Читать книгу Моя московская миссия. Воспоминания руководителя национальной делегации в СССР о мирных переговорах двух стран после Зимней войны 1939–1941 - Группа авторов - Страница 4

Я должен отметить, что отношения между Финляндией и Советским Союзом с самого начала нашей независимости были не такими, какими они должны были быть. Недоверие существовало с обеих сторон. После Дерптского мира 1920 года отношения были «нормальными», но неудовлетворительными. События 1918 года не стали благоприятной отправной точкой для хороших отношений. Во всяком случае, Финляндии не удалось сформировать их так, чтобы они соответствовали нашему положению соседа великой Советской державы. Причин для этого было несколько. С финской стороны существовало опасение, основательное или безосновательное, что Советский Союз, представляющий важнейшую внешнеполитическую проблему Финляндии, может поставить под угрозу нашу независимость. Трудности создавала и разность государственных и экономических систем двух государств, и различия идеологий, идеалов и народных обычаев. Взгляды на жизнь у нашего народа скандинавские, то есть существенно отличающиеся от взглядов народов Советского Союза. Если не считать угрожавшей нам с незапамятных времен русификации и стремления России к экспансии, сближение затруднял господствовавший в Советском Союзе агрессивный коммунизм. Мы опасались усилий Советской России, направленных на изменение нашей социальной системы. Поощряемая Советской Россией пропаганда, в которой активно участвовали эмигрировавшие туда финские коммунисты, как и осуществляемый Россией шпионаж, были направлены на поддержание нервозности и волнений в нашей стране. В результате наша позиция по отношению к восточному соседу стала слишком негативной.

Недоверие к нам испытывала и Советская Россия. Оно усилилось вместе с растущим страхом перед намерениями Германии, когда к власти там пришли национал-социалисты. Как это ни покажется непостижимым, но Кремль еще в 1935–1937 годах подозревал нас в заговоре, даже союзе с Германией с целью подготовки нападения Германии на Советский Союз через Финляндию и при ее участии с целью завоевания территории Восточной Карелии. Поэтому Советский Союз был вынужден укрепить границу с Финляндией и эвакуировать приграничное население. В 1937 году эти обвинения были предъявлены нам официально и Комиссариатом иностранных дел, и Высшим военным командованием Советского Союза. В ноябре 1936 года на Всероссийском съезде Советов влиятельный руководитель коммунистической партии Жданов выступил с речью, воспринятой граничащими с Советским Союзом малыми государствами как предупреждение не предоставлять свои территории Германии в качестве опорных пунктов для нападения на Советский Союз. В сентябре 1937 года тогдашний посол США в Москве Джозеф Э. Дэвис, вероятно основываясь на слухах в московских кругах, заявил, что «можно с уверенностью предположить, что Финляндия будет союзником Германии, если Ленинград подвергнется нападению с севера». Однако после визита в Хельсинки и переговоров с премьер-министром Финляндии, министром иностранных дел и некоторыми членами правительства Дэвис написал в Вашингтон, что Финляндия намерена «сделать все, что в ее силах, чтобы ни в коем случае не превратить страну в поле битвы, что привело бы к уничтожению его политической и экономической свободы и его независимого процветания».

Особо отмечу, что это относилось уже к середине 1930-х годов, и необходимо вспомнить, каковы были тогда государственные отношения и государственные границы в Центральной и Восточной Европе. Однако в некоторых кругах (особенно среди молодежи) стали заметны чуждые реальности фантазии о Восточной Карелии и «Великой Финляндии». В защиту молодежи, однако, следует сказать, что эти плоды воображения основывались на столь настойчиво отстаиваемых Й.В. Снеллманом идеях, что части народа, говорящие на одном языке, рано или поздно должны будут объединиться.

