Читать книгу Бывший муж – вор и предатель - Группа авторов - Страница 2

Семь лет назад я была совсем другой.

Семь лет назад я носила короткие юбки, красила губы ярко-красной помадой и могла процитировать наизусть половину пьес Чехова. Семь лет назад я была Лизой Петровой, студенткой четвертого курса театрального института, и весь мир лежал у моих ног.

А еще семь лет назад я встретила Бориса.

Это случилось на межфакультетской вечеринке. Актерский и сценарный факультеты традиционно не очень ладили друг с другом – мы считали сценаристов занудами-теоретиками, они нас легкомысленными позерами. Но тогда, в декабре, кто-то из организаторов решил нас помирить.

Я стояла у окна в актовом зале, держа в руке пластиковый стаканчик с газировкой, и рассказывала подружкам какую-то историю, сейчас уже не помню какую. Помню только, что смеялась громко и заразительно, запрокинув голову. Волосы у меня тогда были длинные, до пояса, и они развевались при каждом движении.

– Извините, а кто это так смеется?

Я обернулась. Передо мной стоял высокий худощавый парень в очках, с серьезным лицом и немного взъерошенными волосами, в простой белой рубашке и джинсах – никаких попыток произвести впечатление, никакого актёрского шика.

– Я, а что? – ответила я, кокетливо наклонив голову. – А вы кто?

– Борис Гладков, – представился он, протягивая руку. – Сценарный факультет, четвертый курс.

– Ах, сценарист! – я театрально всплеснула руками. – Значит, вы из тех, кто пишет нам, простым актерам, что говорить?

Он не улыбнулся. Вместо этого ещё внимательнее посмотрел на меня и сказал:

– Я из тех, кто создает миры. А актеры их населяют.

Это прозвучало так серьезно, так… значительно. Мои подружки захихикали, но я почему-то не смеялась. В его голосе была такая уверенность, такая вера в свои слова, что мне стало интересно.

– И какие же миры вы создаете, господин Гладков?

– Настоящие, – ответил он просто. – Такие, в которые хочется верить.

Мы проговорили до утра.

Борис рассказывал мне о кино, о том, как важно правильно выстроить драматургию, как каждая сцена должна двигать историю вперед. Он говорил о персонажах, как о живых людях, у каждого из которых есть своя мотивация, своя боль, своя правда. Я слушала, завороженная. Никто никогда не говорил со мной о творчестве так серьезно.

– А вы? – спросил он под утро, когда мы сидели в круглосуточном кафе возле института. – О чем мечтаете?

– О большой сцене, – ответила я без раздумий. – О ролях, меняющих людей. О том, чтобы зрители плакали и смеялись вместе со мной.

– Значит, вы тоже хотите создавать миры, – сказал он задумчиво. – Только изнутри.

Это было начало.

Мы встречались каждый день. Боря приходил на наши занятия по актерскому мастерству, я на его лекции по драматургии. Мы обсуждали фильмы, спектакли, книги. Он учил меня анализировать текст, я учила его чувствовать эмоции.

– Ты моя Муза, – сказал он однажды, когда мы гуляли по весеннему парку. – Без тебя я не могу писать.

И это была правда. Его курсовые работы стали лучше, преподаватели хвалили. А я… я светилась от счастья. Быть Музой! Быть источником вдохновения для талантливого человека! Разве это не прекрасно?

Мы поженились через месяц после выпуска. Небольшая скромная свадьба: мои родители, его мама, несколько друзей. Борис устроился на телевидение младшим сценаристом, я получила роль в небольшом театре на окраине.

Первые шесть месяцев были сказкой. Мы снимали крошечную однушку, ели макароны с сосисками и были абсолютно счастливы. Борис писал по ночам, я готовилась к спектаклям. Мы обсуждали каждую его сцену, каждую мою реплику.

– Когда-нибудь я напишу роль специально для тебя, – обещал он, целуя меня перед сном. – Такую, что весь мир узнает твое имя.

А потом случилась Соня.

Я заметила задержку через полгода после свадьбы. Тест показал две полоски, и я сидела в ванной, глядя на них и не зная, радоваться или плакать. Мы не хотели детей так рано. У нас были планы, мечты, карьера…

– Это прекрасно, – сказал Борис, когда я ему рассказала. Но в его голосе я услышала нотку растерянности. – Конечно, прекрасно.

