Читать книгу Алые небеса. Книга 1 - Группа авторов - Страница 3

Когда девица Хон наблюдала за ним, ее лицо выглядело грустным, если вообще выражало хоть какие-то эмоции. Задремавшего сидя на морозе мужчину кто-то считал пьяницей, а кто-то – сумасшедшим; одни называли его пачкуном, лишь некоторые – художником. И только она называла его отцом.

Лежавшие перед ним кисти, краски, бумага и чернильный камень давно не приносили никакой пользы. Хоть сейчас и самое прибыльное время для художников, отцу не поступало никаких заказов; а если таковые и были, он не мог выполнить их своими трясущимися от постоянного пьянства руками. Поэтому бумага часто мялась или рвалась, кисти ломались, чернильные камни и емкости для красок разбивались. Он стал таким много лет тому назад, но его место всегда оставалось за ним: мужчина продолжал сидеть здесь с инструментами для рисования пьяным, спящим или вовсе без сознания; в любую погоду, как будто его сюда приводил инстинкт. В детстве Хон часто сидела рядом, но отец уже тогда был не в себе. Поэтому девочка не видела ни нормальных работ, вышедших из-под его руки, ни его самого в здравом уме. Никогда.

Когда она родилась, отец, вероятно, тоже был пьян или потерян. Может, именно поэтому он дал ей такое убогое имя. Хон не нравилось, когда ее называли по имени, которое дал отец, поэтому она старалась нигде о нем не рассказывать. Пусть лучше зовут прозвищем, которое придумала мама, – Светлячок.

– А ты Чхоёна нарисовать сможешь? – обратился прохожий к задремавшему отцу.

Тот открыл глаза и, не раздумывая долго, кивнул. Девушка, сама того не заметив, сделала шаг к нему.

– Руки же замерзли, как он будет рисовать?..

И тут же молча остановилась. Замерзли руки или нет – результат всегда будет один.

Она рассеянно посмотрела на отца. Судя по тому, как его шатало даже в сидячем положении, он был мертвецки пьян – чего, впрочем, и следовало ожидать.

– У тебя нет готовых рисунков? – спросил покупатель, взглянув на заходящее солнце.

Девица Хон знала, что отец не услышал вопрос. Также понимала, что тот живет одной необходимостью что-нибудь рисовать. Поэтому ответа не последовало: он лишь молча начал растирать тушь по бумаге.

– Эй! Если начнешь рисовать только сейчас, мы тут до рассвета просидим! – Голос заказчика стал раздраженным, но и в этот раз художник ничего не ответил.

Хон все не сводила глаз с отца. Папина рука дрожала так сильно, что это было заметно издалека, – ему больше никак не давалось рисование. Кисть, которую он держал, пропитывалась чернилами и переносила их на бумагу в виде кривых линий – не нужно было смотреть на сам рисунок, чтобы представить, как они выглядят.

Покупатель выругался, плюнул в сторону художника и ушел. Не худший вариант развития событий, хорошо, что в этот раз хотя бы не пнули. Отец так и продолжал рисовать, даже не заметив, что заказчика больше нет поблизости. Он просто писал картину, а за его необычайно счастливым лицом наблюдала дочь, чей взгляд не выражал ничего, кроме грусти.

Мужчина удовлетворенно отложил кисть. Он поднял голову, чтобы найти заказчика, но вокруг было пусто. Хон закусила губу.

– Ты зря потратил бумагу, глупый.

Она уже собиралась отвернуться, как перед отцом вдруг возникла пожилая дама со сгорбленной спиной. Одежда старушки выдавала в ней нищую; впрочем, она все же выглядела получше, чем сама Хон.

– Я возьму этот рисунок.

Мужчина протянул ей дрожащую ладонь:

– Деньги вперед.

– У меня их нет! Лучше просто отдай. Когда-нибудь я отплачу тебе иначе… но не деньгами.

– Не деньгами? – Скорее всего, он подумал о выпивке.

Так рисунок оказался у старушки. Она держала лист обеими руками и смотрела на картинку.

– Ох, как хороша! Найду ей место…

Затем она аккуратно сложила бумагу, прижала ее к груди и ушла.

