Читать книгу Здравствуй, Карлыган! - Группа авторов - Страница 4

– Однажды мы с братом Халимом приехали на дальнее поле, что за выселкой, за снопами. Рано утром. Смотрим, у крестцов стоит сивая лошадь в упряжке, а рядом никого нет. Ваша Сивка. Где же хозяева? Подхожу. На дне телеги ты с Фуатом. Лежите голова к голове и в руках у тебя вожжи. Спит правительство. А Сивка, трудяга, сама пришла куда надо и отдыхает, пока правительство спит. Умная была лошадь. Долго у вас прослужила?

––

….Зима двадцать первого была малоснежная. Немало было на сыртах темных пятен, будто рваной простынью укрыты. Леса не снегом пушистым укрыты. Обледенелые ветки, как люстры хрустальные. Весна была ранняя, рано сошел снег. Речки не гудели по ночам паводком. Раньше, чем в прошлые годы высохла земля, раньше вышли на пахоту. Озимое поле зазеленело, но с проплешинами. Просо мы посеяли, как в золу. Едем с отцом с поля мимо Гальбергского пруда на Вершеузке. Здесь когда-то была водяная мельница приезжего немца Гальберга. Мельницу он забросил, уехал. А пруд так и называется Гальбергским. Потом здесь была водяная мельница Гутаркиных, тоже забросили после того, как завели мельницу с нефтяным движком. И вот слышно, как на пруде кто-то стукотит – Быковы, Григорий с Ариной, сваи забивают, пруд поправляют.

– Что ли, Григорий, с Гутаркиных нефтяной мельницей решил потягаться?

– Мельница-кормилица.

– Нынче, пожалуй, сама кормилица будет голодна.

– Поживем, посмотрим.

В мае похолодало. Некоторые каркают: в мае холод будет, голод. А дождей нет. Сушь. Жара в июне. На лугах уже хрустит под ногами засохшая трава. Не то что сенокос, и скот погнали в лес ветками кормится. Дубы во многих местах почти голые, на них вместо листьев клочки паутины. На озимом клину, не успев выколоситься, пожелтела, завяла рожь. В доброе лето от работы отдыхать некогда, а нынче слоняются мужики, не зная куда руки приложить. Поглядывают на мутноватое, и кажется, горячее небо. Вот показывается расплывчатая, темная туча со стороны Волги. Знают, что не с той стороны к нам приходит дождь, но ждут. Авось дождевая. Налетает пыльная буря, срывает с крыши сухую солому, бросает в лицо мужикам. Вот вам! Женщины группами сидят в тени у завалинок, от нечего делать ищутся друг у друга в головах. Вдоль по улице идет с посошком бывший карлыганец.

– Здравствуйте, бабоньки!

– Здравствуй, Тимоша! Соскучился за Карлыганом?

– Прошел по полям вашим. Нечему радоваться.

– А наши поля за Ендовищем давеча дождь освежил.

– Правда?

– С громом и молнией.

– Ия, Аллах! Под боком и мы не слыхали.

– Бог помиловал. Двое у нас святых. Есть, правда, и коммунист один, но и тот нечета вашим безбожникам, богу молится.

– Святые у вас с Афон-горы или из своей мордвы?

– Иван Бондарь у нас святой, свой местный.

– А другой? Уж не сам ли ты, Тимоша, до святости домолился, аж колена на штанах протер?

Тимофей обиженно осмотрел синие латки на серых домотканых штанах и не сказав больше ни слова, ушел, тревожа пыль лаптями. Босой был бы больше похож на святого, но пыль на дорогах горячая. Женщины смотрят вслед ему. В глазах было зажглись веселые искорки, каких давно не бывало в это лето. Но надолго опять опечалились. Нужны святые в тяжелую годину. Покажется туча пыльная, надеешься – авось дождевая.

Вершаузка почти пересохла, но в Галбергском пруде вода есть. У пруда неожиданно зеленый клин картошки. Григорий Быков открыл шлюз и по канавке побежала струя воды, на картофельном поле разделилась на малые струйки, по бороздам между грядками. Не верится, но настоящая темно-зеленая ботва картофельная с рябоватыми листочками, с мелкими бело-желтыми цветочками. Там с тяпками Арина, ее дочь Валя и племянница Дуся, та самая, которая пришла тогда вечером к Али Нуже «по силь». Дуся, направляя воду в борозды, поет негромко:

А на вас, вы поля, урожаю нема,

Тильки е ж урожай, кучерява верба.

В середине июля пошел проливной дождь. В сухой земле сомкнулись щели, жаждущая земля напилась. Но уже не выколосится засохшая рожь, не оживут яровые посевы. Но все же неожиданно взошло просо. Поднимается чистое, без сорняков. И оно в свое время, созрело. Мы собрали несколько мешков зерна проса. Единственное питание. На пшено не стали драть, смололи. Да еще на унавоженных задворках, кое-где в лощинах сохранилась лебеда. Тоже собрали. Всей деревней обшарили лес, собрали желуди, где только нашлись. И мы собрали пудов десять.

В конце лета отца направили на курсы учителей в город. Там он встретился с Кондраем Городским. Кондрай много лет работал подсобным рабочим на мельнице Козлова, в прошлый год запасся россыпью. И вот Кандрай пришел к нам.

