Читать книгу Царская Монограмма - Группа авторов - Страница 1

Санкт-Петербург, Декабрь 1767 года.

Самодержица Всероссийская Екатерина Алексеевна откровенно скучала.

– Что за зима нынче, – жаловалась она усатому цирюльнику, прямо в царских покоях подстригавшему пуделя. – Ветра буйные, снега обильные. Тучи угрюмые гуляют, солнце застят. Докладывают, дороги так замело, что ни одной депеши из губерний за неделю не поступало. А случись что?

Впрочем, ответа на свой вопрос императрица не ожидала.

– Ну, выходит у тебя лев? – обратилась она к придворному куаферу.

– Извольте взглянуть, матушка, – ответил тот и, обойдя собаку кругом, придержал ее за морду и хвост, демонстрируя завершенную стрижку.

– Да ты, сударь, сам видал ли такого зверя?

– А то как же? Видал! Нарышкина льва.

– Шутить вздумал! – Голос Екатерины обрел стальные нотки: в дурном настроении царица не терпела даже маломальских вольностей.

– Никак нет, в-ваше величество, – перепуганный цирюльник уколол палец ножницами, которые как раз укладывал в деревянный ларец.

Пес, остававшийся до сего момента совершенно ко всему безразличен, вдруг оглушительно залаял.

– Ну! – потребовала объяснений императрица.

– Князь Лев Александрович намедни украсил вход в дом двумя каменными изваяниями зверей, своему имени созвучных. Сами белые, мраморные, пасти оскаленные, гривы обширные, тулова и ноги огромные. Стоят, как живые, в людях уважение и страх вызывают.

– Подай сюда пуделя, – велела Екатерина.

Мастер почтительно подкатил тележку, на которой находилась продолжавшая тявкать собака, и подобострастно склонился, ожидая дальнейших указаний.

Императрица провела рукой по курчавой шерсти, приложилась перстами к своему носу, поморщилась и приказала:

– Поди! И льва этого с собой прихвати, пусть вымоют хорошенько и напудрят! Цирюльник, зажав подмышкой упирающуюся собачонку, с поклонами попятился к выходу. На пороге его задержал царственный окрик:

– Да скажи тем, кто у двери дежурит, пусть пришлют ко мне графиню Остужеву. Без промедления!

Статс-даме императорского двора графине Анне Алексеевне Остужевой с самого утра донесли, что государыня не в духе. Входя в императорские покои, она уже знала, что ее величество разлила кофе, отказалась отведать вальдшнепа и перепелов, съела, тем не менее, двенадцать конфект, трижды садилась писать Вольтеру и все разы ставила кляксы. Соблюдая придворный церемониал, графиня присела в глубоком реверансе перед властительницей.

Екатерина зевнула, не утруждаясь прикрыться веером или хотя бы ладошкой, да так выразительно, что графиню безудержно потянуло на зевок. Хитроумная голова с единственной седой прядью (завистники утверждали, что беленой известковой водой для солидного отличия), наскоро просчитав все «про и контра», тоже сладко зевнула.

– Анька, ты что же это творишь? – удивленно воззрилась на нее императрица.

– Всего лишь следую высочайшему жесту, как и подобает поступать всякому верноподданному ее величества, – ничуть не смутившись, ответила Остужева. – К тому же нет полной уверенности, не является ли отныне царственный зевок проявлением монаршей милости, и не следует ли оный заключить в свод правил дворцового этикета. – И добавила лукаво: – Возможно и вы, матушка, захотите, чтобы вместо постылого реверанса, который ничего кроме смятия юбок кринолинных в себе не несет, чтобы свита приветствовала вас глубочайшим зеванием.

Уголки царственных губ поползли вверх, но Екатерина подавила смешок и тут же напустила на себя строгость:

– Угомонись, и так тошно.

– Всего лишь безобидной шуткой хотела умалить вашу меланхолию.

– Присядь рядом, – императрица направила указующий перст на невысокую скамью у своего кресла. – Поговорить хочу.

Остужева повиновалась, подобрав подол, грациозно опустилась на сидение и сложила руки в ожидании, когда государыня изволит высказаться.

