Читать книгу Метод - Группа авторов - Страница 6

1 апреля 2147 года, 09:00 Женева, Международный конференц-центр

Конференц-зал пах страхом.

Рут почувствовала это, едва переступив порог – тот особый запах, который не улавливают приборы, но который безошибочно считывает древняя часть мозга. Адреналин, кортизол, феромоны тревоги. Четыреста учёных со всего мира собрались под одной крышей, и каждый из них знал: что-то не так.

Официальная тема конференции звучала нейтрально: «Кризис воспроизводимости в современной науке». Академический эвфемизм для того, что на самом деле происходило. Как будто можно было назвать «кризисом воспроизводимости» тот факт, что законы природы, похоже, перестали быть законами.

Рут прошла к своему месту в третьем ряду. Программа лежала на кресле – глянцевая брошюра с логотипами спонсоров и расписанием докладов. Её выступление значилось на одиннадцать часов. «Аномальные результаты в экспериментах по квантовой гравитации: предварительный анализ».

Предварительный анализ.

Она едва не рассмеялась.

Две недели она анализировала свои данные. Проверяла, перепроверяла, искала ошибку, которой не было. Идеальные результаты. Невозможно идеальные. И никакого объяснения, кроме тех, которые звучали как бред сумасшедшего.

Зал постепенно заполнялся. Рут узнавала лица – коллеги из ЦЕРНа, знакомые по конференциям, бывшие студенты. Все выглядели одинаково: напряжённые плечи, беспокойные глаза, улыбки, которые не достигали скул.

Она искала двоих.

Виктор Линь – системный биолог из Торонто. Они переписывались последние две недели, но ни разу не встречались лично. Его фотография в сети показывала мужчину средних лет с мягким лицом и тёплым взглядом. Холист до мозга костей. Человек, чьи эксперименты разрушались в то же время, когда её – становились совершенными.

Ноа Штерн – философ из Берлина. Тот, кто увидел паттерн первым. Тот, кто связал их троих.

Она нашла Штерна раньше, чем Линя.

Он сидел в последнем ряду, у самого выхода – будто готовился сбежать в любой момент. Худощавый, с тёмными кудрями и несколькими днями щетины, он выглядел так, словно не спал неделю. Возможно, так и было.

Их взгляды встретились.

Штерн кивнул – коротко, почти незаметно.

Рут кивнула в ответ.

Виктор опаздывал.

Самолёт из Торонто задержали на три часа – «технические неполадки», сказали в аэропорту, но он подозревал, что дело в другом. Слишком много технических неполадок в последние недели. Слишком много систем, которые отказывали без видимых причин.

Он вбежал в конференц-зал, когда первый докладчик уже заканчивал – какой-то химик из Токио, рассказывавший о невоспроизводимых реакциях. Виктор проскользнул в ближайшее свободное кресло и попытался отдышаться.

Мэй осталась в больнице.

Он не хотел уезжать. Не хотел оставлять её одну – даже с лучшими врачами, даже с круглосуточным наблюдением. Но она настояла.

«Папа, – сказала она, – ты не поможешь мне, сидя у кровати. Ты поможешь, если найдёшь ответ. Поезжай».

Он поехал.

И теперь сидел в зале, полном учёных, которые не знали, что делать, и слушал доклад о том, как мир перестал подчиняться правилам.

Взгляд скользнул по рядам.

Рут Нкеми – он узнал её по фотографии. Сидела в третьем ряду, прямая как струна, с лицом, которое не выдавало ничего. Редукционистка. Человек, чьи эксперименты работали идеально, в то время как его – рассыпались в прах.

Он должен был злиться на неё.

Не злился.

Злость требовала энергии, а энергии не осталось.

Ноа наблюдал.

Это было то, что он умел лучше всего – наблюдать, анализировать, находить паттерны. Четыреста человек в зале, и каждый нёс свою версию страха. Физики, которые не верили своим данным. Биологи, которые не могли повторить эксперименты. Химики, инженеры, математики – все с одним и тем же выражением в глазах.

Растерянность.

Мир, в котором они жили, перестал быть понятным.

Ноа знал это чувство. Испытал его двадцать лет назад, когда понял, что реальность – конструкт. Тогда это было освобождением. Сейчас – он не был уверен.

Докладчики сменяли друг друга. Каждый рассказывал свою историю, и истории складывались в картину. Неполную, размытую, но узнаваемую.

Редукционистские эксперименты – работают слишком хорошо.

Холистические – не работают вообще.

Никто не говорил этого прямо. Никто не формулировал паттерн. Но он был там, в каждом докладе, в каждом графике, в каждом недоумённом вопросе из зала.

Ноа ждал.

Ждал момента, когда кто-то наконец скажет то, что все думали.

11:00.