– Давай-ка, Араб, отвози желуди, сколько у вас есть, ко мне на корм. Почти что мука, не свинячий корм нынче. В город с желудями к Кондраю поехали мы вместе с Фуадом. Были до этого дожди, дорога колеистая, местами колеса по ступицу в луже. При въезде в Ножкино правое заднее колесо хрястнуло, телега осела. Сивка остановилась, вздохнула. Ножкино на краю леса. Из леса на дорогу бежит малый ручеек. Несколько мальчиков на ручейке строят плотину. Шумят, смеются. В сусеках у них, поди, шаром покати, а им и горя мало.

– Куда направить воду? – кричит вихрастый – на Дон или на Волгу?

Ножкино на водоразделе. Повернешь ручеек чуть вправо – вода в Медведицу, в Дон потечет; чуть влево – в Вершаузку, Узу, Суру, и наконец, в Волгу. Заметили нас, бегут к нам.

– Эй, татарин гололобый, не ходи нашей дорогой.

– Цыц! – цыкнул на того вихрастый – Не видишь беда у людей.

– Топор бы нам – прошу вихрастого, заметив в нем доброжелательство – не иначе, костыль наладить.

– Топор не задача, заглянем сначала к моему отцу в кузню.

Кузнец, не обращая на нас внимания, отгладил гладилкой молоток, бросил в кадку с водой. Только потом, как будто только заметил, спросил:

– Хрястнуло, значит? Забастовало? – из груды поломанных колес в углу достал целое – Кати! Подойдет, пожалуй. А забастовщика сюда, к ответу.

Колесо заменили. Свое, поломанное, притащили в кузню.

– У нас желуди – говорю кузнецу, полагая дать ему ведро желудей за колесо.

– Добрый товар.

– Дайте ведро, принесу.

– А, ты вон насчет чего. Я должен вашему кузнецу Юнусу, вот в счет того долга и будет колесо. Так ему и скажи.

Желуди мы отвезли Кондраю Городскому, от него привезли домой шесть пудов россыпи.

Про колесо сказал дяде Юнусу Сунчали – кузнецу.

– …… другу, по мере сил своих расплачиваемся с долгами. Помни это.

Мешая просеянную муку, россыпь и лебеду, варим чумару. Корову, Комолую, зарезали на мясо – все равно кормить ее нечем. Резать Сивку ни у кого из нас рука не поднялась. Гложет Сивка ивовые и прочие ветки. Не лошадь, а шкура сивая на плетню. Отец из города привез мешок картошки. Приехал он с курсов более подготовленным, но учить в ту зиму было некого. Сивка исчезла со двора. Искали на речке, может где на лозняк напала. На задворках нашли копыта. Сивкины. Как же нам не узнать? Все щербинки, ложбинки знакомы.

– Ну, слава Богу, – сказал Хоснюк Седой – напоследок Сивка еще кого-то накормила.

-–

И я на вопрос Муффизала повторил то же самое.

– А ты в Ташкенте был тогда.

– В городе хлебном – подтвердил Муфизал – работал у Юлдаша Мирзоева. Грех обижаться, неплохо кормил. До сих пор добром вспоминаю.

-–

Неприятно вспоминать, Карлыган, но вот не забывается. К весне двадцать второго половина изб пустовала. Даже двери жердями снаружи не подперты. Хуже того. Во многих избах и дворах лежали трупы. Некому похоронить. Помню мертвый Динюк Баз сидел у себя во дворе, обняв столб навеса без крыши. Тиф почти в каждом дворе. У нас в семье из восьми душ осталось пятеро. Из них на ногах я и младший брат Фагим. Отец, мать и Фуад лежат в тифу. Из-за плетня слышу голос соседа. Али поет:

Нужа пляшет, Нужа плачет, Нужа песенки поет.

Бабушки Мары уже нет. Ее кормили внуки и правнуки, ведя под руки со двора во двор. Умерла по дороге от правнука к правнучке.

– Дядя Али уже поправился? – спрашиваю деда Нужу, который пока на ногах.

– Бредит. Пора за пайком. Пошли давай.

В начале мая в Карлыгане открылся «помгол». В школе, вдоль завалинки длинный ряд кувшинов. Мужчины, женщины и подростки сидят рядом на травке. К открытому окошку подходят в порядке кувшинной очереди. Кукурузный суп разливает Анна. Председатель сельсовета Закир Сали сидит тут же на завалинке. Он помнит кто в списке крайне нуждающихся, прочих не пропустит.

– С Янбулатовых почему никого нет?

– Вся семья Шигая Салиятлы слегла. Одна хроменькая девчонка на ногах не может ходить.

Дед Нужа с кувшином в руках стоит под окном, рукавом глаза утирает.

– Ну что, дедушка, раскис? Подай свой кувшин.

– Нам бы вас кормить, а оно вон как. Как рассчитаемся?

– Вон ты об чем. Спасем сколько сможем. В том и расчет.

– Спасибо, доченька.

– Советской власти спасибо скажи.

– Так та ж с Закиром и есть Советская власть.