Такие слова в адрес рисунка отца разожгли в девушке любопытство, поэтому Хон немедленно последовала за покупательницей. Но как бы она ни торопилась, расстояние между ней и сгорбленной старушкой без трости все никак не уменьшалось. Невероятно.

– Бабушка! Бабушка, подождите! Мне нужно вам кое-что сказать!

Пришлось окликнуть ее несколько раз, прежде чем она остановилась, и лишь тогда девушке удалось подойти достаточно близко.

– Можно мне посмотреть на рисунок, который вы только что взяли?

– С чего это? Отобрать хочешь, что ли?

– Я не стану его отбирать, просто посмотрю. Совсем недолго!..

– Честно? – Старушка с недоверием посмотрела на Хон и протянула лист.

В момент, когда она разворачивала бумагу, ей подумалось, что, возможно, на этот раз все сложилось иначе… но нет. Это был не более чем испорченный рисунок, созданный затуманенным разумом и трясущейся рукой. Всего лишь очередные беспорядочные каракули.

Пожилая дама, встревожившись, выхватила у нее полотно.

– Сказала же, что отплачу! Если я пообещала вернуть должок, значит, обязательно верну.

Она вновь сложила бумагу и, крепко держа ее в руках, взглянула на закатное небо. Лицо старушки исказилось.

– Тьфу ты! Не могу поверить, что тебе так скоро потребуется моя помощь. Как же это хлопотно…

– Простите, вы о чем?..

– Забери, – она неохотно протянула рисунок, – я передумала. Даже не стану утруждаться.

Девица Хон замахала обеими руками и попятилась.

– Нет-нет, это ваше! Зачем оно мне? Извините, что побеспокоила…

Низко поклонившись, она развернулась и убежала прочь. Старушка, смотревшая ей вслед, пробормотала:

– И зачем только просила показать?.. Сама же только что рисовала…

Растрепанная голова девицы Хон, заглядывавшей внутрь дома, мелькала из-за неплотно сплетенного забора. Стараясь не привлекать к себе лишнего внимания, она обошла вокруг здания, а затем открыла калитку и прошмыгнула в нее. Мелкими перебежками девушка оказалась у чанов с соевым соусом и присела, гадая, не прислал ли наставник кого-нибудь за ней. Если ее сейчас поймают, некоторое время будет сложно выходить на улицу, когда захочется.

– Она уже должна была выйти… Надеюсь, мама сейчас не с группой художников?

В этот момент дверь кухни распахнулась. Там стояла мать девицы Хон, Ким Доксим. В это время она обычно выносила воду к чанам с соусом. Она делала то же самое и по утрам, но с одной лишь разницей – молилась чуть дольше.

– Мама!

Ким сразу узнала голос дочери, но сперва все-таки поставила принесенную чашу с водой, сложила руки в молитвенном жесте и поклонилась Небесам. И только после этого сказала:

– Боже, что это? Фу! Ну и запах!

– Как ты? У тебя все в порядке?

– А у тебя, видимо, нет? Чем это ты так занята в последнее время?

– Кто тебе рассказал?..

– Господин наставник приходил дважды за этот месяц. Говорил, что у тебя много дел и поэтому ты вряд ли сможешь прийти. Еще извинился и так глубоко вздохнул, что мне даже стало его жаль.

Хон рассмеялась. Ей представилось, как учитель старался не проболтаться матери, что ее дочь ушла в Тигриное ущелье горы Инвансан.

– Еще он принес бумагу и что-то для рисования. Просил передать твоему папе.

Отец не мог заработать денег даже со всеми этими инструментами. Тем не менее мать и Вонхо все равно о нем заботились. Почему это делала мама, было вполне очевидно: пока дома есть кисти и краски, он будет возвращаться. Даже если отец был в припадке или пьяный вдрызг, он всегда приходил за инструментами; поэтому на деньги, которые Ким зарабатывала шитьем и ткачеством, она всегда покупала что-нибудь для рисования, несмотря на то что сама жила впроголодь. Но зачем это нужно Чхве Вонхо, было неясно. Возможно, чтобы сделать очередную запись для Хон в долговой книге.

– Он все равно заставит меня за них заплатить.