– Тоскливо мне, Анна. Хандра такая беспросветная напала – ничего не радует. Вот как проснулась, с того часу и не отпускает. Сидит серой жабой в области декольте и холодит грудь скользкими лапами.

Статс-дама насторожилась. Одно дело привычная царская ворчливость, совсем другое – глубокая апатия.

– А что же дела государственные? – осторожно спросила она, гадая, в какую строну следует повести разговор.

– Реки льдом сковало, в морях штормы бушуют. Дипломатия в дреме, иноземные послы носа не кажут, шпионы да фискалы и те ничего не доносят. Уложенную комиссию созвала, думала сословные чаяния соберем, указы новые составим. Так они восемь первых заседаний провели лишь за тем, чтобы поднести мне титул «Великой Премудрой Матери Отечества»! Ну, каково? Чуть в сердцах не заявила, чтоб они сами тем титулом и утерлись.

– А разве не великая? – позволила себе прервать грозящую обернуться желчной тирадой речь императрицы графиня.

– Пусть потомки решают, – отрезала Екатерина. – Не за тем тебя к себе призвала, чтобы величие обсуждать. Скажи лучше, чем грусть-тоску развеять.

– А чем же еще, как не развлечениями светскими. Сезон столичный в самом разгаре, – попробовала зайти с другой стороны Остужева.

– Сезон, милая моя, обернулся полным провалом, – откинулась на спинку кресла императрица. – Хотела вторую дочь Галицкого замуж выдать. Намеревалась позабавиться сватовством царским: карусели рыцарские устроить за сердце прекрасной девы, турнир красноречия затеять, может еще какое состязание. Да только, сама знаешь, вот этими руками ее княжичу кахетинскому отдала еще нынешним летом, – она развела усыпанными перстнями ладонями, не утратившими изящности.

– Что с того? Верному сыну отечества князю Никите Сергеевичу и фрейлине своей любимой честь оказали. Другая девица для сватовства подходящая найдется, коль охота таковая имеется, – поспешила Остужева отвлечь внимание самодержицы от чрезмерного интереса к фамилии дорогих ее сердцу людей.

– Других нет! – твердо заявила Екатерина, и задумчиво продолжила: – Не пойму, то ли воздух у них в деревне особенный, то ли земля живительным соком напитана, а только дочери княжеские всем прочим дворянкам фору дадут и в выигрыше останутся. Ну, да ничего, уж младшую, алмаз неграненый, не далее, как через год-два, непременно ко двору призову, да такую блистательную партию ей организую – мир не видывал. Приглянулась мне плутовка, в мать пошла хитромудрую, вот ее место при мне и займет.

Анна Алексеевна вздрогнула и сделала себе мысленную пометку со временем отговорить императрицу от столь далеко идущих матримониальных планов. Пока же главной статс-даме двора предстояло придумать как развеселить изнывающую от скуки российскую самодержицу.

– А не прогуляться ли нам? – сделала еще одну попытку графиня.

– Где? – вскинулась Екатерина. – По дворцу ходить, рожи эти противные видеть? Матушка-императрица, государыня-царица, великая и премудрая, – пренебрежительно передразнила она воображаемых придворных. – Не хочу. Надоели. Опостылели.

– По городу проехаться, сменить, так сказать, декорацию, вырваться из церемониальных пут. Погода, смотрю, налаживается. – Остужева подошла к окну и отодвинула бархатный занавес.

– Да и там не лучше, – равнодушно бросила взгляд в ее сторону Екатерина, – народ шапки ломит, толпится, здравицы кричит. Проходу не дадут.

– А мы инкогнито, без узнаваемых регалий, – неожиданно для себя самой предложила графиня. – Отправимся в моей карете.

– В кофейный дом заглянем? В лавки купеческие? – в глазах императрицы впервые за долгое утро блеснуло оживление.

– Да хоть в кабак! – поддержала венценосную подругу статс-дама. – А дух особо захватывает близь игорных домов!

– А поехали! Пойдем, поможешь собраться.

И обе женщины, с короной и без, направились в царскую гардеробную выбирать подходящий затеянному маскараду наряд.