В супе, кроме кукурузы, по одной картошке. Это Григорий Быков дал в фонд Помгола мешок картошки. Супа в кувшине одному бы мне мало, но я приношу домой, не дотрагиваясь до него, выливаю в котел, крошу в него зеленой крапивы, которая буйно растет теперь под плетнем, рвешь и опять растет, в котле все это перевариваю и едим вместе, трое-четверо, за исключением больных без памяти.

В сенцах уж разлагаются умершие зимой братья. Дня три копал на задворках яму. Не под силу. Выкопал глубиной себе по пояс. Перенесли на рогоже вдвоем с Фагимом, засыпали. Мать поднялась, вышла на солнышко, села на завалинку, прижала к острым коленям Фагима. Черных кос у мамы теперь нет, голая голова покрыта платком.

– Это они там? – кивнула на свежий бугорок на задворке. И меня, взяв за руку, притянула к себе.

В конце мая пришел приказ из волости отправить детей на Украину. В школе собрали до полсотни, среди них и мы с Фагимом. Сопровождающими назначили Кашафа Сунчали и Нафису Хайрову. Не зная сколько в селе лошадей сохранилось, видать мало, для нас снарядили две подводы. На телеги посадили малых и совсем слабых, а мы, более взрослые и сопровождающие, идем пешком.

Крыши скрались за увалом, виден только минарет. За верхушку минарета зацепился клубок белого тумана, минарет с этим клубком на макушке стал одуванчиком. Пушинки одуванчика, похоже, ветром сдуло, ножка его потонула за увалом. «До свиданья Карлыган! Мы не на совсем, вернемся!»

В городе Петровск нас поместили в большом кирпичном доме, называемом Карантином. Строем повели нас в баню, тоже кирпичную и большую. Голых осмотрели доктора. А после того как помылись, выдали нам казенную одежду. Оделись и не узнать друг друга. Потом разделили нас на две группы. Большую группу повел Кашаф Сунчали. В той группе и Кадир Мазун и девочка Дуся, племянница Быковых. Меньшую группу привела Нафиса к длинному дому, что между большим двухэтажным домом Устинова и городским садом. На дворе вонь от уборной и помойной ямы. Из открытого окна дома, как патока из кадки, медленно, лениво течет нудный хор слабых детских голосов:

Заинька причешись, серенький причешись

Туда-сюда причешись, туда- сюда причешись.

За дощатым забором цветут яблони. Сквозь неприятную вонь слабо пробивается запах цветов. Выйти тихонько из строя, скрыться за угол, перелезть через забор в сад? Теперь лето в Карлыгане, не пропадем. Но в строю, справа от меня слабый братишка Фагим. Он не сможет убежать и уйти в Карлыган. Слева локоть к локтю Халим Нужа. Да много тут своих: братья Исмай и Али Абузяровы, Каюм и Фатах Рамазан – дядя с племянником, почти ровестники, Кабир Марды, Кашаф Чапай, сестры Зифа и Закия Максудовы, сестры Ханифа и Масуда Шабаевы, сестры Зина и Марфа Салимжановы и другие. Из того же открытого окна донесся запах вареной картошки. И тут мне и Халиму на плечи положила руки Нафиса и всем объявила:

– Товарищи, для нашего детдома №4 за Медведицей отвели участок под огород, и УСНО выделил картошку на посадку. Малые останутся тут, вместе со мной, а старшие пойдут на огород вместе с воспитателем Василием Ивановичем. Вот познакомьтесь.

– Отлично там устроимся – сказал Василий Иванович – пожилой седой мужчина ниже среднего роста с подстриженной бородкой – есть там палатки, постельная принадлежность. Продукты получаем сухим пайком, готовить будем сами. Посадим картошку и обрабатывать будем урожай для себя на зиму.

– Хорошо, правда? – толкнул меня в бок Халим.

Я, довольный, кивнул. Довольны, пожалуй, и остальные. Не совсем сытно, но неплохо поужинав картофельным супом, в тот же вечер пришли за Медведицу, устроились в палатках. Посадку картофеля начали с раннего утра под лопату. Позднее, когда взошла картошка, обнаружилась неприятность. Некоторые грядки оказались пустыми. Вспомнили, что на этих грядках работали девочка Тереза Каруца и Кашаф Чапай. Сначала отказывались, что неправда, что это не их грядки. Более настойчиво Тереза, не очень Кашаф. Когда это было доказано заявили, что они не виноваты, раз семена оказались гнилые. Наконец признались: ведро картошки зарыли у речки в песок, потом несколько раз в ивняках пекли под костром. Василий Иванович пристыдил их. Старался всем нам пояснить, как это нехорошо обманывать своих же товарищей, в конце концов и самих себя. Говорил про честность. Пожалуй, все мы про честность понятия не имели и слово-то это услышали впервые. Когда я голодный носил суп помголовский мне и в голову не пришло хоть одну ложку супа попробовать без семьи. А тут, когда варили картошку, не голодный иногда съедал картофелину украдкой, не чувствуя вины. В чем дело? Там, дома, сам того не сознавая, чувствовал ответственность за большую семью, а тут я неответственный, за нас за всех Василий Иванович в ответе? Не знаю.