Рут поднялась на сцену.

Подиум был слишком большим для неё – или она чувствовала себя слишком маленькой. Свет софитов бил в глаза, превращая аудиторию в море безликих силуэтов. Где-то там сидели Виктор и Ноа. Где-то там – четыреста человек, ждавших ответов, которых у неё не было.

Она откашлялась.

– Доброе утро. Меня зовут Рут Нкеми, я работаю в ЦЕРНе над проектом квантовой гравитации. Последние двадцать лет.

Пауза.

– Две недели назад мы получили результаты, которые… – она замялась, подбирая слова, – которые не должны существовать.

На экране за её спиной появился график. Идеальная кривая. Точки данных, ложащиеся на теоретическую линию с точностью, которая противоречила всему, что физика знала об измерениях.

– Погрешность наших измерений составила ноль целых, ноль-ноль-ноль-ноль-один процента. Это в тысячу раз ниже теоретического предела нашего оборудования. В миллион раз ниже квантового предела неопределённости.

Тишина в зале стала почти осязаемой.

– Мы провели независимые проверки. Другое оборудование. Другие атомы. Другие операторы. Результаты идентичны.

Она посмотрела в зал – туда, где, как ей казалось, сидел Виктор Линь.

– Я не знаю, что это означает. Но я знаю, что это не ошибка.

Виктор слушал, и что-то внутри него сжималось с каждым словом.

Её данные были зеркальным отражением его данных. Идеальный порядок против абсолютного хаоса. Две стороны одной медали – медали, которую кто-то подбросил и которая отказывалась падать.

Он думал о Мэй.

О её руках, которые больше не могли держать карандаш без боли. О волосах на подушке – каждое утро их становилось меньше. О глазах, которые смотрели на него с надеждой, которую он не мог оправдать.

Его метод не работал.

Её метод – работал идеально.

Это было несправедливо.

Несправедливо и бессмысленно – как смерть Лин в автокатастрофе, как болезнь, которая выбрала его дочь из миллионов возможных жертв, как весь этот проклятый мир, который отказывался подчиняться правилам, а потом наказывал тех, кто пытался найти новые правила.

Он сжал подлокотники кресла.

Ногти впились в обивку.

Дыши, сказал он себе. Просто дыши.

Рут закончила доклад в полдень.

Вопросы из зала были предсказуемыми – технические детали, методологические уточнения, осторожные намёки на возможные ошибки. Она отвечала автоматически, как робот, запрограммированный на академическую вежливость.

Её настоящий разговор ещё не начался.

После перерыва на ланч – который она пропустила, сидя в пустом конференц-зале и глядя на свой телефон – наступила очередь Виктора.

Он вышел на сцену иначе, чем она. Не прямо и собранно, а как-то… рассеянно. Будто часть его осталась где-то в другом месте. В Торонто, в больничной палате, рядом с девочкой, которая ждала, когда отец найдёт ответ.

– Меня зовут Виктор Линь, – начал он, и его голос был мягче, теплее, чем её. – Я системный биолог. Тридцать лет я изучаю, как простые элементы создают сложные системы.

На экране появилась анимация – муравьиная колония, формирующаяся из хаотичного движения отдельных особей.

– Это – эмерджентность. Целое, которое больше суммы частей. Порядок, который возникает из хаоса.

Анимация остановилась. Муравьи замерли в случайных позициях, не образуя никакой структуры.

– Это – то, что происходит с моими экспериментами последние три недели.

Он провёл рукой по волосам – нервный жест, который Рут отметила машинально.

– Десять повторов одного эксперимента. Идентичные условия. Десять разных результатов. Не вариации вокруг среднего – принципиально разные паттерны. Как будто… – он замолчал, подбирая слова, – как будто система забыла, как себя вести.

Рут наклонилась вперёд.

– Я проверил всё, что мог, – продолжал Виктор. – Оборудование исправно. Протоколы не менялись. Но результаты… результаты говорят, что детерминизм больше не работает. По крайней мере – не для меня.

Он посмотрел в зал. Рут показалось, что он нашёл её взглядом.

– Доктор Нкеми только что рассказала об идеальных данных. Мои данные – противоположность. И я думаю… – пауза, – я думаю, это не совпадение.

Ноа поднялся со своего места в последнем ряду.

– Можно вопрос?

Виктор кивнул.

– Доктор Линь, вы используете холистический подход в своих исследованиях?

– Да.

– Доктор Нкеми использует редукционистский подход.

– Насколько я знаю – да.

Ноа прошёл вперёд по проходу между рядами. Четыреста пар глаз следили за ним.

– Меня зовут Ноа Штерн. Философия науки, Берлин. Я не физик и не биолог. Я изучаю, как учёные производят знание.

Он остановился в центре прохода.