Утверждение Снеллмана было одной из его многочисленных полуправд. Но все же вопрос Восточной Карелии, хотя и был не имеющей под собой никакой реальной основы фантазией, нанес нам серьезный вред в наших отношениях с Советским Союзом. Он усилил недоверие к нам и вызвал в Советском Союзе больший резонанс, чем мы могли себе представить. Помимо прочего, события в Восточной Карелии после 1919 года описывались русско-советской пропагандистской литературой, которая продолжала способствовать разжиганию ожесточения и недоверия к нам. Тем не менее все это были всего лишь фантазии, которые доказывали, что люди в Советском Союзе не знали о финских условиях. Большинство финского народа думало только о сохранении своей независимости и защите собственной страны. Позиция России, вероятно, была также вдохновлена бежавшими в Россию финскими коммунистами. Кремль обвинил нас в сотрудничестве с Германией, хотя мы добросовестно следовали политике Лиги Наций и основывали на ней свою безопасность. Кроме того, хотя это и раньше уже было нашей политикой, мы в 1935 году совместным решением высших государственных органов торжественно пообещали придерживаться скандинавской политики нейтралитета. В 1937 году президентом был избран Каллио, а министром иностранных дел стал Холсти, наш представитель в Лиге Наций. В том же году Холсти совершил официальную поездку в Москву, цель которой было улучшение отношений с Советским Союзом и снижение возможной напряженности между двумя странами. В Финляндии на эту поездку возлагались некие надежды, но попытка не увенчалась успехом. Весной 1939 года мы отвергли предложение Германии о заключении пакта о ненападении, в результате чего вызвали недовольство Финляндией в Германии. Но в августе 1939 года Советский Союз и Германия заключили договор, по которому, как предполагалось и впоследствии выяснилось, в том числе и Финляндия передавалась в сферу влияния Советской России. В конце ноября 1939 года Советский Союз под защитой этого договора на нас напал. Нашу судьбу можно назвать поистине трагической.

События в Центральной Европе начали развиваться тревожным образом в 1938 году. Германия произвела аншлюс Австрии, но это можно было объяснить как меру по объединению этнического немецкого населения с целью создания общего национального государства. События в Чехословакии 1938–1939 годов были более опасными, поскольку объединение этой страны с Германией больше не оправдывалось немецкой национальной идеей, а показало гораздо более широкие устремления Германии.

Идеи немецкой национальности защищаются, поскольку раскрывают далеко идущие стремления Германии. Развивающийся исторический кризис отбрасывал тень.

В том же 1938 году Советская Россия довольно сенсационно обратилась к финскому правительству. В апреле советское посольство в Хельсинки связалось с тогдашним министром иностранных дел Финляндии и сообщило, что Москва убеждена, что следует ожидать далеко идущих планов нападения Германии на Советский Союз. Были опасения, что левый фланг немецкой армии может высадиться в Финляндии и оттуда начать наступление на Россию. Советское посольство спросило, как поведет себя в таком случае Финляндия. Также был поднят ряд других вопросов. Контакт поддерживался все лето и осень 1938 года, но никаких результатов не дал. Судя по всему, с нашей стороны вопрос не был должным образом решен. Когда в марте 1944 года я вместе с министром Энкелем обсуждал в Москве варианты мира, Молотов упомянул об этом контакте, который рассматривал как свидетельство, что советское правительство пыталось достичь с Финляндией соглашения. Тогда я об этих переговорах 1938 года ничего не знал, хотя эти знания были важны для оценки политической ситуации в последующий период. Только сейчас, когда это пишу, я получил о них больше информации. Эти переговоры 1938 года позволяют пролить свет на политику Советского Союза в отношении Финляндии и показать, насколько она была последовательной.

1939 год был для Финляндии периодом непрерывной угрозы, кульминацией которого стало нападение Советского Союза 30 ноября.

В начале года Россия продолжила начатые годом ранее переговоры и предложила уступить ей некоторые острова в Финском заливе. Правительство Финляндии вести переговоры отказалось, что вызвало недовольство в Кремле. Когда весной 1939 года в Совете Лиги Наций обсуждался Аландский договор между Финляндией и Швецией, Советская Россия против него возражала, и дело провалилось, хотя державы, подписавшие Генеральное соглашение по Аландским островам 1921 года, с нашим предложением согласились, а Советский Союз по этому вопросу права голоса не имел. Реальный баланс сил оказался сильнее формального закона.