Позднее, уже зимой Халим Нужа по секрету мне сказал, что видел, как завхоз Ахмед Злобин раздвинул доски в заборе, бросил в городской сад два мешка картошки, а оттуда увез мешки на санках.

Весной двадцать третьего большинство детей заболело дизентерией, почти каждый день кто-нибудь умирал. Тела умерших отвозили за город к «мертвой» церкви и сдавали в мертвецкую. Умерли Кабир Марды и Фагим. Вместе с Васей Буртаевым, мы Фагима на санках отвезли в мертвецкую. Это кирпичный сарай вблизи церкви. Там трупов по нескольку набирается каждый день. Хоронят партиями, объеденных до костей крысами. В мае пришли из Карлыгана к нам в детдом мать Кабира, Айша, мать Зины и Марфы, Зуляйха, и моя мать. Рассказали, что дома с питанием плохо, в прошлую осень почти никакого урожая не собрали, потому что очень мало посеяли. Хотелось нам домой, но посоветовали потерпеть до следующей весны.

В городе открылся базар. Мы в своей мастерской изготовили тумбочки, табуретки, и на собственного изделия двуколке, вывезли свой товар на базар. Народу много. В продаже всего понемногу. Зерно в мешках, овощи разные, поросята, куры и всякий городской товар.

– Вот, вот, резиновый ход! – зовет покупателей и наш Чапай.

Дело не только в том, что колеса нашей тачки ошинованы резиной. Кашаф Чапай и сам на резиновом ходу. В детстве чем-то болели его ноги. Лечили его в теплом навозе. Не раз я его видел, по пояс закопанным в конский навоз, начавший «гореть». Но так и не вылечили. Ноги Кашафа и теперь хомутом, ступнями вовнутрь. Фатах Вальшин его походку назвал «куда идешь?». А тебе какое дело. На базаре охотников на наш товар не оказалось, кроме тачки. Тачку продали, а остальной товар на себе принесли назад.

В день похорон Ленина на площади между двухэтажным зданием УКОма и Белой церковью от народа яблоку некуда было упасть. Мы своей группой прижались к памятнику над братской могилой, где на камне, среди многих имен, высечены имена «Максутовы Юсуф и Жафар». Гудели паровозы на железной дороге. Мы в строю поклялись всегда идти по ленинскому пути. Дело не в словах, что мы повторили вслед за Нафисой, тогда уже коммунисткой. Я тогда уже имеющий свое личное убеждение, поклялся сам для себя в душе никогда не сходить с этого верного ленинского пути. Исмай Абузяров, Вася Буртаев тогда вступили в комсомол. Но я это вступление в комсомол считал лишней формальностью.

Весной этого года мы попрощались с детдомом № 4. Детей до 14 лет из Карлыганцев не осталось. Все старше. Исмай Абузяров и Вася Буртаев устроились на работу в УКоме комсомола. Кашаф Чапай и Али Абузяров устроились ремонтниками на железной дороге. Ахмед Злобин нас с Халимом предупредил:

– В Карлыгане вам делать нечего. Все равно уйдете. Если что приходите ко мне, я вас устрою.

Но нас Карлыган тянул. Пусть без тягла, своими руками будем работать на земле, вместе со своими. На Белых ключах мы с Халимом разошлись. Я решил заглянуть на хутор, где теперь дошли до меня слухи, дедушка Ибрагим с сыновьями Заки и Халимом и дядя Ходи Сунчали. У Халима родственников там нет, ушел прямо домой в Карлыган. Я полагал, что хуторские дворы по-прежнему разбросаны по своим участкам. Но увидел другое: на опушке леса десять дворов стоят тесно в одном ряду. Избу Надеевых узнал сразу, она та же, что была в деревне. Двор крайний с запада, ворота дощатые. Зайдя в калитку, сразу увидел дедушку. Постарел, седой. Крутит сепаратор, приблоченый на торце вкопанной в землю стойки.

– Здравствуй, дедушка!

– А! Городской! Здравствуй, угощайся. Наливай вот себе молока, сливок, хлеб в столе. Я уже давно верчу. Никого, кроме меня, не слушает. Почует чужую руку и: др-р, др-р, уходи прочь. Прямо из города? Вот так ешь, давай, без стесненья. Нынче дела у нас наладились. В прошлые годы, конечно, туго пришлось. Нет бабушки Айши, нет Сажиды. Из детей Халима двоих похоронили. Халим женился на другой. Живы-здоровы остальные. Все на работе. Эта штука только у нас на весь хутор. Коровы в каждом дворе. Привыкли бабы, весь удой носят, провеивают за десятый удой. Так что машинка за одну корову, а корма не просит. Муфизал? Вернулся из Ташкента, прокрутился два дня, не по душе ему тут. Подался в Саратов. Пишет, что учиться на судью, получает стипендию, мол, не беспокойтесь за меня, не нуждаюсь. Вообще-то мужик он толковый, не пропадет, но без семьи пока. Впрочем, что Муфизал? Старшему-то Заки, уже четвертый десяток и без семьи. Аллах с ними, как говорится. Тут я им не указ. Твои в Карлыгане живы-здоровы. Пока что туговато им.

Подбежал мальчик лет шести голубоглазый, похожий не Сажиду.