Беременность оказалась тяжелой. Токсикоз, постоянная усталость. Я пропускала репетиции, не могла сконцентрироваться на ролях. В театре начали намекать, что, может быть, мне стоит взять отпуск.

– Возьми, – согласился Борис. – Все равно с ребенком на работу не пойдешь.

И я взяла отпуск…

Соня родилась зимой, крошечная и беспомощная. Я смотрела на нее и понимала, что никого и никогда не любила так сильно. Но одновременно чувствовала, как что-то во мне замерзает. Что-то важное, что делало меня собой.

Первые три года после рождения Сони я искренне верила, что мы счастливы.

Да, я больше не ходила в театр. Да, мои дни состояли из кормлений, прогулок, детского плача и бесконечной стирки. Но разве это не счастье – держать на руках своего ребенка? Разве не об этом мечтает каждая женщина?

Борис Гладков тем временем стремительно поднимался по карьерной лестнице. Его заметили, его оценили. Сначала он писал эпизоды для популярного сериала, потом ему доверили целый сюжетный блок, а через два года после рождения Сони он уже работал над полнометражным фильмом.

– Представляешь, Лиз, – говорил он, возвращаясь домой с очередной важной встречи, – режиссер сказал, что у меня настоящий талант к драматургии. Что мои диалоги живые, настоящие.

Я радовалась его успехам. Искренне радовалась. Пока укачивала Соню, я мысленно репетировала речь, которую произнесу, когда Боя получит свою первую премию. Я буду стоять рядом с ним на красной дорожке в красивом платье, и все будут знать: я жена талантливого сценариста Бориса Гладкова.

Но постепенно что-то начало меняться.

– Ты сегодня так и не переоделась, – заметил он как-то вечером, когда я встречала его в домашнем халате.

– А зачем? – удивилась я. – Я никуда не выходила. Соня была капризная, я весь день с ней возилась.

– Но я же прихожу домой, – сказал он тихо. – Хочется видеть красавицу-жену, а не…

Он не договорил, но я поняла. Не замученную домохозяйку в застиранном халате.

На следующий день я, чувствуя внутреннее сопротивление, всё же встретила его в джинсах и красивой блузке, с накрашенными губами.

– Вот так лучше, – одобрительно кивнул муж, целуя меня в щеку.

Но через неделю я снова ходила в халате. Потому что Соня срыгивала на все мои красивые вещи, потому что не было времени на макияж, потому что просто не было сил.

Когда Соне исполнилось полтора года, мы переехали в трехкомнатную квартиру. Борис к тому времени уже неплохо зарабатывал, и мы взяли ипотеку.

– Теперь у Сони будет своя комната, – радовался он, обнимая меня на пороге новой квартиры. – А у нас с тобой будет место для романтики.

Но романтики почему-то не случилось. Соня плохо спала на новом месте, я была постоянно на нервах, а Борис все чаще задерживался на работе.

– У нас сейчас аврал, – объяснял он. – Режиссер требует переписать половину сценария. Но это важный проект, Лиз. Он может стать моим прорывом!

Я кивала и понимающе улыбалась. Разве я могла не понять? Карьера – это важно. Особенно для мужчины.

А потом случился Мишка, Соне тогда было два с половиной года. Мы не планировали второго ребенка так скоро, но что теперь?

– Это прекрасно, – сказал Борис, когда я ему сообщила. Но энтузиазма в его голосе было намного меньше, чем в первый раз. – Правда, прекрасно.

– Ты не рад? – спросила я.

– Конечно, рад. Просто… знаешь, у меня сейчас очень важный период в карьере. Я не смогу так часто помогать тебе, как с Соней.

Он не помогал мне и с Соней. Во всяком случае, по ночам. “У меня завтра важная встреча”, “Мне нужно выспаться перед презентацией”, “Ты же лучше умеешь ее успокаивать” – отговорок всегда находилось достаточно.

Но я не обижалась. Ну, почти не обижалась. Ведь я же мать. Это моя роль, мое предназначение.

Мишка родился здоровым и спокойным малышом, но двое детей – это совсем другая история, чем один. Теперь я окончательно перестала быть женой и стала просто функцией: кормить, мыть, укладывать, читать сказки, вытирать носы, целовать ушибленные коленки.

