Читать книгу Сад в Суффолке - Группа авторов - Страница 7

Фиби стоит в оранжерее, покачиваясь взад и вперед. Сын лежит у нее на плече, платье под его теплым тельцем липнет к коже.

Прищурившись, Фиби вглядывается вглубь сада. Там, под деревом, стоит Рози – она склонилась и рассматривает что-то лежащее на траве. Солнечные лучи сеются сквозь листву, и ее кожа кажется крапчатой – ни дать ни взять хищница в засаде, – но тут Рози выпрямляется, потягивается и забирается на стул у края стола. Вытянувшись на цыпочках, она наматывает конец нити из флажков на одну из низко свисающих ветвей.

Засопев, младенец укладывается поудобнее и подтягивает голые ножки к животу. Его спина, как черепаший панцирь, идеально ложится под ладонь. Фиби шепчет сыну успокаивающую бессмыслицу, прижимается губами к мягким темным завиткам на темечке. В носу становится щекотно, и она задирает голову, чтобы остановить чих.

Вообще-то он сейчас должен быть наверху, в переносной люльке, рядом с сестрой, которая дрыхнет без задних ног на надувном матрасе в обнимку с полусдувшимся воздушным шариком. Но когда он наелся – когда Фиби почувствовала, как его губы, испачканные ниточкой молочной слюны, выпустили сосок, когда взгляд его осоловел, а тело обмякло, – она, уступив эгоистичному порыву, просто не смогла заставить себя выпустить сына из рук. Ей хотелось вдыхать его запах, чувствовать, как работают маленькие легкие, прижатые к ее груди. Ей необходимо было держать его при себе как талисман, оберег от сглаза. Никто не тронет женщину со спящим младенцем на руках. Фиби знает, что сегодня ссоры под запретом, но эта духота, это звенящее в воздухе ожидание в сочетании с очагами суеты по всему дому – да что там, само ее присутствие в этом доме заставляет поверить, что, несмотря на запреты, конфликта не избежать. Фиби буквально чувствует, как в воздухе искрит напряжение.

Она отпивает лимонада – кубики льда стучат в холодном стакане – и сует ноги в сандалии, брошенные на циновке у выхода из оранжереи.

Лет с четырнадцати она носит один размер с Мэри. Но только недавно ей пришло в голову, что в подростковом возрасте в ее распоряжении была обувь сразу трех человек. Не сказать чтобы она этим пользовалась. Вещи Эммы она не надела бы даже на собственные похороны. Обувь Мэри в те годы тоже не вызывала у нее симпатии. Материнские туфли Фиби считала не менее уродливыми, чем лакированные шпильки Эммы, хотя в ее глазах те и другие были уродливы каждые по-своему. И лишь во время беременности – когда ноги начали отекать, как наполненные водой воздушные шарики, а все ее многочисленные пары обуви превратились в орудия пыток, – лишь тогда облака невежества расступились и на Фиби снизошло озарение: она наконец поняла любовь Мэри к практичной обуви. По ночам она лежала без сна перед мерцающим экраном смартфона; как одержимая листала каталоги интернет-магазинов, добавляла в корзину биркенштоки и даже, страшно сказать, кроксы, на которые прежде не могла взглянуть без отвращения, и по памяти вбивала номер карты Майкла, пока тот, ничего не подозревая, похрапывал рядом.

Фиби идет по газону. Дождя не было уже несколько месяцев, и пересохшая трава шуршит под ногами, как солома. Фиби поджимает пальцы; темные углубления на подошвах сандалий не совпадают с формой ее стопы.

– Привет.

От ее голоса Рози вздрагивает и теряет равновесие. Отводит руку в сторону, чтобы удержаться на стуле, и разворачивается изящно, словно описывает пируэт. Взгляд, которым она одаривает Фиби, редко увидишь на ее обычно улыбчивом лице, но в следующую секунду гримаса исчезает без следа, и Фиби разбирает смех. Склонив голову набок и вскинув бровь, она наблюдает, как Рози, вспомнив о директиве Мэри, поспешно пытается замаскировать запрещенное выражение.

– Тс-с. Бабушка спит.

Рози спрыгивает со стула, и ее разметавшиеся кудри на секунду окружают голову сияющим ореолом. Потом кудри опадают, а на лицо Рози возвращается неизменная улыбка.

– Эту штуку три часа распутывать. – Рози кивает на ворох спутанных ниток и золотых флажков. – К тому времени, как я закончу ее вешать, пора будет снимать.