– Это Камил, младший Халима – пояснил мне дедушка – Чего тебе? Проголодался?

– Это Риф? Папа видел, как ты проходил. Сказал, чтобы пришел к ним. Я покажу куда.

На ближайшем к хутору клину сажают картошку. За сохой Фатах Плясай. Не был Фатах в хуторе. Когда же он вошел в хутор? Вдоль борозды с ведрами три женщины. Одну постарше узнаю – жена Губана, старшего сына Алима Лобастого. Не понятно. Дальше, на другом клину, тоже сажают картошку. За сохой Риф Янбулатов – младший брат Шигая Салиятлы. Я знаю и участок Шигая, но домика там нет. Наверно Риф теперь вместе с братом живет. Над кустами черемухи дымок. Пришли туда. Над костром, одна над другой половинки перерезанной бочки. У костра Шигай Салиятлы. Из верхней половинки бочки вытянут конец винтового ствола. Из него в кувшин течет тонкой струйкой, то капает – я уже догадался – самогон. «Как не течет, так капает» вспомнил я, сказанное Кизилбашем про доход с его лавки. Рядом, на небольшой поляне кружком сидят хуторяне – братья Заки и Халим Надеевы, Губан, Абдул Хайров и Шах. В центре круга чаша с кислым молоком, хлеб и кувшин. Я поздоровался. Дядя Халим показал место рядом с собой. Сел. Наполняемая из кувшина кружка с самогоном, начав от Заки, пошла по кругу, дошла до меня.

– Выпей, племяш. С возвращением на родину.

Где-то на Узе раньше был спирт-завод Данилова. В семнадцатом завод тот разорили, кто-то привез бочку спирта и в Карлыган. Вот тогда и я попробовал спирт. Теперь самогон выпил с трудом, чтобы быть на равных.

– Ничего, племяш, нынче не голодны. Все будет хорошо.

Хуторяне навеселе.

– Земля и воля – полукругом повел рукой Губан – за что и воевали. Только сумей попользоваться. Вот он – погладил рукой лист лопуха – ишь как раздольно раскинул лапища. А мелкая мурава зачахла под ним. Не сумела загодя отхватить себе места. Не дотянулся до солнца и соков, пеняй на себя.

– Ну да – нахмурился Заки, поглаживая левой рукой правую, покалеченную – пока сухорукие, да еще кто на костылях дотянутся до соков, высосут те, кто воевал «за советскую власть без коммунистов».

– Иной на ноги слаб, да головой берет, – председатель как бы мимо ушей пропустил напоминание о его прошлом – ишь как тонконогий хмель властвует над большим кустом – кивнул на оплетший весь куст черемухи роскошный хмель.

Шах, видно отвлечь от неладного разговора, махнул рукой в сторону леса, запел:

На горе да лес большой, лес зеленый шумит…

За рекой под горой хуторочек стоит –

Подхватили, повторили и Абдул с Халимом.

– Не иначе про наш.

– Нет, не про наш – возразил Заки – У нас комунна. Не забудьте, что мы помощь от государства получили. Половина Карлыгана без коров, без тягла, а мы обеспечены – раздвинул кусты черемухи, позвал – Тезка! Давай сюда!

Подошел с кнутом на плечах Заки Плясай.

– Тяпни, брат – Шах налил и подал Заки кружку с самогоном – и закусывай. Ну как, бабы наши не обижают, ладно кормят тебя?

– От пуза. И каждая знает свою очередь, не сбиваются.

– Ты им не давай подолгу спать. Зарей труби. Нет лучшего коровам, зарей, по росе пастись.

– И Хади на хуторе? – спросил я Халима.

– Тут. Вместе с сестрой своей горох сеют на своем участке.

С хутора я ушел с каким-то неприятным осадком на душе. Не знаю почему.

Своих, мать и Фуата, я застал на посадке картошки, под лопату. Не в поле, а на задворках. С радостью взялся за лопату и я. У себя дома, вместе с матерью и братом. Растянуть бы надолго эти радостные часы, но делать больше нечего, семян ненамного хватило. Братья Закир и Фатах Плясай уговорили Халима, зовут и меня на заработки в Саратов, мол, многие из наших там уже работают. Когда я сказал отцу про предложение Закира Плясай и Злобина Ахмета, он не сразу мне ответил. Молча сел на одно из тех двух бревен, заготовленных для ворот, так и лежащих у плетня уже лет шесть. И я сел рядом. Жду с надеждой, что отсоветует уходить, предложит какую-либо работу в Карлыгане.

– Что ж, в селах под Саратовом работа может и найдется, а скорее, что зря проболтаетесь. Мы насчет тебя и с Хафизом потолковали. Написать письмо Хану в Питер и ждать ответа. Хан братьев своих и сестер устроил в Питере. А, пожалуй, лучше к Злобину Ахмеду, раз он тебе твердо обещал. Тут и близко – и помолчав – Да. Лучше к Злобину.

Ахмед меня встретил приветливо.

– Ну молодцом. Так я и знал.