В конце зимы начались переговоры с Советским Союзом Англии и Франции. Они должны были коснуться и нас, поскольку Советский Союз требовал причислить нашу страну к числу малых государств, на которые должны распространяться гарантии великих держав. Это был опасный знак. Договор между западными державами и Советским Союзом заключен не был, потому что они с требованиями Советского Союза не согласились. Вместо этого 23 августа 1939 года Германия и Советский Союз заключили вышеупомянутый судьбоносный договор, о секретных положениях которого достоверных сведений не было.

А вот в Финляндии явно обеспокоены не были. Там проходили выборы в парламент, в ходе которых шли ожесточенные избирательные баталии, отметавшие всякие мысли о грядущей реальности. Из моего дневника от 24 июня 1939 года: «Люди оскорбляют друг друга. Люди спорят о мелких внутриполитических вопросах, о том, какая партия больше сделала для сельского хозяйства и т. д. И это происходит именно сейчас, в то время, когда большие вопросы стоят у нашего порога, когда Россия хочет втянуть нас в свою сферу влияния! Наши жизненно важные вопросы обсуждаются в Москве. Речь идет о независимом статусе Финляндии. Но об этом, видимо, никто не думает. Это как в 1453 году, когда у стен Константинополя стояли турки, а в городе спорили о богословских догматах, пока турки не вошли в город и не выгнали спорщиков».

Наши отношения с Россией действительно вызывали тревогу. 28 июня 1939 года я писал частным образом из Стокгольма министру иностранных дел Эркко: «Один из важнейших вопросов нашей внешней политики состоит в том, можем ли мы каким-либо образом улучшить эти отношения (с Советской Россией) и, прежде всего, уменьшить недоверие между нами и Россией. Какое бы ни было наше мнение о России, факт остается фактом: мы не можем избежать ее соседства. Аландский вопрос достаточно ясно показывает, что факты могут оказаться сильнее, чем несомненное право, которое мы имеем как суверенное государство, особенно в этом случае, когда Советский Союз не имеет никаких прав, на которых он мог бы основывать свои возражения. Я все еще надеюсь, что нам удастся избежать участи эвакуации с Аландских островов. Однако доказательства того, насколько сильны реальные факты, неопровержимы. Это поднимает вопрос, можем ли мы улучшить наши отношения с Россией и как это сделать. Разве это не достаточная причина серьезно подумать о том, что делать?»

17 июля 1939 года я написал из Стокгольма своему старому другу, лидеру социал-демократической партии и тогдашнему министру финансов Вяйнё Таннеру:

«Дорогой друг! Поскольку я от природы склонен воспринимать все чрезвычайно серьезно, то не могу отделаться от мыслей и день и ночь размышляю о наших внешнеполитических делах и нашей независимости. Я пишу тебе с просьбой рассмотреть изложенные ниже вопросы, хотя предполагаю, что ты тоже о них уже думал. Большинство их я письменно или устно задал Эркко, но это письмо адресовано только тебе.

1. Наши отношения с Россией и гарантии, которые требуют русские.

Прежде всего, я хотел бы выразить свою радость по поводу того, что об этом в прошлую субботу написала „Суомен сосиалидемократти“[5]. Это была хорошая статья.

Я очень обеспокоен, что наши отношения с Россией плохие. Пусть они и „корректные“, но требуется нечто большее. Я считал, что назначение Холсти министром иностранных дел может быть оправдано доводом, что он, возможно, способен улучшить наши отношения с Россией. Потому что вряд ли можно предположить, что русские опасались, что Холсти задумает войну против России. У него также были отношения с Литвиновым, с которым он встречался в Женеве. Но теперь стало очевидно, что он ничего в этом направлении не добился. Что бы мы ни думали о России, мы не исходим из того, что она является нашим великим соседом. Принцип „старых финнов“ заключается в том, что в отношениях между народами необходимо учитывать насильственно-военные политические факторы и руководствоваться данным Богом здравым смыслом. Этот принцип по-прежнему имеет силу.

Первый вопрос таков: Каковы намерения русских в отношении Финляндии?