– Ну, по крайней мере, он до сих пор зовет твоего отца художником.

– Да, но это все еще мой долг… Кстати, сегодня солнцестояние, у тебя ведь есть рисунок Чхоёна?

– Конечно! Вот. Как всегда, папа нарисовал.

Это была скорее мешанина из чернил и красок, чем картина-оберег, но для Доксим это не имело никакого значения, ведь все, чего коснулась кисть ее мужа, – все еще лучшая картина на свете. Хон посмотрела на миску, которую принесла мать: вода в ней прозрачная, но к рассвету она полностью застынет. И потом мама снова заменит ее. Всегда так делала. Ничего не меняется.

Несмотря на наступившую темноту, Ким заметила, что дочь чем-то обеспокоена. Поэтому она перевела тему:

– О чем в последнее время богов просишь?

– Ни о чем.

Как усердно бы она ни молилась, в этом не было никакого толку. Если семь божеств[8] действительно так могущественны, ее отцу уже давно вернулся бы рассудок. По крайней мере, на это все еще надеется мать.

– Может, мне помолиться за тебя? «Эй, там, на небесах, пришлите-ка моей дочурке мужа! Ну пожалуйста!»

Девушка фыркнула. Никто не захотел бы взять в жены дочь безумца.

– Мужчина, посланный с небес, явно не может быть простым человеком, так какой толк о нем молиться? С таким же успехом можно попросить, чтобы тебе сверху спустили канат[9].

– Посмотри-ка, как мы разговариваем! Это ты так просишь меня найти тебе дружка?

– Я пошла.

– Ты давно не заходила, так поешь хотя бы! Сегодня день солнцестояния, я приготовила кашу из красной фасоли[10].

– Если поем, то вряд ли успею вернуться до комендантского часа…

– Так переночуй дома!

– Дел полно. Я заскочила, только чтобы с тобой увидеться.

– Тогда подожди! Я сейчас, быстренько…

– Да я занята!

Доксим, следя, чтобы дочь никуда не ушла, убежала на кухню и вернулась с миской каши, помешивая ее ложкой.

– Она остыла, поэтому я залила ее горячей водой. Просто выпей, каша теплая. Мама не сможет уснуть, если не увидит, что ты все съела.

Каша была густой, но из-за воды довольно легко глоталась. Хон так забегалась, поэтому до сих пор и не осознавала, что желудок у нее совсем пустой. Разом выпив всю кашу, она вытерла рот рукой и протянула миску обратно.

– Еще в уголке губ осталось, – сказала мать, забирая тарелку. – Хотя… у тебя такое грязное лицо, что уже и не важно… В глаза не бросается.

– Вот и славно.

– Славно-то славно, а женихи на тебя как смотреть будут? Не знаю, чем ты таким занимаешься, но хотя бы помойся. Такая грязнуля, просто ужас!

– Ага… Я пойду.

Но вдруг она остановилась и хриплым голосом добавила:

– Одевай папу потеплее! Холодно, не успеешь оглянуться, как до смерти замерзнешь.

Ким слегка улыбнулась:

– Ты к нему заходила? Передавала привет?

– Нет, конеч…

Девица Хон увидела вдалеке трех мужчин и застыла. Было слишком темно, чтобы она могла различить их силуэты, но, вероятно, это был кто-то из «Пэк Ю».

– Ты чего, Светлячок?..

– Тс-с! Все, ухожу. Но если художники спросят – скажи им, что ты меня не видела! Хорошо?

– Почему? Зачем мне им врать?.. – как и дочь, прошептала Доксим.

Девушка только шикнула, изо всех сил нахмурившись и приложив палец к губам. Затем она пригнулась и перемахнула через забор.

– Ты снова разбила какую-нибудь дорогущую побрякушку? Или опять вляпалась в неприятности?

Ее тихий голос Хон уже не слышала. Все, что осталось после нее, – упавшая ограда.

– Это же она! Это девица Хон!

Мимо Ким Доксим прошмыгнули три мужчины.

– Здравствуйте, тетушка! До свидания, тетушка! – За этот короткий миг они не забыли поздороваться.

– Боже мой, сколько же вы все натерпелись… Мне так жаль!..