У Ахмеда в городе своя изба над Медведицей. Изба крыта тесом в одну комнату с сенцами. К сенцам примыкает небольшая бревенчатая кладовка, куда в первую очередь Ахмед и завел меня. В кладовке в двух ящиках мука и пшено, на жерди под потолком несколько кусков сушеной солонины. Ахмед подал мне пару новых яловых сапог.

– Надевай и носи. Дарю тебе. Бери, бери! Считай, что я тебя уже устроил на работу. Ты как раз вовремя пришел. Я на неделю отлучаюсь, хозяинуй тут до моего приезда. Вернусь, все устроим.

Живут Злобины вдвоем с женой, детей у них нет. Лятюк беременна. Нужно немного помочь ей в хозяйстве. Ахмед уехал. Вечером пришла Айша, сестра Ахмеда. Та самая, которая в начале войны показывала мне картинки. Айша теперь молодая женщина, ростом небольшая, тонкая.

– Лятюк, я хочу мяса жареного с картошкой.

– Ну сготовь, и мы не откажемся.

– Риф, пойдем со мной в кладовку, я мышей боюсь – уже в кладовке рассказала – Два года была замужем. Разошлись. Не рожала. Так будто ладная. Правда? Может он был виноват. В детдоме девчонки балованные. Ты уже парень. Побаловался с ними?

Мне обидно за наших девочек. Все они хорошие.

– Не надо, Айша так про них говорить. Все они хорошие.

– Обиделся? Ну, не буду. Ляпнула, дура. Идем. Взяла все.

В сенцах летняя кухня, на керосинке готовят.

– Не настоящая – шепнула мне Айша, сделав округлое движение перед своим животом и кивнула на дверь комнаты – у ней это уже третья беременность, и каждый раз впустую, исчезает.

Смотрю на Айшу в недоуменье. Поясняет:

– Это у ней болазит. А Ахмеда дурачит, мол, нечистая крадет. Вот увидишь, как нечистую гонят.

Пришла Суляй. На земляной пол сенцев, у порога в комнату вывалила с узелка пучок сена, пошептала над ним, взяла щепотку соли, пошептала и над солью, подожгла. Сено тлеет, чадит, соль потрескивает. Суляй настежь открыла дверь в комнату и шептала до тех пор, пока у порога остался только пепел.

Ахмед вернулся через три дня и порадовал меня:

– С работой все улажено. Для начала поедешь в командировку за Волгу. Вот командировочное удостоверение, проездной билет до Вольска. На тот берег лодкой. Дальше придется пешком до села Криволучье. Задание такое. В Криволучье найдешь местного жителя Сергея Гарина. Запомни хорошенько: Сергей Гарин. Ему и предъявишь свое командировочное. И все. Он тебя сведет к Ахметжану Тукаю.

– К Тукаю?

– Ну да, к тому самому. Ты его знаешь. Слушай дальше. Вот два пакета – важные документы. Береги, как зеницу ока. Чтоб было надежно, мы их вот куда – Ахмед сам вложил пакеты под прокладки яловых сапог, подаренных мне – Передашь лично Тукаю. Вот так. И назад ко мне. Вот тебе на расходы – подал мне четыре пятирублевых бумажки.

С деньгами до сих пор я дела не имел, слышал когда-то про миллионы рублей, а тут 20 рублей.

– Это в счет зарплаты? Я же, Ахмед, не знаю, что сколько стоит. Сколько стоит фунт хлеба или вот эти сапоги?

– Где как. В депо, к примеру, слесарю платят 50 рублей в месяц. Насчет зарплаты потом, как вернешься. Пока тебе этого хватит. Лишнее не трать. Присмотрись, что почем люди покупают. Ну, топай на поезд. Счастливого пути.

В село Сулан пришел на заходе солнца. Пошли стада. Почти в каждый двор заходят коровы, по несколько овец. Богато живут. Избы бревенчатые, крытые соломой или тесом. Лучше Карлыганских. Иду по улице. Впереди меня не спеша идут трое женщин, поют:

Милый мой по Волге плавал, Волга матушка-река.

Утонул где что ли, дьявол. Заливные берега.

Обгоняю их. Окликнули:

– Что ж, малый, не здороваешься?

– Я не здешний.

– Со Сланца, рудника, поди? А мы вот Машу нашу за вашего парня просватали. Погодь. Мы тебя так не отпустим. Надо кружку браги выпить за здоровье молодых. Иван, – обратилась к мужику, стоявшему у калитки ближнего двора – у тебя непочатый кувшин под лавкой. Сама видела.

– Домой. Домой пора. Коровы уже пришли со стада.

– Да мы и так домой. Молодца вот угости, Иван.

Зашли в избу. Иван из кувшина в черепяные чаши разлил брагу.

– Да нам бы уж не надо, Иван.

– Последний кувшин. Не свиньям же выливать.

Иду по полевой дороге. Вблизи с обоих сторон дороги озимые, а дальше справа туман. Рассчитываю засветло добраться до Криволучья. Оно уже видно километров в пяти впереди. Туман все ближе к дороге и уже темнеет. И вдруг как-то оказалось, что не вижу ничего дальше пяти шагов. Иду наугад. Кажется, иду долго, а села все еще нет. Справа несколько раз тявкнула собака. Иду туда. Слабо замерцал впереди огонек. Крутой спуск. Продираясь через кустарник вышел к речке, а огоньки по ту сторону. Как же так? Криволучье-то должно быть на этом берегу. Брага сбила с пути? Чтоб зря не блудить, переночевал в кустах. На рассвете продрогши ясно увидел свет на том берегу. Парнишка поит лошадь.