Маннергейм, которого очень беспокоят требования России о гарантиях, заявил, что, по его мнению, русские явно намерены завладеть побережьем Финского залива, чтобы тем самым иметь возможность доминировать в этом районе. Кроме того, надо помнить старый тезис, что Россия стремится к Атлантическому океану. Эти намерения могли бы объяснить стремление России изолировать Финляндию от скандинавских стран. Что еще может возразить Россия против скандинавской политики Финляндии? Или у русских действительно ограниченные цели, или они обеспокоены собственной безопасностью, например тем, что на них нападут через Финляндию? Однако в последнем случае непонятна попытка помешать сотрудничеству между Финляндией и Швецией.

Однако, если у России есть более широкие цели, она, разумеется, их не афиширует. В любом случае одной из важнейших задач является не только установление некоего сосуществования между Россией и нами, но и улучшение наших отношений с Россией. В шведских правительственных кругах это также считается очень желательным.

Мудро ли мы поступили прошлой зимой, когда русские подняли вопрос об островах в Финском заливе? Малые острова, кроме Суурсаари[6], для нас никакого значения не имеют, а для России, как мне сказали эксперты, они имеют лишь оборонительное значение. Я не могу судить, можно ли было тогда заключить с Россией какое-либо соглашение (в том числе по Аландским островам) ради улучшения отношений.

Вопрос в том, что можно сделать, чтобы улучшить наши отношения с русскими и завоевать их доверие, чтобы прояснить намерения России по отношению к нам?

У тебя есть и определенные каналы связи с русскими. Не мог бы ты что-нибудь предпринять? Что ты об этом думаешь?

2. (К вопросу об Аландах.)

3. Мы хотим проводить независимую политику нейтралитета вместе с другими Скандинавскими странами. Но если это невозможно (это зависит от России) и приходится думать о военном конфликте, то неизбежно и автоматически встает вопрос о военной помощи. Но добиться этого мы можем только от противника России. Получим ли мы ее – это другой вопрос. Все, что я хотел бы здесь сказать, – это то, что будет необходима полная переориентация нашей политики, если нынешняя независимая политика скандинавского нейтралитета, которую я всем сердцем поддерживаю, станет для нас невозможной. А это именно то, что вряд ли совместимо с интересами России и их пониманием. Так что на данный момент русская политика по отношению к нам прямо противоположна той, какой она должна быть, потому что она, несомненно, должна была бы поддерживать нашу скандинавскую политику.

Мне кажется, у нас было бы много тем для разговора с русскими, если бы мы имели возможность с ними что-то обсудить. Пожалуйста, подумай, можешь ли ты каким-то образом донести до них эту точку зрения. Мы должны что-то предпринять».

26 июля 1939 года Таннер мне ответил, что он согласен со мной, что отношения между Финляндией и Советским Союзом не всегда были такими, какими могли бы быть. С нашей стороны не было сделано ничего, что могло бы привести к улучшению. Мы часто вели себя прямо вызывающе, писали и говорили о Советской России пренебрежительно. Этому необходимо положить конец. Русские также говорили о неприкрытом дружелюбии к немцам, которое проявлялось в нашей прессе, в выступлениях представителей общественности и особенно во время визитов военных в Германию. Следствием этого было то, что русские считали нас ненадежными и обвиняли в том, что мы – союзники Германии. Он, со своей стороны, сказал Таннер, твердо убежден, что нынешняя Россия думает не о завоевании, а только о собственной защите. Это касается и отношения России к Финляндии. Переговоры, продолжавшиеся год, были нацелены на небольшие острова в Финском заливе. Если бы эти требования были удовлетворены, Россия заплатила бы хорошую цену в виде торгового соглашения, а также предоставила бы нам еще одну территорию у границы. По мнению Таннера, исполнение пожеланий России относительно островов было возможным, даже если бы общественность подняла довольно большой шум. «Я верю в дальнейшее существование независимости Финляндии и не верю, что ей угрожает опасность, – писал в заключение Таннер. – Главный вопрос заключается в том, как в сложившейся ситуации следует себя вести. Когда приходит война, экономика, естественно, становится ее жертвой. Однако в войну я не верю. Мир не может быть таким глупым».

