палаточный городок приехавших за справедливостью шизофреников.

Они искали ее, потребляя водку в немыслимых количествах, стоя с плакатами и живя среди собственного мусора. Для Америки, в общем, это вполне обычный вид – но после вылизанной, тихой советской Москвы, заповедника лучших людей страны, грязный разгул безумцев и бандитов выглядел страшно и удивительно.

Я уехал, переступив через глянцевые потроха своего соседа – через два месяца стало только хуже.

В тайге же все было просто и замечательно – на каждом речном повороте в яме, вымытой течением, тебя ждали несколько хариусов в полтора локтя длинной, регулярно попадались на мушку нежно посвистывающие стайки рябчиков, которых можно было, наскоро соорудив костерок, за пять минут зажарить до хрустящей готовности.

Несколько утомляла величественная красота, которой вообще не было дела до ползающих по поверхности белковых тел, иногда хотелось чисто человеческих изысков – колбасы, например, огурцов или торта.

Но все было ясно и понятно – от зимовья до зимовья пятнадцать километров, дичи хватает, ягоды и рыбы – тоже. Можно брести, солнцем палимым, и думать о вечном, которое застыло вокруг.

И вот после всего этого – грязный табор обезумевшей столицы девяностых.

И, что самое печальное – моя странная привычка носится над тайгой, пикируя хулиганистой разозленной птицей на зверье, путешествуя в недалекое прошлое (до далекого прошлого я еще, видимо, на тот момент не дорос) не прекратилась, но обрела черты пестрого городского безумства.

Я хотел безобидно посмотреть, чем занимались мои друзья – но в картину пьянки врывались какие-то бандитские рожи, всасывающие через долларовую трубочку дорожку, какие-то перестрелки и кровавый след за ползущими на локтях людьми, бородатые озверелые фанатики, которых я не хотел даже видеть, попы, делящие пачки замусоленных мелких банкнот, детей лицом в пакет с клеем.

Я пытался взлететь над озером огней и горящими венами ночного города, но путался в рассекающих меня проводах и падал.

Дошло до того, что я начал боятся спать – потому что полноценных полетов, после которых я просыпался свежим и отдохнувшим, уже не было. Я взмывал, направлялся куда-то, попадал в ужас с торопливо возвращался.

Просыпался в холодном поту и засыпать уже не хотел – окружающий меня уютный мирок с собаками, ночником, алкоголем и книгами был гораздо притягательнее, чем бредовые картины, свидетелем которых я был.

Я получал знания, о которых не просил. Я потерял свободу воли, я не мог регулировать этот навязанный мне дар или подарок – значит, он мне не нужен.

От алкоголя через некоторое время пришлось отказаться, на мой бред спирт накладывал свой, и разобраться, что было на самом деле, а что подсовывает мне отравленное сознание, не было никакой возможности.

Оставался, как мне казалось, на тот момент, всего лишь один выход – обратиться к специалистам.

Ко врачам я идти категорически не хотел. Ну, представьте – появляется молодой человек со вдумчивым таким взглядом, я говорит, что летает по ночам. А проблема в том, что летает он не просто так, а по недавнему прошлому, и эти полеты заносят его в такие места, в которых он предпочел бы не бывать, и заставляют видеть такие картины, которые он видеть не хочет.

Мне представилось, как седой эскулап, поправляя заслуженные очки на красном носу, деловито осведомляется – а летаете вы, голубчик, сознанием или телом? – Сознанием, наверное, или бессознанием. А что, доктор, в теле тоже летают? – Да, голубчик, летают, сколько угодно. Если с пятого этажа, что выживают, если выше – обычно нет. Значит, вы летаете во сне. – Нет, доктор, не только. Иногда и днем отключаюсь, но обычно все-таки ночью. – Занятно, молодой человек, занятно, но помочь я вам ничем не могу. Больницы, понимаете ли, не функционируют, насильно, понимаете ли, госпитализировать мне вас не получиться, да и не с чем. Так вы говорите, что вы нормальный? – Доктор, я боюсь, что я уже сумасшедший. – Да-да, голубчик, да-да, вот и я про то же – вы совершенно здоров. А летают многие, многие летают, лошади то же летают, вдохновенно, знаете ли, иначе бы разбились мгновенно… – А собака бывает кусачей только от жизни собачьей. Спасибо за консультацию, док – Не за что, голубчик, с вас десять миллионов. Оплатите в кассе.