– Как называется это село?

– Знамо Прокопная Лука. А ты что с неба свалился?

– А Криволучье?

– Не видишь, что ли? Вот оно.

У Сергея Гарина оказался и Ахметжан Тукай.

Летом восемнадцатого в Карлыган пришел седой, по-городскому одетый старик. Идет мимо нашего двора. На бревнах перед нашей избой сидят дед Нужа и дедушка Ибрагим. Прохожий, не останавливаясь, поздоровался:

– Ассаламу алейкум!

– Ваалейкум салам! – разом ответили деды.

Дедушка, похоже, узнав прохожего, поднялся навстречу:

– Ба! Хаджа! Еще раз салам тебе, хаджа. Я – Ибрагим Нади. Помните ли? Это дом моего зятя, значит и мой дом. Прошу к нам в гости.

– Ибрагим? Да, да. Много вас было, не припоминаю – сели на бревне – охотно принимаю приглашение. Кстати, и отдохнуть мне надо.

– Юсуф Хаджа Дебердиев, хозяин фабрики, где я работал – пояснил дедушка деду Нуже.

– Был хозяин фабрики – усмехнулся Хаджа – а теперь вот мой хозяин – погладил рукой свой посох – Туган бак да шукур ит, югары бак да фикир ит. Смотри вниз и будь доволен, смотри вверх и поразмысли.

Пред нашим двором остановилась пароконная подвода. На телеге сидят только двое, груза нет, лошадь потная, видно после быстрой езды. С телеги сошел молодой человек в полувоенной форме. Подошел к сидящим на бревне, поприветствовал:

– Ассаламу алейкум!

– Ва алейкум салам!

– Ахметжан Тукай, из Ревкома – представился приезжий и к Юсуфу – Нехорошо так, уважаемый Хаджа. Ушли, не рассчитавшись с долгами.

– Извините. Я вас первый раз вижу. О каких долгах речь?

– Контрибуция – сказал Тукай. Вытащил из нагрудного кармана книжечку, не выпуская ее из рук, сунул под нос Ходже – Короче говоря, садись – одной рукой показал на телегу, другой потрогал на ремне кобуру с наганом – Остальное выясним там, в Ревкоме.

Юсуф растерянно попрощался со стариками, сел в телегу. С тем уехали.

Спустя некоторое время после того, Ахметжана Тукая, связанного вожжами привезли в Лопатино Суляевские мужики, сдали в милицию. В Суляевке Тукай, угрожая наганом, заставил нескольких мужиков уплатить «контрибуцию». Но там, в Суляевке, нашлись мужики, раскусившие Тукая. В марте двадцатого карлыганцы увидели Тукая в банде Попова. Возчик, который увез из Карлыгана Юсуфа Хаджу вместе с Тукаем, потом рассказывал, что Тукай, не доезжая Савкина отобрал у Юсуфа кошелек, высадил, оставил в поле. Из Савкина отпустил и «мобилизованного» возчика, а сам остался там.

В пакетах, переданных мной Тукаю, оказались чистые бланки конских паспортов с печатями.

– Порядок – засмеялся Тукай – Масть вороная, грива направо. Заполним сами, с натуры. Топай назад.

Когда я вернулся в Петровск, в первую очередь направился было в Уком комсомола, где работали тогда Исмай Абузяров и Вася Буртаев, но, не дойдя до УКома, вернулся. Нет. Не скажу про конские паспорта ни Исаю, ни Васе. Ведь Ахмед Злобин собственно мне ничего плохого не сделал. Иду к Ахмеду. Не дойдя до железного моста, останавливаюсь. Нельзя это дело так оставить. Ведь я поклялся сам себе ни когда не сходить с ленинского пути. Иду в УКом с твердым намерением рассказать Васе Буртаеву про шайку конокрадов. Зашел к Васе.

– Ты из Карлыгана, Риф? По какому делу в городе?

– В Карлыгане не нашел дела и здесь без дела болтаюсь.

– Не ладно – нахмурился Вася – Закир-абы знает об этом?

– Он считает, что я в городе устроился на работу.

Вася задумася. И я молчу. Сообщать ему про конские паспорта раздумал. Жалко Ахмеда, жена его, Лятюк, больная. И Айша сестра ведь Ахмеду.

– Вот что, Риф, – говорит Вася – Иди в Карлыган. Найдется дело в своей семье. Я твердо обещаю тебе направить тебя на учебу. Есть такая возможность.

У меня комок в горле. Дело не в учебе, не про учебу я тогда думал, дорог мне дружеский совет.

– Иду в Карлыган – сказал я Злобину. Разулся, отложил в сторону сапоги.

– Понятно. Ну что ж, дело твое. Парень ты не глупый. Понимаешь, что у Тукая В Карлыгане есть уши и глаза. А сапоги надевай. Сапоги тут ни при чем.