В своем ответе от 5 августа 1939 года я сказал, что в целом разделяю это мнение, только оцениваю ситуацию несколько пессимистичнее: «Я не настолько, как ты, верю в отсутствие у России захватнических намерений. Во всяком случае, последние события показали, что Россия хочет превратить нас, как Латвию и Эстонию, в своеобразное вассальное государство, а это дело уже серьезное. Почему Россия хочет вмешиваться в наши дела со Скандинавскими странами?

Развитие событий последних лет показывает явную тенденцию против малых государств. В предыдущие годы маленькая Швеция могла играть большую роль, но теперь этому пришел конец. После Первой мировой войны, казалось, началось новое развитие. Возникло множество новых малых государств. Но теперь, после участи, которая некоторое время назад постигла Грузию и Азербайджан, завоеванные большевистской Россией, недавно с карты исчезли еще четыре государства – Абиссиния, Австрия, Албания и Чехословакия, а ряд других уже являются вассалами или рискуют таковыми стать. Сегодня в политической сфере малым государствам слово не предоставляется, потому что большие делают с ними все, что хотят. Московские переговоры это достаточно ясно показывают. Трудно сказать, в какой „протекторат“ превратятся малые государства, если так будет продолжаться.

Я по-прежнему считаю, что существование малых государств зависит главным образом от моральных факторов. Если нам не удастся убедить мир, что малые народы имеют право жить своей жизнью и что это также отвечает интересам больших народов и человечества, нас, малые государства, ничто не спасет.

Выше я говорил о защищающих малые государства моральных факторах. Но поскольку такой ситуации пока не существует, у нас, на мой взгляд, нет другого выхода, кроме как быть готовыми к собственной самообороне».

В этой связи я добавил, что внешнеполитическое положение нашей страны не только необыкновенно ухудшилось, но, по моему мнению, теперь хуже, чем когда-либо прежде, – по крайней мере, хуже, чем в 1918 году, когда Россия лежала в руинах.

«Ты в войну не веришь. Эркко, кажется, того же мнения. Я просто надеюсь, что вы правы. Жаль, ты не можешь свое мнение обосновать. Ты говоришь, что мир не может быть таким глупым. Как можно такое говорить, став свидетелем всех событий с начала этого века? Где ты видел, чтобы за последние четыре десятилетия возобладал разум?

Парламентские политики в этих вопросах часто ошибаются. Недавно я прочитал, что премьер-министр Норвегии Гуннар Кнудсен, несмотря на предупреждение экспертов, 17 февраля 1914 года заявил в норвежском стортинге: „Мировой политический небосклон сегодня безоблачнее, чем когда-либо на протяжении многих лет“ (!!). А у нас есть Брантинг, а также Стаафф, давшие оценку ситуации зимой и весной 1914 года? Помнишь, как в 1910 или 1911 году Лео Мехелен иронически спрашивал в парламенте графа Берга (тогдашнего сенатора по транспорту) во время дискуссии о Невском мосту, каких граф и сенатор ожидают крупных войн? Я сам дважды ужасно ошибся. Первый раз это произошло в 1904 году во время Русско-японской войны, о которой Витте сказал: „Бессмысленная война“, а затем с началом мировой войны в 1914 году, которую Витте назвал „Cette stupi-de aventure“.[7] Теперь я уже не так тверд в своей вере.

Если меня не обманывает мое скромное разумение, карта Европы и мира сейчас пересматривается. Я не знаю, какой здесь верховодит гегелевский „мировой дух“. В любом случае восемьдесят миллионов немецкого народа объединились и стремятся к господствующему положению в Европе и такому же положению за пределами Европы, как Англия и Франция. Англия, с другой стороны, придерживается своей старой политики баланса в Европе и своего превосходства за пределами Европы. Проблемы такого рода мирным путем не решаются. Мы оба выросли в условиях либеральных идей капитализма и социализма, когда еще принято было считать, что решающее значение имеет разум. Вот почему нам так трудно понять нынешнюю мировую тенденцию. Единственное, что мне ясно, – это то, что все обернулось иначе, чем думали.