– Ничего, что бабушка на солнце, как думаешь? Голову не напечет?

– Внутри сидеть негде, так что я вывела ее во двор. Пусть подышит свежим воздухом.

Рози устраивается на стуле, принесенном из столовой, и берется за очередной узел.

– Можешь подвинуть в тень вон тот, с подлокотниками?

Фиби указывает на старый деревянный стул с решетчатой спинкой, который обычно стоит в прихожей под ворохом рекламы из почтового ящика.

– То, что мы вернулись в этот дом, не значит, что я буду тебе прислуживать.

– Я просто не хочу, чтобы он перегрелся.

Рози со вздохом встает, берется за высокую спинку и волочит стул к Фиби, под дерево. Подтаскивает к заборчику вокруг пруда, поближе к креслу, из которого доносится раскатистый бабушкин храп. Потом быстро забирает у сестры лимонад, помогает ей сесть, возвращает стакан и наклоняется погладить младенца по голове – все это одним плавным движением.

– Прости, что сорвалась, Фибс.

– Я и правда почти десять лет обращалась с тобой как с прислугой. Извини, я начинаю нервничать.

Рози гладит ее по руке.

– Все пройдет хорошо.

Фиби кивает. Это помогает: если тело верит, что все будет хорошо, возможно, поверит и мозг. По лбу от корней волос стекает струйка пота, Фиби ловит ее у виска и смахивает.

– Фу! Ну и жара!

Рози искоса поглядывает на нее.

– Отчего ты всегда ходишь в черном?

– «Это траур по моей жизни».

– Сколько пафоса.

– Это из пьесы. Забей. Говорю же, нервничаю.

Рози качает головой и, помогая себе зубами, распутывает очередной узел.

Сын ерзает у Фиби на плече, и она опускает глаза на его насупленное личико. Родись у нее девочка, она бы хотела назвать ее Машей. Майкл был против: он считал Машу самой раздражающей из «Трех сестер». Но Фиби имела в виду другую Машу – из «Чайки», первой пьесы, которую она увидела в Национальном театре. Когда ей было лет тринадцать, Лиззи повела их на дневной спектакль. Все было обставлено как подарок, но теперь Фиби понимает, что Лиззи просто забрала их у Мэри, чтобы та могла погулять по Лондону в свое удовольствие. Как бы там ни было, этот поход в театр бесповоротно изменил жизнь Фиби. Из зрительного зала она вышла с осознанием, что хочет стать актрисой и что, если у нее когда-нибудь родится дочь, она назовет ее Машей. В актерстве она разочаровалась, а когда родила дочку, то, недолго думая, назвала ее в честь удивительной женщины, воспитавшей Майкла.

Она кладет ладонь на идеально круглую голову сына, в тысячный раз любуется его красивыми ноздрями и тоненькими волосками бровей.

– Ты вроде собиралась вздремнуть?

Фиби неохотно отводит взгляд от лица Альби и поднимает глаза на Рози.

– Не смогла заснуть. Дождика бы.

– Ужасно угнетает, да?

– Я лежала там, наверху, в духоте, представляла, каково будет детям…

– А где вторая? Горластая?

– Клара спит. Дрыхнет без задних ног. Я сама виновата, надо было укладывать вчера вовремя. Сегодня постараюсь уложить пораньше – не хочу все веселье пропустить.

Краем глаза Фиби замечает, что Рози на секунду бросает свое занятие и косится на нее. Игнорируя ее взгляд, Фиби потягивает лимонад и оглядывает разномастные стулья, неровную поверхность стола под скатертями, поблескивающую в траве вереницу флажков.

– Смотрится весьма эксцентрично.

– А мне нравится. Похоже на чаепитие у Безумного Шляпника. Так уютно.

– Будем надеяться, к концу дня от этого уюта хоть что-нибудь останется.

Рози снова берется за флажки и начинает напевать себе под нос, но тут же замолкает.

– Поставлю музыку.

Она встает и направляется к дому, бросив флажки на траве.

Фиби устраивается поудобнее и оглядывает два стула с высокими спинками у дальнего края стола. Они возвышаются среди знакомой мебели, как два одиноких перста. Жаккардовая обивка, расшитая золотой нитью, – претенциозная и, откровенно говоря, пошловатая. Фиби подозревает, что это какая-то внутренняя шутка, недоступная ее пониманию, потому что сегодня утром, когда их выгрузили из фургона, Майклу пришлось подписывать накладную за Мэри, пока та, рыдая от смеха, ходила за носовым платком, чтобы вытереть слезы.