В сапоги все же обулся. Перед уходом у Ахмеда встретил Мухтара Сайфи, младшего брата Лятюк. В детстве Мухтар играл в куклы вместе с девочками, за что его прозвали Заламбай.

В Карлыган не посмел зайти в новых яловых сапогах. Мне казалось весь Карлыган спросит: откуда такие? Разулся за околицей, завернул сапоги в куртку, зашел в село босой.

Артелью в 6 человек – Закир Плясай, Халим Нужа, Гиняй Муртазин, сестра Гиняя Каукау, Масура Шабаева и я, с месяц работали у сокурских мужиков на уборке сена и еще с месяц так же на жатве. Плата натурой: десятая копна, десятый сноп. Хоть на себе таскай в Карлыган эти копны и снопы. Но нашлись покупатели из Саратова, продали. Заработок оказался, кроме хозяйских харчей, по 150 рублей на работника. Каукау была старшая из нас. Рослая, стройная и добрая. Незамужняя.

– Женись на ней – как-то я сказал Закиру.

– Что ты – возразил Закир – Разве я девушку себе не найду.

Вон, оказывается почему перезрелая Каукау в девках. Случай в роще Мечетной ей помешал.

Вернулись в Карлыган с тем, чтобы в Сокур еще раз прийти на молотьбу, но не пришлось.

В конце августа мы, несколько парней и девушек, сидели в читальне. Это в школе. Почитали газеты, в лампе кончился керосин, но и так светло. Здесь же и Масуда Шабаева, и Зифа Хайрова. В другом углу еще при лампе сидят секретарь комячейки Алимбек Какак, председатель сельсовета Яхия Яфаров, студент комуниверситета Ризван Абдрахманов, приехавший на побывку из Казани, Васил Сунчали, приехавший так же на побывку из Питера и отец, о чем-то ведут свой разговор. Негромко щелкнул выстрел. Васил, схватившись за голову, отскочил от окна. Ризван задул лампу.

– Ты ранен? – Подбежал к Василу Какак.

– Кажется нет, чем-то щелкнуло по виску.

– Я ранен – сказал отец, прижав руку к плечу.

Сделали отцу перевязку. Рана в плечо на влет. Хади Сунчали вызвался отвезти отца в Лопатинскую больницу. Хади недавно судился со своим старшим братом Хафизом, как батрак с кулаком. Суд присудил Хади хуторскую избу и лошадь трехлетку. Избу Хади продал сельсовету, потому что ему скоро идти в армию, избу некому оставить. Лошадь пока у него. Вот эту лошадь Ходи запряг в телегу. То ли под сиделкой или хомутиной колючка оказалась, то ли по другой какой причине, а только плохо еще обученная лошадь с места рванула в галоп. Телега с передка соскочила, осталась, а Хади, уцепившись за вожжи, волочится за передком. Левая оглобля вылезла из гужа. Дуга подпрыгивает у лошади на спине, пуще пугая ее. Лошадь свернула в переулок. Я через задворки наперерез. Прыжком бросился, повис у нее на шее, каблуком стукнул по ее коленной чашечке. Трехлетка, всхрапнув, остановилась. Держа под уздцы, поглаживаю ей шею. Подскочил к Хади Масуд Сунчали. Вожжи врезались Хади в запястья. Масут разрезал вожжи перочинным ножичком. Лицо Хади в крови, верхняя губа рассечена. Отца и Хади в Лопатинскую больницу привез я. Положили в больницу. У коновязи в больнице встретился Маркелов, секретарь Лопатинского райкома комсомола.

– За тобой милицию посылать? Срок путевки истекает.

– Какой такой путевки?

– Вызов получил? Две недели назад почти выслал.

– Никакой почты не получал.

– Пошли в Райком.

Оказывается Вася Буртаев прислал путевку для меня в Казанский рабфак. Срок явки первого сентября.

На обратном пути на опушке Переднего леса накосил отаву. Пошел дождь. Дружный. Быстро пройдет. Сел переждать под телегой, груженой отавой вровень с наклесками. Из лесу выбежали несколько женщин. Двое полезли ко мне под телегу. Остальные, укрывшись мешками, шлепая босыми ногами по лужам, побежали по дороге на Полчаниновку. Рядом со мной Настя Гутаркина. Она меня не узнала. Я напомнил ей как мы вместе катались на карусели.

– Ой, ну кто бы подумал. Помню еще однажды на мельнице у нас был. Эх ты! – у ней тоже на плечах пустой мешок. Видно пришли орех собирать, да дождь помешал. Одним краем мешка и меня укрыла, а руку так и оставила у меня на плече – Что ж не приходишь проведать старых друзей?

– Я в Казань поеду – похвастал я.

– Ну, вот и приходи, пока не уехал. Приходи завтра в наш сад.

К чему говорить о том, о чем каждый знает лучше, каждый по себе. На следующий день утром рано я пришел в сад Гутаркиных. Женщины выгоняют в стадо коров. И среди тех женщин Настя. Прутиком выгоняет корову. Рядом, а меня у плетня не замечает.

– Ну иди, чего стоишь?

Мне это или корове? Повернулась, ушла. Не к Гутаркиным. Зашла в калитку Колояровых. Так она замужем – понял я.