Читать книгу Сквозь время. Семейная сага - Группа авторов - Страница 4

Степь в эти годы уже не кочевала как прежде: вместо перекочёвок – маленькие сёла с низкими саманными домами, крытыми глиной и камышом. Днём над селом витала пыль, которую ветер гнал с дороги, а по вечерам тишину нарушал лай собак и редкие крики петухов. Между домами текли весенние ручьи, и вся жизнь крутилась вокруг колхозной работы и хлеба. Хотя слово «колхоз» ещё только входило в жизнь, люди уже привыкали к мысли: теперь всё общее, теперь всё «по-новому». Но в быту всё оставалось прежним: тёмные избы, запах кизяка, жаренных баурсаков и свежеиспечённого хлеба, длинные вечера при коптилке.

В этом селе Енбек, в семье Айгожи и его жены Шамшии, родился ребёнок. Мальчика назвали Әбубәкір. Его появление совпало с тяжёлым временем, когда младенческая смертность была высокой. Каждое рождение воспринималось как дар судьбы. Люди приходили поздравлять молодую мать, принося кто яйцо, кто щепоть сахара – редкую сладость в доме. «Да будет крепким, как камень», – говорили старики.

Айғожа был человеком работящим и уважаемым. Он мог возделывать землю, умел рассчитывать силы семьи на зиму, знал толк в постройке домов и хлевов. Соседи нередко шли к нему за советом. Его считали надёжным, спокойным, умеющим хранить слово. Но судьба распорядилась иначе. Весной 1927 года, когда Аубакиру едва исполнилось три года, Айгожа заболел. Недуг стремительно одолел его. Врачей в округе не было, народные целители разводили руками. Через несколько дней Айгожи не стало.

Аубакир потом смутно помнил тот день. В памяти остались обрывки: тёмный угол дома, белые платки женщин, запах горячего воска и тихие рыдания матери. Он чувствовал растерянность взрослых, слышал, как мужчины шептались о том, что семья осталась без кормильца. Люди входили и выходили, женщины причитали, старики что-то бормотали. А он, маленький, не понимал, куда исчез отец и почему мать больше не улыбается.

С того дня Шамшия осталась вдовой. Молодая, с маленьким сыном на руках, она взвалила на себя всю тяжесть жизни. Утром она шла в поле вместе с другими женщинами – кто с мотыгой, кто с охапкой саженцев. Вечером возвращалась в пустой дом и прижимала к себе ребёнка. Иногда, сидя у очага, она говорила тихо, словно самой себе:

– Теперь мы одни, балам… Теперь всё только на Аллаха да на наши силы.

Соседи жалели Шамшию. Иногда помогали – приносили горсть муки, крошку масла, когда сами жили впроголодь. Но каждый шаг давался трудно. Голодные годы ещё не ушли из памяти. Люди помнили рассказы о том, как семьи погибали целиком, как дети искали корешки в степи. Эти истории шептали у костров, чтобы не слышали чужие уши: говорить громко о прошлом боялись.

Аубакир рос рядом с матерью, наблюдая и запоминая. Он рано понял больше, чем говорили взрослые. Когда в доме заканчивалась еда, он видел тревогу в глазах матери. Когда соседи обсуждали новые порядки, он слышал в их голосах осторожность и страх. Слово «раскулачивание» звучало чужим, страшным, хотя он ещё не понимал, что оно значит. Но детство тем и отличается, что даже среди бедности ребёнок умеет находить радость. Для него счастьем было бегать босиком по тёплой земле, ловить кузнечиков, катить обруч по пыльной улице. Радостью было слушать, как по вечерам женщины поют протяжные песни – грустные, но такие красивые.

Иногда мать брала его с собой в поле. Он не умел работать, но гордился, когда мог собрать пучок травы или поднести матери кувшин с водой. Он чувствовал себя защитником, хоть ему было всего пять лет. В такие минуты Шамшия смотрела на него и думала: «Растёт мужчина. Пусть будет крепким».

Осенью жизнь в селе становилась особенно тяжёлой. Ветер свистел в щелях саманных стен, холод пробирал до костей. Женщины латали тёплые халаты, набивали подушки соломой. Шамшия топила печь кизяком, и запах дыма въедался в одежду. Аубакир сидел рядом с очагом, рисовал палочкой по глиняному полу и слушал рассказы матери. Она вспоминала своего мужа Айгожу, рассказывала сыну о его доброте и силе. Эти рассказы стали для мальчика единственной памятью об отце.

Время шло. Аубакир рос, и вместе с ним росла тягость жизни. Но именно в эти годы в его сердце зарождалась твёрдость – та, что помогла ему выдержать все испытания будущего.

1934 год. Аубакиру исполнилось десять лет. Он уже был высоким для своего возраста мальчиком, серьёзным, молчаливым, словно взрослый. За эти годы он привык помогать матери, носить воду, присматривать за хозяйством. Но именно тогда в его жизнь вошли новые перемены.

В селе всё чаще говорили о том, что молодой женщине тяжело одной растить ребёнка. Вдова не должна долго оставаться одна, так считали и старики, и родня. И вот однажды Шамшия вышла замуж за Смагула – троюродного брата покойного Айгожи. Свадьба была тихой, без особого веселья: не то время, не те годы. Но для Аубакира это стало переломным моментом. Теперь в доме появился мужчина, а мать вновь надела праздничный платок.

Многие шептались, что Шамшия могла выбрать другого, но её сердце подсказало именно Смагула. В его лице, в особом выражении глаз, было что-то, что напоминало ей Айгожу. Те же внимательные, глубокие глаза, тот же мягкий взгляд, которым когда-то смотрел на неё её муж. Иногда, когда Смагул говорил или улыбался, в его чертах проступала удивительная схожесть с Айгожой. Шамшия не признавалась в этом вслух, но внутри у неё рождалось чувство, что судьба дала ей возможность вернуть частицу того счастья, которое было так рано отнято. Аубакир замечал, как мать задерживала на Смагуле взгляд чуть дольше обычного, словно боялась потерять эту иллюзию.