– Ты ещё сильнее изменилась, – сказал Борис, когда Мишке было месяца четыре.

Мы сидели на кухне поздно вечером, дети спали. Я кормила грудью и одновременно пыталась доесть остывший ужин.

– В каком смысле?

– Ты только о детях думаешь. Только о них говоришь. Помнишь, раньше мы обсуждали фильмы, книги, мои проекты?

– Ну так давай обсуждать, – предложила я. – Расскажи, что у тебя нового на работе?

Борис оживился и начал рассказывать про очередной сценарий, про сложности с драматургией, про капризного режиссера. Я слушала, кивала, пыталась задавать умные вопросы. Но в какой-то момент Мишка начал беспокойно ворочаться, и я переключилась на него.

– Видишь? – грустно сказал Борис. – Ты меня даже не слушаешь.

– Слушаю! Просто ребенок…

– Ребенок, ребенок. У тебя в голове только дети.

А что должно быть в голове у матери двоих малышей? Квантовая физика?

Но я этого не сказала. Вместо этого извинилась и пообещала быть внимательнее.

Постепенно наши разговоры становились все короче и формальнее.

– Как дела? – спрашивал он, приходя с работы.

– Нормально. Соня сегодня выучила новое слово. Мишка перевернулся на животик.

– Хорошо, – отвечал он и уходил в кабинет “поработать”.

Раньше у нас не было кабинета. Раньше мы работали вместе, за одним столом, обсуждая каждую фразу, каждую идею. Теперь у Бориса был отдельный кабинет с надписью “Не беспокоить” на двери.

– Мне нужна тишина для творчества, – объяснял он. – Ты же понимаешь.

Я понимала. Я всегда понимала.

К тому времени, когда Мишке исполнился год, мы стали как соседи по квартире. Вежливые, корректные, но чужие. Борис жил своей жизнью: работой, проектами, встречами с коллегами. Я жила своей: детьми, домом, бесконечным бытом.

– А помнишь, как мы мечтали путешествовать? – спросила я как-то вечером.

– Мечтали, – согласился он, не отрываясь от ноутбука. – Но сейчас у нас дети. Куда с ними путешествовать?

– Можно же оставить их с моей мамой на выходные. Съездить хотя бы в Питер.

– Лиз, у меня дедлайн. Давай обсудим это позже?

Позже мы не обсуждали ничего.

Где-то в это время я стала замечать, что Борис смотрит на меня как-то странно. Изучающее. Словно пытается понять, кто эта женщина в его доме и что случилось с той девушкой, на которой он женился?

– Ты больше не смеешься, – сказал он однажды.

Я задумалась. Действительно, когда я в последний раз смеялась? Не улыбалась детям, не хихикала над их выходками, а именно смеялась – громко, от души, запрокинув голову?

– Мне не очень весело, – честно призналась я.

– Почему?

Как объяснить? Как рассказать, что я чувствую себя невидимкой в собственном доме? Что мне не хватает разговоров, прикосновений, просто внимания? Что я устала быть только мамой и хочу иногда быть просто Лизой?

– Устаю, наверное, – сказала я.

– Может, найдем тебе помощницу? Няню на несколько часов в день?

– На что?

Это был больной вопрос. Борис хорошо зарабатывал, но ипотека, детские расходы, жизнь в Москве съедали всё. На няню денег не было.

– Ну, тогда потерпи, – сказал он. – Дети подрастут, станет легче.

Потерпи. Как будто моя жизнь – это временные трудности, которые нужно просто пережить. А ведь годы идут…

Тем временем, пока я увядала, Борис Гладков расцветал. Его карьера шла в гору, его приглашали на разные по масштабности проекты, о нем писали в профильных изданиях. Он покупал дорогие рубашки, записался в спортзал, начал следить за собой.

– Имидж важен в нашей профессии, – объяснял он, разглядывая себя в зеркале.

А я все больше превращалась в серую мышь. Волосы в пучке, старые джинсы, отсутствие макияжа. Зачем краситься, если никто не смотрит?

Но самое страшное было не это. Самое страшное – я привыкла. Привыкла быть невидимой, неинтересной, ненужной. Привыкла к тому, что мои мысли, мои чувства, мои желания не важны.

И когда сегодня утром Борис сказал, что я перестала быть его Музой, я даже не удивилась.

Я давно уже перестала быть собой.