– За последние две недели я собрал данные из семнадцати лабораторий по всему миру. Разные дисциплины, разные методы, разные исследователи. И я вижу паттерн.

На его планшете загорелся экран. Он поднял его так, чтобы видели все.

– Каждый эксперимент, использующий редукционистскую методологию – разделение на части, изучение компонентов по отдельности – даёт аномально чистые результаты. Каждый эксперимент, использующий холистическую методологию – изучение системы как целого – даёт хаос.

Тишина.

– Это не случайность, – продолжал Ноа. – Корреляция статистически значима. Что-то – или кто-то – оценивает наши методы. Одобряет одни. Отвергает другие.

Кто-то в зале хмыкнул. Кто-то засмеялся – нервно, неуверенно.

Ноа не обратил внимания.

– Я не знаю, что это. Но я знаю, что это происходит. И я думаю, пора перестать делать вид, что мы не замечаем.

Перерыв.

Рут вышла в коридор, чувствуя, как давит воздух. Не метафора – буквальное ощущение. Словно атмосферное давление внезапно выросло, и каждый вдох требовал усилия.

Она подошла к окну. За стеклом – Женева, город, который она знала двадцать лет. Озеро, горы, шпили старых церквей. Всё то же самое. И всё – другое.

– Доктор Нкеми?

Она обернулась.

Виктор Линь стоял в нескольких шагах от неё. Вблизи он выглядел старше, чем на фотографиях. Или просто – более уставшим. Тени под глазами, морщины у рта, которых раньше не было.

– Доктор Линь.

– Виктор. Пожалуйста.

– Рут.

Они смотрели друг на друга – два человека, которые должны были быть врагами. Редукционист и холист. Та, чьи эксперименты работали, и тот, чьи – нет.

– Ваши данные, – начала Рут, – они действительно…

– Хаос. Полный хаос. – Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой. – Знаете, что самое странное? Раньше я гордился своими экспериментами. Они были красивыми. Муравьи строили колонии, клетки организовывались в ткани, хаос превращался в порядок. А теперь…

Он не закончил.

– Мне жаль, – сказала Рут. И удивилась тому, что это было правдой.

– Почему? Вы не виноваты.

– Знаю. Но всё равно жаль.

Виктор прислонился к стене. Закрыл глаза на секунду.

– У меня дочь, – сказал он тихо. – Семнадцать лет. Больна. Аутоиммунное заболевание.

Рут молчала.

– Я разработал для неё терапию. Системную. Холистическую. Три года она работала. Три года Мэй была почти здорова.

– И теперь?

– Теперь – не работает. С того же дня, когда сломались мои эксперименты.

Рут почувствовала, как холод пробирается вдоль позвоночника.

– Вы думаете, это связано?

– Я не знаю. Но я не верю в совпадения.

Ноа нашёл их у окна.

– Простите, что прерываю, – сказал он, хотя выглядел совсем не виноватым. – Но нам нужно поговорить. Всем троим.

Рут посмотрела на него – внимательно, оценивающе.

– Зачем?

– Потому что то, что происходит, – он понизил голос, – больше, чем мы думаем. И я хочу, чтобы вы это увидели.

Виктор выпрямился.

– Что именно?

– Данные. Все данные, которые я собрал. Корреляции. Закономерности. – Ноа огляделся, будто проверяя, не подслушивает ли кто. – Не здесь. После конференции. В моём номере есть место, где можно спокойно поговорить.

Рут и Виктор переглянулись.

– Хорошо, – сказала Рут.

– Хорошо, – повторил Виктор.

Ноа кивнул.

– Девять вечера. Отель «Метрополь», комната 412.

Он ушёл так же внезапно, как появился.

Рут смотрела ему вслед.

– Вы ему доверяете? – спросила она Виктора.

– Нет, – ответил тот. – Но у меня нет других вариантов.

Рут подумала о своих данных. Об идеальной кривой, которая была скорее проклятием, чем благословением. О мире, который перестал подчиняться законам, которые она изучала всю жизнь.

– У меня тоже, – сказала она.

Послеобеденные сессии тянулись бесконечно.

Рут сидела в зале, но не слушала. Мысли возвращались к одному и тому же: паттерн, который описал Штерн. Редукционизм – порядок. Холизм – хаос.

Она была редукционисткой всю жизнь.

Не по убеждению – по методу. Разделяй и властвуй. Найди элементарные компоненты, изучи их взаимодействие, построй модель. Так работала физика. Так работала она.

И теперь её метод – единственный, который работал.

Это должно было радовать.

Не радовало.

Потому что если Штерн прав – если кто-то или что-то действительно оценивает методы, – то её успех был не её заслугой. Она не открыла истину. Она просто… совпала. С чьими-то предпочтениями. С чьим-то выбором.