Примерно так бы и закончился мой визит ко врачу. Хотя, конечно, взял бы он за такую оригинальную консультацию больше, чем обычно.

Оставались, так сказать, коллеги, которые могли меня не только понять, а и проконсультировать.

Вообще в девяностые хорошо жилось трем прослойкам – проституткам, магам и спекулянтам всех уровней. Это были обширные поля, на которых мог пастись любой желающий, тогда как самая обильная кормушка – эстрада – была закрыта для широкого доступа. Хотя еще не полностью. То есть к молодому исполнителю можно было вполне подойти после концерта и предложить стихи, он их, не сильно вчитываясь – не его это дело – отдавал композитору и вдруг рождался шлягер.

Но самые демократичные были маги. Для проституток требовался пол и некоторая смазливость, для коммерсов начальный капитал и всегда был опасность получить раскаленный утюг на спину или гранату под днище машины. А вот магом мог стать абсолютно любой – и всегда находились дураки, желающие отдать собственные накопления за хоть какое-то подобие чуда.

С экранов магии заряжали воду и рассасывали бородавки – правда, поговаривали, что не некоторых бедолаг, слишком фанатично прилипших к экранам, рассасывались и первичные половые признаки.

Укладывали на пол стадионы мановением руки, заставляли петь стеснительные и танцевать толстых. Продавали волчье влагалище на удачу, щепки от кола, на котором кончил свою веселую жизнь граф Дракула, а уж обереги от настоящих тибетских монахов, тундровых шаманов и потомственных магов изготавливались инвалидными артелями в промышленных количествах.

Гадалки, ясновидящие, прорицатели, маги черные, белые, серые и крапчатые торговали вразвес, вразнос и на вынос удачей, венцом безбрачия, заговорами на богатство, приворотами, гаданьем на картах, кофейной гуще, хрустальном черепе (полтора миллиона в любом эзотерическом магазинчике) и биоэнергетических рамках (проволока в трубочке, всего лишь миллион).

Особо продвинутые и самые черные из черных могли свести в могилу и отогнать, как наглых голубей, удачу.

Один страшный маг спокойно убивал конкурентов силой своей мысли, брал за это деньги, а когда заказчик удивлялся, что убитый аккуратно ходит на работу, объяснял, что это не убитый, а его монада, так надо, чтобы отвести подозрения. То есть тупая энергетическая оболочка, а самого объекта уже нет, он уже покрывается корочкой в самом жарком уголке ада. Не желаете ли вслед за ним, проверить, так сказать? А монада – что монада, это всего лишь копия, кукла, проще говоря.

Со всех сторон на бедного обывателя смотрели горящие сатанинским огнем глаза, пускали молнии хрустальные шары, трещали колоды карт таро, биоэнерготерапевты водили руками и накачивали бедолаг энергией, как насос камеру велосипеда, заодно откачивая грешные бумажки из кошельков.

Вспомнили советского официального шизофреника Иванова в трусах и белых волосах, и вроде бы начали торговать запасами воды с его омовения – но не выдержали конкуренции и остались со своими прорубями, косноязычными текстами больного человека и добровольными пожертвованиями. На которые, впрочем, главари этой секты вполне припеваючи жили.

Слепая старуха продолжала вещать, особо наглые аферисты обещали воскресить детей, погибших при террористическом акте – деньги, нажитые на горе, тоже не пахнут.

Мне не нужны были аферисты, мне нужны были настоящие маги, или колдуны, или черти в ступе – главное, чтобы могли объяснить, что со мной происходит.

Кстати, появилась гнусная мыслишка – если я могу видеть то, что было, с мельчайшими правдивыми подробностями, о которых знать могут лишь участники событий, то, может быть, есть возможность как-то на этом зарабатывать?

Потому что деньги в новой стране, все еще населенной старыми людьми – единственная достойная цель, мерило жизни, точнее качества жизни, потому что сама жизнь независимо от ее значимости в социуме, стоит не так уж дорого, некоторая вообще не дороже бутылки водки.

В идеале хотелось бы поправить психику, которая буквально шаталась под ненужным мне грузом.