Никто не может сказать, будет война или нет. На мой взгляд, аргументов за войну больше, чем против нее. В этих обстоятельствах мы можем только попытаться подготовиться к худшему. Если войны удастся избежать, тем лучше. Тогда наши дорогостоящие страховые взносы исчезнут, но мы ничего не сможем с этим поделать».

Таннер также хотел выразить свою веру в бессмысленность войны и в качестве главы государственных финансов. Отсюда мой комментарий по поводу страховых взносов и моя мысль, что мы должны быть готовы к худшему. В сентябре 1939 года, защищаясь от нападок на провалы правительства, Таннер повторил в парламенте: «Никто не мог подумать, что руководители великих держав настолько глупы».

Мой друг Таннер был не единственным, кто считал, что война, вершина глупости, в цивилизованном человечестве невозможна, а следовательно, независимость Финляндии не находится под угрозой. Такого же мнения придерживалось подавляющее большинство финского народа. Среди малых цивилизованных народов, и в особенности среди скандинавов, глубоко укоренились идеи права и гуманности. Нашей природе чужды и непонятны акты насилия.

В нашем народе трогательно прочно и глубоко жили наивное доверие к злому миру, вера в закон, справедливость и правое дело, а также в разум. Среди малых наций не менее прочно, чем среди великих держав, утвердились оптимизм и убежденность в праве на собственную, независимую жизнь. Считалось само собой разумеющимся, что нам нечего бояться. Сегодня это кажется странным, когда читаешь то, что мы написали с тех пор, как стали независимыми. «После мировой войны никто больше не может сомневаться в праве малых народов на существование», – писал, правда в первом порыве энтузиазма, профессор истории и политик Вяйнё Войонмаа в 1919 году. Однако он ни в коем случае не забыл о политических трудностях. Как и другие финны, он верил в силу международного права, в Лигу Наций и в заключенный с Россией договор. Он также считал, что Россия навсегда оказалась оттесненной в самый дальний угол Финского залива. Восточную Карелию следует объединить с Финляндией и мирным путем создать Великую Финляндию – Россия на это согласится, потому что это справедливо. Мурманскую железную дорогу следует передать под международное управление.

В таком идиллическом мире фантазий люди жили не только в начале 1920-х годов, но и долгое время спустя. Профессор Ю.Х. Веннола, сыгравший важную во время нашей независимости политическую роль – он, помимо прочего, дважды был премьер-министром и один раз министром иностранных дел, – с искренней уверенностью писал: «Те империалистические элементы, которые мечтали о Великой России, не вернутся никогда. Возможности большевиков расширить свою власть в значительной мере уменьшились». В другом месте сказано: «Нам еще не хватает твердой веры и мужества, чтобы осмелиться заявить, что наша независимость – это факт, основанный на праве наций на самоопределение, и покушение на эту независимость является преступлением».

Хотя слабость Лиги Наций начала проявляться в 1930-х годах, однако в границах Старой Европы к этому относились не так серьезно. В особенности в 1920-х и даже в начале 1930-х годов у нас укреплялось убеждение, что России нечего бояться уже потому, что Красная армия непригодна для агрессивной войны. Более того, считалось, что русская история доказывала, что России с агрессивными войнами никогда не везло. Каждая такая война пагубно влияла на внутреннюю ситуацию в России. Считалось, что все это должно было удержать Россию от нападения. Таково было обоснование, опирающееся, однако, только на две войны. Для великой державы агрессивная война против небольшого государства является лишь второстепенным предприятием, на которое она может решиться вполне безопасно и с большими видами на успех. Так и произошло, когда Финляндия подверглась нападению Советского Союза в 1939 году.

У нас также не учитывалось, что два десятилетия, когда Советский Союз был по горло занят своими внутренними делами и не мог играть во внешней политике сколько-нибудь серьезную роль, был в истории России как великой державы исключительным и временным. Тем не менее мы еще в 1920-х годах слышали предостерегающие голоса. В заявлении о реорганизации нашей армии 1926 года было ясно указано, что достижением независимости мы обязаны исключительно слабости тогдашней Российской империи и только внутренние и внешние трудности Советской империи обусловили, что нам до сих пор не пришлось воевать для защиты своей независимости.