Смагул был человеком трудолюбивым и степенным. Он вставал раньше всех, разводил огонь в печи, первым шёл в поле. Он не был ласков с Аубакиром, обращался с ним строго, как с уже взрослым, но никогда не поднимал руку. Для мальчика это было новым испытанием: в доме появился человек, с которым приходилось делить внимание матери и место в семье. Смагул редко разговаривал с приёмным сыном, но в те редкие минуты, когда он хвалил за растопленную печь или за принесённую воду, сердце мальчика радовалось. Ему очень не хватало одобрения.

Шамшия оживала рядом с Смагулом. Её лицо снова наливалось краской, в голосе звучала песня. Она снова верила, что жизнь ещё может наладиться. Для Аубакира это было главным: видеть улыбку на лице матери, которая столько лет ходила в чёрном платке вдовы.

В 1937 году, в их семье родился Ызымгали. Дом наполнился детским плачем, а вместе с ним и новым смыслом. Аубакир с удивлением смотрел, как крохотный комочек оживляет весь дом. Он был старшим братом – и это давало чувство ответственности. Он учился у счетовода в колхозе и уже помогал вести книги, но домой возвращался быстро: хотелось увидеть, как брат крепко сжимает его палец. Иногда он брал колыбель и тихонько качал, пока мать готовила еду.

Через несколько лет, в 1941 году, когда в селе уже говорили о большой войне, родился Дуйсен. К тому времени жизнь становилась всё тяжелее: колхоз требовал всё больше труда, продукты уходили на план. Но Шамшия не унывала, и даже в самые трудные дни находила силы улыбнуться детям.

После рождения Дуйсена здоровье Шамшии пошатнулось. Сначала она просто уставала быстрее, жаловалась на боли в груди и головокружение. Родные думали – пройдёт, силы восстановятся. Но с каждым месяцем становилось заметно: она слабеет, часто садится отдохнуть даже после небольшой работы. Аубакир, хоть и был ещё подростком, всё видел и тревожно следил за матерью. Ему казалось, что её глаза всё чаще становятся тусклыми, словно гаснет огонёк, который раньше поддерживал всю семью.

Дуйсен с самого рождения был болезненным, слабеньким ребёнком. Его маленькое тельце часто сотрясал кашель, он быстро уставал и много спал. Шамшия не отходила от колыбели, ночами проверяла дыхание младенца, согревала его тёплой тряпицей, шептала молитвы. Каждое утро начиналось для неё с тревоги: откроет ли сын глаза, улыбнётся ли? Аубакир, стоя в дверях, наблюдал, как мать склоняется над братом, и чувствовал: это её борьба за жизнь маленького, хрупкого существа.

Шамшия старалась не показывать боль. Она продолжала работать, ухаживала за малышами, пела колыбельные. Лишь ночью, когда все засыпали, её кашель сдержанно разрывал тишину. Тогда Аубакир, делая вид, что спит, крепко сжимал кулаки, чтобы не заплакать. Он знал: мать борется изо всех сил.

После смерти Смагула здоровье Шамшии ещё больше подкосилось. Вскоре её состояние ухудшилось настолько, что её забрали в больницу. Там врачи поставили диагноз: туберкулёз лёгких, болезнь, которая в те годы уносила тысячи жизней. Врачи могли лишь облегчить страдания. Шамшия долго не верила в этот приговор, пыталась держаться ради детей, но болезнь медленно и неотвратимо отнимала силы.

Односельчане поддерживали её как могли: приносили муку, помогали по хозяйству. Но все понимали: молодой женщине одной будет тяжело поднять троих детей. Тогда было принято решение – младших мальчиков, Ызымгали и Дуйсена, забрал к себе родной брат Смагула, Ыскак. Так они получили новый дом, заботу и кров.

В тот вечер, когда братьев должны были увезти, Аубакир долго сидел рядом с ними. Ызымгали, уже понимая, что их разлучают, тихо плакал и прижимался к старшему брату. Дуйсен, слабенький, сонный, тянул к нему ручки. Аубакир гладил их волосы, шептал: «Не бойтесь, мы всё равно будем вместе, вы всегда мои братья». Он пытался запомнить каждый взгляд, каждое движение, каждый вздох. В груди жгло такое чувство, будто вырывают часть его самого. Когда утром увели малышей, Аубакир стоял неподвижно у открытых настежь дверей, пока их силуэты не растворились на пыльной дороге.

Шамшия плакала в больничной палате, а Аубакир, сжав зубы, пытался не показать боли. Ему сказали: «Ты уже взрослый, справишься сам». Эти слова мальчик запомнил на всю жизнь. Но никто не подумал о том, что он сам ещё ребёнок. Никто не предложил забрать его к себе, никто не поинтересовался, как он будет жить один. Все заботились о младших, а он остался предоставлен самому себе. Это чувство заброшенности, ненужности навсегда поселилось в его душе.

Он не заплакал при всех, только ночью, накрывшись одеялом, глушил всхлипы в подушку. Утром снова был серьёзным, молчаливым, сжатым внутри. Он почувствовал, что остался один, и отныне может надеяться только на себя.

Это было начало его закалки. Он видел, как мать, не сдаваясь, продолжала бороться с болезнью и думать о детях. Он понимал, что братья растут в другом доме, но где-то глубоко внутри сохранял с ними невидимую связь. Иногда ему казалось, что они тоже смотрят в ночное небо и думают о нём.