Правда, сначала я пошел по более традиционному пути и посетил церквушку на высоком берегу пруда – заодно вздохнув о развалинах кинотеатра на его берегу, который сначала приватизировали, потом отобрали, потом отобравшего взорвали, потом здание подожгли, потом там жили бомжи и собаки, теперь страшные черные развалины в грудах битого стекла – бывшие витрины – обнесли забором и поставили охрану, вечно пьяных стариканов в будке с коротким топчаном, чайником и переносным телевизором.

Православная церковь, отделенная от государства, еще не набрала своей последующей мощи – но трёхсотлетний храм стоял крепко.

Я прошелся по пахнущему сладким ладаном полумраку, поставил свечки перед иконами, знакомыми с детства, опять вздохнул о разрухе под древними сводами – на подоконниках лежали пустые оклады и стояли бутылки с колой, у стены дремал дурной пахнущий нищий, а старуха, торгующая свечами, недружелюбно буравила меня запавшими глазками.

Тем не менее служба шла, батюшка нараспев читал богослужебные тексты, хор был слышен и без микрофона – и я себя ощущал как будто дома, вернувшимся после долгой разлуки.

Я слышал о бесноватых, боящихся храмов, и после таежных приключений опасался чего-то подобного – но ничего не произошло. Встал в конце небольшой очереди, поцеловал, как и все, икону, не сильно задумываясь, что происходит, получил крестовой мазок на лоб и вышел.

Не задымился, не обжегся, не свалился в корчах, не завыл дурниной, не заговорил на чужих языках – разве что понадеялся, что возобновится жизнь нормального человека.

И, в общем, на какое-то время мне удалось забыть и про полеты, и про путешествия в недавнее, недоброй памяти прошлое – потому что ничего хорошего в прошлом я не видел, хотя, казалось бы, все должно было быть наоборот.

Я успокоился настолько, что перестал думать про помощь паразитирующих на тяге людей к потустороннему аферистов и устроился на работу.

О, какая это была работа!!! Вот не перестану возносить осанну охране девяностых. Ибо тогда это было спасением для всех, кого проклятые воротилы с бульдожьей хваткой выбрасывали на обочину жизни. В охране сидели учителя, профессора, высококвалифицированные рабочие, артисты и музыканты. Один раз мне пришлось охранять какую-то стройку с командиром атомного подводного крейсера – в общем, мы пили с ним сутки, поминая уничтоженную страну, потом разъезжались по домам.

Причем представители творческих профессий могли не умереть с голоду и заниматься тем, для чего и были созданы – режим сутки-трое вполне это позволял.

Нас встретили возле больницы на Новогиреевской улице, раздали пятнистую форму, пачкающие черным дубинки, высокие ботинки, береты, которые все тут же дружно выкинули. Расписали график, отвели в подвал – там охране выдали комнатушку с двумя топчанами и телефоном – и работа пошла.

Телефон иногда звонил и милые девичьи голоса звали нас на этажи – полюбоваться на такое диво. То есть – пододвинуть мебель или помочь отвезти каталку с неподъемным трупом в морг.

Мы не отказывались – интернет еще толком не придумали, телевизора в подвале не было, и скука разъедала душу.

Потом стало повеселее – широкий проезд для транспорта, в советское время всегда открытый, перегородили воротами, которые мы с умным видом открывали. Стоит командир атомной подводной лодки и жмет красную кнопочку, и благодарит судьбу за такой подарок.

Но возле ворот был домик с окнами, мимо шел поток людей и шумели березы вполне приличного по размеру больничного парка.

В общем, днем мы занимались тяжелым квалифицированным, непосильным, прямо скажем, трудом, а по ночам ходили на этажи, где у сговорчивых сестричек всегда был спирт и горячие объятья.

Днем охрана гуляла по территории, вечером пекла картошку в золе – березы больничного парка переговаривались с Измайловским лесом через шоссе, пылал огонь, густели сумерки, на газетах бесплатных объявлений лежала снедь, собранная на работу матерями и женами, теперь – общая закуска.

Зажигались огни в окнах старого, сталинского корпуса, медперсонал заканчивал с процедурами и разводил спирт, всякий знал, на какой этаж к кому пойдет, даже пятидесятилетние старики находили себе – кто усатую врачиху, кто санитарку чуть выше локтя ростом, кто стопятидесятикиллограмовую фельдшерицу приемного покоя.