Когда вместо них на месте остался лишь сломанный забор, женщина посмотрела всем вслед и сказала:

– Видимо, в этот раз она доставила немало хлопот… Точно! Пора бы картину вывесить…

В отличие от быстрых шагов Мансу, идущего впереди, красная трость Ха Рама весьма неторопливо постукивала по земле. Ночь уже началась, и, хотя сейчас преследовали именно его, а не парнишку рядом, слепота значительно замедляла походку юноши.

Сегодня зимнее солнцестояние – самая длинная ночь в году, поэтому сумерки наступили так быстро. Если колокол пока не прозвонил, это не значит, что день еще не подошел к концу. Люди придумали часы, подражая природе, поэтому небо рассказывает о времени более точно.

Однако кое-что пошло не по плану. Носильщики паланкина сегодня были другие, и время отдыха у них тоже отличалось. К тому же в какой-то момент им пришлось сменить место назначения. Изначально планировалось дойти почти до дворца, но носильщики жаловались, что им будет трудно добраться домой до звона колокола, поэтому пришлось остановиться на полпути. Проблему можно было решить, предложив им больше денег, но к тому моменту никто об этом не догадался. Ха был расстроен, что в такой день не все идет как задумано, ведь день зимнего солнцестояния считается точкой отсчета нового года. Поэтому, чтобы прожить весь следующий год без происшествий, ему нужно было вернуться во дворец до того, как прозвонит колокол.

– Мансу, возьми-ка трость.

Парень обернулся. Ему никогда такого не приказывали, потому что Рам всегда собственноручно прощупывал путь, но после недолгой паузы он понял смысл фразы и взялся за нижний конец трости. Поправив взваленный на спину мешок, Мансу снова двинулся вперед. Теперь они шли чуть быстрее, чем раньше. С каждым выдохом из ртов обоих вырывался белый пар.

– Теперь направо, господин. А-а-а!

Один за другим по округе разнеслись крики трех человек. Первым был Мансу: он упал, потому что столкнулся с грязным бродягой, который внезапно выскочил из-за угла. Второй крик издал сам бродяга. Последним закричал Ха Рам. Хотя он сам ни в кого не врезался, его сильно шатнуло из-за трости, которую до последнего крепко держал Мансу.

Рам тоже упал. Пока его тело не коснулось земли, глаза мужчины на короткий миг сменились обычными карими, а затем покраснели обратно. Все произошло молниеносно.

Первым из троих смог подняться бродяга. Если быть точнее, не бродяга, а девица Хон. Впрочем, она была даже грязнее.

– Вы в порядке? Нигде не ушиблись?

– Надо быть осторожней, когда носишься туда-сюда! – сердито ответил Мансу, стряхнув руку, которая пыталась помочь ему подняться.

– Простите! Я очень торопилась…

Услышав голос незнакомой женщины, Рам попытался встать, но в этот момент цвет его глаз снова сменился и тут же опять стал красным. Юноша сел и схватился за голову.

В потемках Хон приняла его за старика: она заметила только затылок, скрюченное тело и красную трость на земле. Девушка протянула руку к его спине:

– Дедушка, вы не сильно ударились?..

Глаза Рама, прикрытые пальцами, снова ненадолго изменились: и в этот раз они оставались карими чуть дольше, чем раньше. В момент, когда ее ладонь практически коснулась мужчины, Мансу испуганно закричал:

– Эй! Куда суешь свои грязные лапы?! Руки прочь, попрошайка!

Когда парень вскочил, мешок слетел с его спины и все содержимое выпало на землю. Это была одежда, которую мать чиновника сшила вручную. Пока Мансу в панике подбирал вещи, к нему подошла девица Хон:

– Я помогу!

– А ну иди отсюда! Убирайся!

– Ну хорошо, я пойду… Уже ухожу! А вам – счастливого пути.

В последних словах чувствовался намек на недовольство, а еще – желание действительно поскорее отсюда убраться, поэтому она в одно мгновение исчезла в темноте. Для девушки Хон довольно быстро бегала.

– Господин, вы в порядке? Тут мешок развязался… Пожалуйста, подождите минутку.