В конце 1930-х годов время кажущейся слабости России осталось позади. Советский Союз восстановил статус России как великой державы. Но в Финляндии никто изменившуюся ситуацию в расчет не принимал. Люди жили в мире грез, наивно выдавая желаемое за действительное и твердо веря в свои законные права. В этом духе были составлены директивы для моих московских переговоров. Поэтому они были весьма ограниченными. Право было на нашей стороне, но хватало ли нам также мудрости и благоразумия?

Поскольку советское правительство не объявило, какие будут обсуждаться вопросы и какие советское правительство сделает Финляндии предложения, консультации в Хельсинки до моего отъезда носили главным образом общий характер. В ходе зондажа, который по инициативе правительства Советского Союза прошел в Хельсинки зимой 1939 года, как я уже писал, речь шла об отдельных островах в Финском заливе. Кроме того, Деревянский пояснил Эркко, что Советский Союз хотел урегулировать ситуацию в регионе Балтийского моря таким образом, чтобы он мог владеть ситуацией в нем.

Директивы – они были опубликованы в финской «Синебелой книге» (часть I, с. 44–47) – начинались с замечаний общего характера. Предпосылками политического положения Финляндии были ее многовековые границы и тот факт, что одно и то же население жило в этой стране из поколения в поколение, обрабатывало эту землю и своим трудом создавало независимую финскую нацию и форму цивилизации. Целью этой констатации было доказать наше моральное право жить в мире в пределах наших исконных границ, поскольку мы не хотели никому мешать или причинять вред. Все это, конечно, было абсолютной правдой, однако в переговорах с крупными державами подобные моральные аргументы неуместны.

В директивах также говорилось, что отношения между Финляндией и Советским Союзом окончательно урегулированы и закреплены межгосударственным Тартуским мирным договором от 14 октября 1920 года. Кроме того, 21 января 1932 года между двумя странами был заключен договор о ненападении, а 3 июля 1933 года – дополнительный договор, определявший термин «нападение».

Договорные соглашения между Финляндией и Советским Союзом были совершенно ясными. В них не было никаких пробелов. Юридически и морально положение Финляндии было абсолютно безопасным.

Более того, данные мне директивы включали заявление о том, что главной целью финской внешней политики было обеспечение мира.

Это и сохранение нейтралитета, который Финляндия готова в случае необходимости защищать силой оружия. Также было заявлено, что Финляндия просто вследствие своих небольших размеров не может представлять угрозу ни для одной другой страны. Мне пришлось занять явно негативную позицию по всем предложениям, которые могли подорвать политическую позицию Финляндии или ее политику нейтралитета. Что касается любых предложений Советской России, касающихся территориальной или государственной целостности, я не имел права давать обещания, противоречащие конституции Финляндии. Следует подчеркнуть, что договор подлежал одобрению финским правительством и ратификации финским парламентом.

Если бы Советский Союз выступил с предложениями о создании баз на материковой части Финляндии или, например, на Аландских островах, то их следовало отвергнуть и отказаться от их обсуждения. То же самое касалось и изменения границы на Карельском перешейке. Не рассматривались предложения об уступке портов в любой форме. Готова Финляндия была лишь обеспечить осуществление экономических транзитных перевозок. Указывалось, что Финляндия предложила Советскому Союзу заключить торговое соглашение.

В поднятом Советским Союзом прошлой зимой вопросе об островах Финского залива Суурсаари должен был оставаться за пределами обсуждения. В качестве «крайних уступок» подлежали рассмотрению три небольших острова – Сейскари, Лавансаари и Тютарсаари – при условии, что соглашение может быть достигнуто на основе взаимности и ожидаемая Финляндией компенсация докажет в глазах мировой общественности, что это разумное регулирование.

Если Советский Союз выступит с предложением о заключении пакта о взаимопомощи, он должен осознавать, что такой пакт будет противоречить политике нейтралитета Финляндии.

Главной целью первых переговоров было выяснить, что нам предложит Советский Союз. Устно мне дали важное указание, что ни при каких условиях переговоры не подлежат срыву.