Все было прекрасно, но главное – во время пьяных рабочих ночей было не до снов и видений, в отсыпной день тоже, два оставшихся дня организм приходил в себя перед следующими сутками на тяжелой работе.

И я вздохнул свободно – кажется, таежный морок меня отпустил. Похоже, я нормальный человек и счастлив этим. Может быть, мне даже удастся получить высшее образование и найти хорошую работу – чем леший не шутит.

Горизонты расчищались от мистических туч. Я ехал на службу в прекрасном настроении, улыбнулся знакомой санитарке, которая сидел через два сиденья и тоже улыбнулась мне. Отчего бы и не улыбнуться – хорошенький кудрявенький охранник, быстро бежит по свободному шоссе троллейбус, ждет родная больница, в которой она проработала четверть века, с двадцати лет, где она знает всех – от директора и главврача до лифтера- сектанта.

Ее больница – второй дом с огромной, сложной, настоящей семьей.

Я посмотрел на Римму и вздрогнул – ее накрыла тень, как будто черная газовая легкая ткань, и одновременно кольнула мысль, что Римма сегодня умрет.

Ей было чуть за сорок, худая, похожая на настороженную птицу с быстрыми глазами. Она много курила, не отказывалась от стопочки, но знала меру – вот и все, что я о ней знал.

Я выругался про себя на себя последними словами – но поздно ночью лично отвез Римму в морг и сдернул простынь с нагого тела. И вздрогнул – голова была закинута, как всегда при агонии, рот открыт и круглые глаза смотрели прямо на меня.

Она упала в коридоре, и весь вечер и половину ночи родная больница гоняла ее с этажа на этаж, от врача к врачу, и я не знаю, почему никто не захотел ей помочь.

На этой смерти спокойный период моей жизни закончился.

Я не мог спать. Не мог пить. Мне хотелось взмыть над городом, но я боялся, что небо, рассеченное проводами, рассечет и меня.

На работе было проще – коллектив, как никак, вечная болтовня, подначки, смех не давали уйти в себя и обратить внимания на ленты чужих жизней.

Более того, все эти ленты – по-другому нельзя назвать вереницы картин, пестрой чередой следующих одна за другой – относились, в основном, к не самым лучшим событиям. Драки, пьянство, бесконечный однообразный разврат – я и не думал, что азартно совокупляются все со всеми, совершенно не обращая внимания на кольца на пальцах – а то и кое-что похуже.

Стараясь избавиться от этого нехорошего бреда, я все меньше времени проводил дома – благо, всегда при мне была большая черная собака – в основном бродил по двум расположенным относительно недалеко паркам.

Мне казалось – а может, так оно и было – что деревья вытягивают весь человеческий шлак своей мощью, растворяют его, обменивая на покой и чувство защищенности.

Парки еще были похожи на лес и почти не просматривались, сырые тропинки расходились среди кустов и крапивы, выводя обычно на утоптанную полянку с костровым ожогом посередине, иногда даже не сильно замусоренную. Про шашлычные места и гаревые дорожки тогда даже помыслить не могли. Иной раз приходилось натыкаться и на наркоманов, шатающихся, как тростник на ветру и столь же сильных, и на шумных пьяниц, которые могли набить морду просто ради веселья, на странных волосатых просветленных личностей, которые с блаженными улыбками делали какие-то странные пассы руками и всем телом.

Иной раз – куда деться – среди травы мелькала трудолюбиво прыгающая задница и приглушенно раздавались характерные стоны. Всюду жизнь, как говориться.

На все эти вещи я смотрел спокойно – веселые пьяницы затихали от одного взгляда Мальты, волосатые были безобидны, а парочки сами всех боялись.

Потом я заметил, что относительный покой мне приносит не опьянение – а лишь усталость. И стал накручивать круги, иной раз переходя на бег. А потом и вовсе побежал, с удовольствием отдыхая потом – полноценным, здоровым сном, надо сказать. Собака моя накачала мышцы от пробежек и стала совсем страшной.

Она прекрасно знала все наши обычный маршруты – это раз, и вообще, отогнать от меня Мальту было просто невозможно – это два. Мы с ней понимали друг друга даже не по взгляду, по мысли и настроению. Я не даже не смотрел на нее, зная, что где-то рядом, выше колена, движется черная холка и бугрятся мышцы плеча, иного и быть не могло.