Увидев, что Рам кивнул, Мансу вернулся к тому, чем был занят. Если он продолжит медлить, придет жуткий-жуткий стражник и заберет их к себе.

Рука чиновника Ха, прикрывавшая лицо, опустилась. Закрыв глаза, он медленно поднял голову. Белый пар, до сих пор исходивший изо рта, теперь будто втянулся обратно, мгновенно исчез и больше не появлялся. Юноша поднялся на ноги, оставив посох лежать на земле. Его веки приподнялись, показав обычные карие глаза, а с губ вдруг сорвался чей-то чужой голос:

– Покинуть дворец в ночь зимнего солнцестояния… Ты совершил ошибку, Ха Рам.

– Что? Что вы сказали? Я не расслышал. Господин, прошу, ну подождите немного! Мешок развязался…

Мансу тяжело дышал, сосредоточенно собирая вещи. Он чувствовал, что Рам уже встает на ноги, и торопился еще сильнее.

– Все, готово!..

Когда парень поднялся, чтобы крепко затянуть мешок, он увидел лишь удаляющийся затылок, и – бац! – вся старательно собранная одежда вновь оказалась на земле. Чиновник со всех ног бежал в ту же сторону, где ранее исчезла бродяга.

Мансу еще долго стоял, словно завороженный. Он стал помощником при дворце в восемь и вот уже почти пять лет служил Раму глазами. За все это время Мансу почти не отходил от юноши ни на шаг, но никогда прежде не видел, чтобы тот так проворно за кем-то мчался – Ха Рам совершенно слеп, разве он может бегать? Но сейчас он не просто бежал, как обычные зрячие мужчины, – он бежал еще быстрее.

– Нет, нет… Мне все померещилось. Этого ведь не может быть, правда?

Дрожащими руками Мансу подхватил мешок и трость. Сейчас он пройдет немного дальше, и где-то в темноте будет стоять растерянный господин Ха. Он ведь не мог уйти далеко, да? Скоро они пересекутся…

С надеждой в сердце парень рванул вслед за беглецом, но его нигде не было видно. Увидев шляпу хозяина, лежавшую на земле, Мансу остановился. Из его глаз хлынули горькие слезы – от страха. Не найдя в себе больше сил держаться на дрожащих ногах, он обмяк перед этой шляпой, неспособный сдвинуться с места. Мансу отчаянно молился: пусть кто-нибудь пройдет мимо и случайно наткнется на него, или пусть скорее наступит комендантский час и его найдет стражник, или…

Нельзя упустить эту ночь! Все в этом мире работает по одному принципу: когда ты смотришь, все вокруг затихает, но стоит лишь отвести взгляд – и цветы расцветают, луна пробивается сквозь облака, а воробей залетает в гнездо. Этот же принцип, вероятно, действует и с тигром. Когда Хон следила за ним целый месяц, его не было, но теперь она ненадолго покинула гору Инвансан – зверь точно должен выйти. Разве ночь зимнего солнцестояния не называют «тигриной свадьбой»? Именно на эту ночь у таких сильных животных, как тигры, приходится брачный период. Этот факт указывал скорее на то, что все остальные ночи для такого слишком коротки – но не для девицы Хон. Для нее это значило только одно: настало время снова подняться на гору. Тем более в этот день в деревне проходят празднования; хотя бы ради них Хон придется добраться до подножья горы Инвансан до того, как прозвенит колокол. Возможно, в конечном счете она окажется на столе для тигриного пиршества, но об этом было решено подумать чуть позднее.

– Эй! Пачкунья!

Девица Хон рефлекторно остановилась и повернулась туда, откуда раздался голос: услышав слово «пачкунья», она не могла поступить иначе. На обочине безлюдной дороги у небольшого костра сидела старушка – та, что совсем недавно забрала у ее отца рисунок Чхоёна.

– Вы меня звали?

Пожилая женщина кивнула и помахала рукой, подзывая ближе.

– Извините, бабушка, но я сейчас очень спешу!..

– Погрейся и пойдешь.

– Спасибо, мне не холодно!