В чем бы ни заключалась шутка, если эти безвкусные жаккардовые троны поднимают маме настроение, придется с ними смириться.

Слуха Фиби достигает слабая мелодия: по радио начинается очередная передача. Время идет; пора решать, будить ли Клару или, наоборот, уложить младенца и сходить в душ, пока оба спят. Возможно, лучше дождаться, когда Майкл закончит с гирляндой, и оставить детей на него. Если кто-то из них проснется, пока она в душе, о спокойном мытье можно забыть, а ей бы не хотелось встречать людей, которых она не видела столько лет, с наполовину бритыми ногами.

Фиби смотрит на дом, на стены, в которых выросла. Как странно и грустно, что это последние выходные, которые они здесь проведут. Ни Клара, ни Альби не запомнят это место. До маминого звонка несколько месяцев назад Фиби представляла этот дом константой, которая всегда будет частью их жизни. Конечно, само здание никуда не денется, но их в нем уже не будет. Невозможно было представить, чтобы здесь поселилась другая семья. И все же через неделю это случится. Казалось бы, кому как не ей знать, что не бывает ничего постоянного. Но жизнь раз за разом повторяет этот урок – наверное, чтобы Фиби уж точно его усвоила.

В оранжерее мелькает что-то красно-желтое.

На секунду Фиби охватывает странное ощущение, что там, в оранжерее, – она сама. Не просто она «спустя четверть века», как любезно выражаются окружающие, когда видят их вместе с Мэри; нет, на секунду в голове всплывает растерянное: «Как я могу быть тут и там одновременно?» Но тут до нее доходит, что это мама в новеньком халате составляет друг на друга коробки.

Мэри скрывается в глубине дома; Фиби снова подносит к лицу младенца, вдыхает его сдобный запах в надежде подстегнуть выработку окситоцина.

Она знает, что сегодня должна испытывать только одно чувство: радость за маму. Что сегодня праздник, ведь они наконец-то собрались вместе, всей семьей. Но Фиби грустно от осознания, с чем приходится прощаться. А еще она знает, что сосущее чувство в животе вызвано не только грустью. Ей страшно. На протяжении нескольких месяцев она страшилась сегодняшнего дня. Страшилась встречи с Эммой. Того, что может случиться. Того, что она почувствует. Того, как будет справляться со своими чувствами.

Она болтает кубики в стакане. Лед быстро тает на жаре, разбавляя мутный лимонад до прозрачности. Фиби залпом допивает остатки, хрустит осколками льда. Острая боль пронзает виски, вспыхивает за веками: холод перекрывает приток крови к голове.

– Нашла! – кричит Рози, высунувшись из окна своей комнаты.

– Твою мать, Рози!

Фиби выдыхает эти слова почти неслышно, но младенец все равно вздрагивает, как будто куда-то падает, и Фиби прижимает его еще крепче, успокаивающе воркует и поглаживает по спине круговыми движениями.

Неужели никто в этой семье не понимает, как трудно уложить маленьких детей спать? Разве это не общеизвестная истина? Они смотрят телевизор, у них наверняка есть друзья с детьми. У мамы, в конце концов, тоже были дети, и все равно вчера вечером они с Рози разгалделись на лестнице так, словно пытались перекричать взлетающий вертолет. Неужели обязательно было обсуждать эти сраные флажки среди ночи, стоя под дверью комнаты, в которой спят дети?

Рози с треском захлопывает окно и через несколько секунд появляется в соседнем.

– Днем окна надо закрывать, а на ночь – открывать. Неудивительно, что тут такая духота. Закрыть твое?

Фиби мотает головой, выразительно тычет на окно комнаты, где спит Клара, и прижимает палец к губам.

– Ох, точно. Прости! – Рози закрывает окно в комнате Эммы и задергивает шторы.

Со дня приезда Фиби заглядывала туда всего один раз. Казалось неправильным заходить в комнату, где сегодня будет спать Эмма. Она словно нарушала границы, установленные в далеком прошлом. Поэтому Фиби просто сняла небольшую вышивку в рамочке, которая висела над дверью, сколько она себя помнила, протерла пыль краешком платья, повесила назад на крючок и поправила пальцем.

Она знала, что ностальгии не избежать. Конечно, возвращение в дом детства, прощание с местом, где она выросла, не могло не пробудить воспоминания. Но Фиби оказалась не готова к тому, что это будут за воспоминания. К тому, что ей придется переживать заново.