Поэтому слегка обалдел, когда Мальта, вместо того чтобы идти домой, свернула к боковой тропке и встала возле нее. Стояла, смотрела, помахивая хвостом, не реагируя на команды и окрик. Как будто я не к ней обращался. Даже за ошейник взять себя не позволила – отскочила и пошла по тропинке, изредка оглядываясь, чтобы убедиться – я не отстал и иду за ней.

Такое поведение было настолько невероятным, что я оставил попытки ее подозвать и покорно пошел следом, уже чувствуя, что ничем хорошим это не кончиться.

Мальта вышла на обычную шашлычную поляну и преспокойно улеглась – как будто и не было бунта. Стучала хвостом по земле и жмурилась, когда я ее гладил и спрашивал – ну что, сука ты старая, как прикажешь тебя понимать? К жмуру привела? И где он, твой жмур?

Полянка была чистой, если не брать в расчет пробки, стаканы, бутылки и прочие признаки цивилизованного отдыха.

У меня отлегло от сердца, а чтобы еще больше полегчало на душе, я встал, простите, отлить.

И в самом разгаре процесса, простите, боковым зрением заметил что-то странное – в сторонке, под раскидистым дубом мужик делал то же самое. Я хохотнул – извини, брат, не заметил тебя, да ничего страшного, наверное.

Мужик молчал. Я повернулся. Похолодел. Подошел. Он висел на тонком шнурке, носки ботинок лишь на сантиметр не доставали до земли, из кармашка идеально отутюженного костюма торчал уголок бумажки.

Идеально выбрит, аккуратно подстрижен, качественно и дорого одет. К комлю дуба сиротливо привалилась кожаная папка для документов.

Что ж ты, старая – сказал я собаке – для чего ты меня сюда привела? Не могла стороной пройти? Собака молчала, и на повешенного даже взгляда не бросила, возможно, не отличая его от дуба.

Я вышел из парка, где возле железнодорожных путей за глухим забором существовало загадочное заведение с беснующейся собакой, щелкающей ощеренной пастью под воротами, звонил, стучал, заставил сторожа вызвать кого надо. Он сначала не поверил, пошел поглядеть – издалека увидел тело в костюме и побежал к себе.

Приехавшие врачи были почему-то неестественно вежливы со мной – хотя, по правде сказать, при Мальте все были крайне вежливы. А вот первый же ДПСник от одного взгляда на повешенного схватился за голову и едва не сел на землю. Второй просто побледнел, а на мой недоуменный взгляд пояснил – начальник нашего отделения. Достал листок из нагрудного кармана, на котором аккуратным почерком было написано обычное – нет сил жить, никого не ищите и не вините, прошу меня простить. Прощаем – сказал мент, складывая записку и суя ее обратно в кармашек. Потом приехали эксперты, меня оттеснили, взяв телефон – да мне и не хотелось больше там присутствовать. Мне было муторно, и я подозревал, что даже усталость не поможет заснуть.

Так оно и получилось. Но хуже всего то, что повешенный никак не хотел меня отпускать. И я видел не только его, я видел, как растревоженным ульем гудит все отделение, как ДПСники, в то время не сильно отличавшиеся от бандитов и порой в подлости и жестокости могущих их перещеголять, собирались кучками и говорили лишь об одном – сам ли ушел их начальник или ему помогли.

Кто-то старательно перепрятывал документы, кто-то на всякий случай спускал их в «водоворот клозета». Практически у каждого было рыло в пуху, и все старательно этот пух счищали.

Теоретически, я бы мог распутать этот клубок до последнего кончика, выяснить, кто, чего, кому, куда, что послужило причиной столько радикального поступка, сколько было причин, кто постарался, что заставило. Но если честно – не хотел. Прогулки в прошлое, которые начались в тайге, отличались от городских прогулок как небо и земля. Там все было, скажем так, пусть, а события, происходившие лет сто- двести назад, как-то стирались при наблюдении и отличались от того, что произошло вчера или несколько часов назад. Но в любом случае, я мог выделить какую-то одну историю и спокойно ее рассмотреть.

В городе же на меня валился перепутанный клубок, десятки лиц и событий одновременно, картинки накладывались друг на друга, мешали и путали.

Я видел глаза полковника, которые шагал в сторону от камня, на которой балансировал, в то же время под ним возилась очередная парочка и рядом качались пьяные. Видел и себя, кучерявого ботаника со страшной огромной черной псиной, и все, что происходило потом – но опять же, с какими-то бредовыми накладками.