– Холодно. Ты наверняка сильно замерзла…

Старушка едва успела сказать это, как по всему телу Хон пробежала дрожь. Неужели она так забегалась, что не заметила, как похолодало? Казалось, что вся кровь в ее теле вдруг взяла и застыла. Даже в глухом лесу, где Хон когда-то поджидала тигра, было не так холодно. Она никогда не ощущала ничего подобного. Секунда – и она уже сидела у костра.

– Ч-что ж, тогда я все-таки посижу немного.

Девушка протянула руки к костру. Будто она только этого и дожидалась, старушка крепко сжала ее ладонь. Взгляд пожилой женщины скользнул ей за плечо, а потом вернулся к огню. Там, где еще совсем недавно стояла Хон, теперь находился Ха Рам. Он сделал несколько шагов назад, темно-карие глаза метались по сторонам, но, казалось, совершенно не видели ни костра, ни двоих, гревшихся у его огня. Юноша еще недолго озирался по сторонам, а затем двинулся дальше.

Отпустив руку, старушка произнесла:

– Вот я и заплатила за картину.

– Что?..

– Я сохранила тебе жизнь. Это хорошая плата за рисунок!

Она имеет в виду, что не дала Хон замерзнуть до смерти? Решив, что старушка пытается блефовать, девушка засмеялась:

– Зачем вы платите мне? Вы ведь должны тому, у кого купили картину!

– Чего? Так ты ж мне ее и нарисовала!

– Чхоёна вам нарисовала не я, а мой отец, – немного поколебавшись, призналась девица Хон. Может, старуха умом тронулась?..

Глаза пожилой дамы осмотрели ее с ног до головы, затем остановились на лице и внимательно посмотрели на нее.

– Хм… Перепутала. Трудно отличить людей одной крови. Никак не могу к этому привыкнуть.

Она не выглядела так, будто ее настиг маразм. Возможно, ближе к старости ее стало подводить зрение? Девица Хон покачала головой. Как можно было спутать ее даже не с матерью, а с отцом? У них ведь и голоса совсем разные.

– Я так похожа на мужчину?

– Мужчины, женщины… какая разница? Вы все выглядите как люди.

– Но вы, например, вполне похожи на женщину…

– Тут уж ничего не поделаешь. Если б я так не выглядела, все было бы гораздо сложнее.

Боже мой. Это не маразм и даже не старческая слепота – она просто сумасшедшая старуха… как и отец Хон.

– Я, пожалуй, пойду! Уже поздновато…

– Ступай, ступай. Что бы там с тобой ни произошло, это уже не мое дело. Я и так сполна отдала тебе за картину.

– За нее вы должны заплатить моему отцу. Не мне.

– Я уже рассчиталась с тобой, а дальше сами разбирайтесь. Гляди, согрелась ведь?

Холод действительно ушел. В знак прощания девица Хон склонила голову, а затем развернулась, чтобы удалиться. Сколько стоит разожженный костер? А сколько стоит готовая картина отца? Она не знала, как ей все это сосчитать. Может, просто купить отцу выпивку?.. Вот же проклятье! Она терпеть не могла видеть его пьяным.

– Стой, пачкунья!

Девушка вновь остановилась и посмотрела на старушку.

– Еще кое-что. Иди-ка ты лучше в другую сторону.

– Но мне надо туда…

– Делай что хочешь. Но я тебя предупредила. Сегодня ночь зимнего солнцестояния.

– Я знаю.

– В этот день энергия Инь сильнее всего. А это значит, что нечисть сегодня наиболее могущественна.

– Все в порядке, я уже ела сегодня кашу из красной фасоли.

– Ха-ха! Каша из красной фасоли… какой наивный человечек! Ну, будь осторожна.

– Да-да, вы тоже.

Старушка, проводив ее глазами, посмотрела на ночное небо, а затем быстро перевела взгляд на костер.

– Созвездие Демона показало свою ужасную морду… Все-таки люди неплохо научились считать время.

Шаги Рама сначала замедлились, а затем и вовсе стихли. По-прежнему темно-карие глаза метались из стороны в сторону.