В общем, ничего хорошего в городе не выходило – возможно, и выйти не могло.

Светился в темноте экран громоздкого, как телевизор, зато цветного монитора, шумно гудел вентилятор процессора. За окном завывали тормозящие на поворотах составы в депо, скалой высилась заглядывающая мне в окна многоэтажка, бежала куда-то, повизгивая, во сне собака.

Я пытался как-то осознать произошедшее, понимая, что избавиться от своего чертового дара вряд ли получиться, но в таком виде толку от него тоже немного.

Надо каким-то образом научиться отделять, как говориться, зерна от плевел. Тем более что прятаться, хоть на работе, хоть за усталостью с каждым разом становиться все сложнее и сложнее.

И – как я подозревал – относиться к людям по-прежнему я тоже уже не смогу.

Своего друга, с которым шатались по тайге, я знал с раннего детства и нежно, очень нежно к нему относился. Но, услышав, как он рассуждает о моей никчемности, мнение слегка изменил. Не сильно, на отношение это не повлияло, но все-таки, как прежде общаться уже не получалось.

С остальными было то же самое – мы видим парадный фаса, неприглядные задворки же остаются в тени.

В принципе, я был не против гулять в прошлое, особенно в редкие и дорогие лично мне моменту – но если бы мог сам выбирать маршрут. Подозреваю, что я бы подсел на это времяпровождение, как на алкоголь или наркотики, и, вполне возможно, предпочел бы уходить оттуда – но что-то (или кто-то) подсовывал мне такие события, про которые я бы искренне предпочел не знать. И не было никакой возможности отличить правду от бреда.

Что было делать? Я в свободное время мотался по Москве, оставив собаку дрыхнуть дома до вечерней прогулки. На ежедневные длительные пробежки у меня просто не хватало сил, а любое понижение нагрузки отзывалось буквально взрывом каких-то непонятных чужих лент, видео-картинок.

Я наматывал километры по Бульварному кольцу, проходил мимо древней площади, которую практически полностью занимало здание электромеханического техникума и где позже, после всех злоключений сниму для работы тихий домик.

И постепенно стали выявляться некоторые закономерности – чем древнее было место, тем ярче и одновременно путаней были мои видения. Иной раз они были действительно ужасающими – так, мне долго вспоминалась женщина, зарытая в землю по плечи. Она визжала и рычала, щелкала зубами, пытаясь отогнать дворняг укусами – но псы в итоге ее загрызли и объели. За всем этим наблюдал любопытствующий люд в армяках и кафтанах, в заломленных шапках, лаптях и мягких сапогах. Рядом высилось здание Аптекарского приказа с гулкими прохладными коридорами, запахом сушеных трав, старого дерева и сладкого ладана.

Потом, не сильно напрягаясь, я увидел, как эта же женщина бьет ножом лохматого мужика в мятой рубахе, мечется, потом тащит на двор – темный московский двор с заборами и сараями – и валит тело вниз головой в отхожее место.

Приятно зрелище? Не сильно. Тем более что закопали ее на углу у нынешнего Исторического музея, а мужа она зарезала прямо рядом с Славяно-Греко-Латинской академией, еще помнящей худого Ломоносова с грязными ногами. Кхм, простите.

Меня толкала пестрая толпа туристов – иначе в какие бы глубины меня утянуло, даже подумать страшно.

Я бродил по городу, смотрел на обшарпанные фасады доживающих второй, а то и третий свой век домишек и знал, что стоит мне хоть чуть-чуть расслабиться, как увижу то, что видеть не хочу. Я бы, например, понаблюдал за Лениным, или Сталиным, или Буниным, который пьет с Шаляпиным – но мне демонстрируют дворняг, объедающих лицо преступнице.

Я шел по Никольской к Лубянке, попадал в темную лавчонку под Китайгородской стеной, смотрел, как худой старик внимательно, с лупой в медной оправе изучает икону и вдруг, подняв голову, смотрит внимательно прямо мне в глаза и крестит. Я крещусь в ответ – и оба мы никак не это не реагируем, старик продолжает свое занятие, я направляюсь, покружив над лошадиными спинами извозчиков у фонтана, в дом Шипова.