– Видимо, кто-то перехватил ее по дороге. Иначе я бы уже давно догнал…

Он посмотрел вверх. До полной луны оставались всего сутки, так что темноту нельзя было назвать кромешной: что-то в свете луны все-таки можно было увидеть. Недалеко Рам заметил гигантское дерево. Выдохнув без всякого пара, он в одно мгновение вскарабкался туда движением, совсем не похожим на человеческое. Затем уселся на крепкую ветку и посмотрел вниз. Там пробегала девица Хон.

– Это она? Она ведь меня и пробудила. Да, это точно тот человечишка…

На короткий миг его глаза покраснели, но тут же вернулись в прежнее состояние.

– Он уже возвращается? Проклятье! Мне нужно еще немного времени, я должен убить ее…

Его глаза снова сменили цвет, но это мгновение длилось чуть дольше предыдущего. Юноша схватился за голову:

– Черт тебя дери, Ха Рам! Ты… ублюдок!..

Тут глаза чиновника окончательно вернули красный цвет. Все дыхание, что он поглотил, вырвалось из его рта белым паром. Ноги Рама свисали с веток. Его пошатывало.

– Ч-что происходит? Где я?..

Рукой он нащупал ствол дерева и успел ухватиться за него, но тело все-таки соскользнуло вниз. Юноша закричал.

В этот момент Хон остановилась, чтобы перевести дух, и услышала чей-то крик. Она подняла голову и посмотрела туда, откуда раздавался голос: нечто большое летело прямо на нее. Не успев сообразить, что происходит, она рухнула; точнее, упавшее нечто прижало ее к земле. Можно сказать, она поймала его всем телом.

Девушка была так потрясена произошедшим, что просто лежала и хлопала глазами, смотря на ночное небо. Она ведь даже не успела закричать. Придя в себя, Хон оттолкнула чужое туловище и приподнялась. Тело, бухнувшееся на нее, оказалось юношей.

Не поверив своим глазам, она хорошенько потерла их, но мужчина все еще был перед ней.

– О… ого! И вправду с небес послали, мужчину-то!

Но тут – дзинь! – прозвучал колокол. Хон окружил звон – начался комендантский час. Испугавшись, она вскочила на ноги. Рам так и остался лежать лицом вниз на промерзшей земле.

Резкая боль пронзила ее правое запястье. Она покрутила больной рукой, а затем присела на корточки и крепко сжала плечо ничком лежавшего юноши. Тот никак не реагировал – должно быть, потерял сознание. Тогда Хон с трудом перевернула его на спину.

Еще раз – дзинь! – и звон колокола превратился для нее в прекраснейший из всех звуков. Разглядев лицо мужчины в лунном свете, она убедилась, что все ее подозрения были верны. Его точно послали откуда-то свыше, иначе как он мог быть таким красивым? Девушка не успела заметить, как колокол отзвонил двадцать восемь раз, и их окутала тишина. Даже совы вдруг перестали ухать.

– Эй… Господин небожитель, очнитесь! Вы в Чосоне, в городе Ханян…

Она схватила его плечо здоровой рукой и изо всех сил принялась трясти. Хон повысила голос:

– Просыпайтесь! Эй? В Ханяне нельзя находиться на улице после звона колокола, иначе быть беде!

Веки Ха Рама слегка приоткрылись. Из-под длинных ресниц выглянули красные глаза, а затем исчезли под ними же. Пораженная, девушка вскинула плечи:

– Ч-что это? Его глаза…

Хон затрясла головой. Время поджимает, нельзя оставаться здесь. Она подумает над этой ситуацией и проверит его глаза чуть позже, а пока нужно скорее скрыться от холода и стражников. Тут недалеко есть пустой дом, если удастся без лишних происшествий добраться туда и попасть внутрь, можно будет спокойно переждать ночь.

Потянув Рама за руку, она взвалила его на спину и попыталась встать, но вдруг рядом что-то упало. Это был мужской ботинок.

– Надо же, и так еле-еле встала…

Что-то внутри не давало ей наплевать на все и просто уйти, поэтому девушка остановилась и все-таки подобрала обувь. Сняв и второй башмак, Хон повесила их на шнурок, обвязанный вокруг талии, и с большим трудом снова встала на ноги. Колени подкашивало от тяжести, но в каждый шаг она вкладывала всю свою душу.