И приходил в себя – именно на месте этого дома, в сквере перед Политехническим музеем.

В общем, прогулки не спасали, а превращались в путешествия по прошлому – и радовало меня лишь то, что я не мог пока управлять местом, но почти научился управлять направлением. В Шиповский дом я давно хотел попасть, и вот, пожалуйста.

Но прошлое было не таким безоблачным, каким оно видится потомкам – и мне приходилось в этом убеждаться слишком часто.

Настолько часто, что, говорю же, меня подобный расклад стал порядком напрягать.

Где балы? Лакеи? Красавицы, юнкера? Позднее катанье? Где белая кобыла с вороной челкой и карими глазами? Вальсы Шуберта? Хруст французской булки где, я вас спрашиваю?

Вместо шуршащей бальными юбками романтики я видел только обглоданные собаками костяки, мутные пятна красных фонарей в осеннем промозглом тумане, шумные кабаки и каскады взметнувшейся воды от сброшенного с набережной тела.

В общем, все шло не так, все не так.

Поскольку мои видения и ночные полеты – как я по ним соскучился, если бы вы знали – не относились к бесовщине, как я выяснил, посетив церковь, то вряд ли батюшка смог бы мне помочь.

Оставалось направиться к его антагонистам – хотя среди них большинство было законченными подлецами и аферистами, я надеялся, что, может быть, в виде крайнего исключения, возможно, что и попадется кто-нибудь похожий на меня.

Или хотя бы знающий человек, способный объяснить, что со мной происходит.

И – грешен – я купил у ближайшей газетчицы с сумкой на колесиках и раскладным столом, заваленном различными изданиями прекрасное издание «Из рук – в ноги».

Издание было замечательно тем, что в нем публиковались исключительно бесплатные объявления. Через тридцать лет его вытеснит с рынка интернет, а рекламные монстры, заявляющие себя как доски бесплатных объявлений, одурев от прибыли, начнут, подонки, рвать рубли за каждый чих – то есть ты должен заплатить за размещение на бесплатной доске, потом платить за продвижение. Твари капиталистические, одно слово. На заре же все было честно – у человека в руках газета, он выбирает то, что ему нужно. Никаких подъемов, никакой подлой торгашеской лжи.

В целом газета состояла из трех частей – несколько страниц, посвященных проституткам. Несколько – магии. Все остальное – купля-продажа и различные услуги.

Газета была безумно популярна, весь бизнес девяностых – если только не совсем уж отмороженный – крутился вокруг нее. Мир твоему праху, честный двигатель честной деятельности.

Я бегло пробежался глазами по различным предложениям – от рекламы грибов, которые можно вырастить на кухне, до изготовления пеноблоков; полюбовался полетом фантазии живописцев, обслуживающих проституток – какие точеные профили светились на объявлениях, какие рекламные слоганы звенели в них!! «Наши девушки помогут забыть обо всем!» «Мечты на Пражской» «Куколки на выбор!». Ну и подкупающее своей прямотой – интимные услуги. Орал, классика, анал, час, два часа, ночь.

Гусары за любовь деньги не берут – пробормотал я, шурша страницами. А вот и то, что мне надо. Весь цвет российской магии. Госпожа Фекла, Ночной мрак и Сумеречный зрак, Мистическая говорящая ворона сдернет завесу тайны с прошлого и откроет бестрепетной рукой покровы с будущего.

Я, имеющий некое отношение к литературе, просто-напросто наслаждался слогом, техникой и манерой подачи.

Маги изощрялись, рекламирую свои услуги, не хуже поэтов. Снятие венца безбрачия, заговор на получение прибыли – обычное дело. Приворот, отворот, от ворот разворот и новый поворот (вот) были шаблонными предложениями, за который и деньги-то, по моему дилетантскому взгляду, брать было стыдно.

Мадам Феклу я отверг сразу. Над предложениями Верховного Мага всего сущего, Магистра Пяти Орденов Восьмидесяти Лож (лож пирожное взад, кому говорю) – стоило подумать и присмотреться.

Галактические Светила Колдовства, а также Верховные Иерархи Сущего, Сибирские Шаманы, Повелители Тонких Материй и Толстых задов (заговор на похудение), Властители Денежных Потоков, Филиппинские Хилеры и целый выводок учеников Джуны – предлагали себя не хуже проституток на соседней странице.