Читать книгу Часовщик из Последнего переулка - - Страница 2

Воздух в мастерской наутро был густым и тягучим, словно его можно было резать ножом. Невидимые песчинки времени, взбудораженные вчерашней работой Мастера, все еще медленно кружили в лучах света, пробивавшихся сквозь ставни. Лира, дремавшая головой на столе, покрытом бархатной тканью для тонких работ, проснулась от того, что по ее щеке пробежала холодная мурашка – не физическая, а ощущение крошечной временной аномалии, растворившейся рядом.

Она потянулась, чувствуя, как кости похрустывают, и ее взгляд упал на Мастера. Он стоял у своей главной рабочей столешницы – огромной полированной плиты из темного дуба, испещренной причудливыми, будто бы естественными, углублениями и желобами. В руках он держал не часы, а простого жестяного солдатика, краска на котором давно облупилась. Он водил над ним Хроно-лупой – массивным моноклем в бронзовой оправе, стекло которого было не выпуклым, а, казалось, вогнутым внутрь, образуя темную, мерцающую глубину.

– Смотри, – сказал он, не поворачиваясь, и его голос прозвучал как скрип старого дерева. – Владелец, старик Игнатий, вспоминает не битву. Он вспоминает руки отца, который подарил ему этого солдатика. Вспоминает запах кофе из родительской кухни. Вот он, узелок… теплый, золотистый.

Лира подошла ближе, затаив дыхание. Заглянув поверх его плеча в лупу, она не увидела увеличенной поверхности игрушки. Вместо этого перед ее мысленным взором проплыл расплывчатый, но насыщенный чувствами образ: большие, шершавые, но нежные руки, аккуратно вкладывающие солдатика в маленькую ладонь. Пахло корицей и чем-то уютным, домашним. Это было воспоминание-ощущение, лишенное четких визуальных контуров, но полное эмоциональной правды.

– Но оно ослабевает, – продолжил Мастер, и его голос стал печальным. – Память стирается, как рисунок на песке. Наша задача – не нарисовать его заново, а… углубить отпечаток. Сделать его нестираемым.

Он отложил лупу и взял с подноса тонкую кисточку из ворса лунной моли. Ее щетинка светилась бледным, фосфоресцирующим светом. Рядом стоял крошечный флакончик с Золотыми песчинками Памяти. Мастер аккуратно обмакнул кисточку в песчинки, которые прилипли к ней, как к меду, и легчайшим, почти невесомым движением провел ею над солдатиком. Не касаясь его. Он касался самого воспоминания. Золотистая аура вокруг игрушки стала чуть ярче, чуть плотнее.

– Готово, – выдохнул он и положил солдатика в бархатный мешочек. – Теперь, когда Игнатий возьмет его в руки, он снова почувствует те самые пальцы отца. Не яснее, но… увереннее.

В этот момент дверной колокольчик мелодично звякнул. Но прозвучал он не с парадной двери, а с маленькой боковой, скрытой за стеллажом с маятниками, – двери для особых клиентов.

На пороге стояла женщина в скромном, но качественном пальто. Лицо ее было бледным от бессонницы, а в руках она сжимала скомканный носовой платок. Рядом с ней, прячась в складках ее юбки, стояла девочка лет пяти с большими, испуганными глазами. Ее звали Соня.

– Мастер, прошу вас, – голос женщины дрожал. – Это моя дочь, Соня. В прошлом году, ровно в этот день, выпал первый снег. Настоящий, пушистый. Она так смеялась, бегала по двору, ловила снежинки… А теперь… теперь она ничего не помнит.

Женщина сглотнула комок в горле.

– Врачи говорят, все в порядке. Но она не помнит того снега. Совсем. Как будто его и не было. А ведь это было так важно…

Мастер кивнул, его взгляд был полон бездонного понимания. Он опустился на одно колено, чтобы оказаться на одном уровне с девочкой.

– Здравствуй, Соня. Не бойся. Ты любишь секреты?

Девочка молча, исподлобья, кивнула.

– Вот и хорошо. А у меня тут есть один секрет… – Он мягко взял ее ладонь в свою и на секунду задержал ее. Лира, стоя позади, почувствовала легкий, едва уловимый холодок – временной шрам. Обычно они ощущались как неровность, шероховатость в ткани реальности. Этот же был… гладким. Слишком гладким. И холод его был не естественным, как морозный воздух, а стерильным, как лед в лаборатории.

– Лира, – Мастер поднялся и повернулся к ней. В его глазах горел не огонь приказа, а тихий свет доверия. – Это простая работа. Шрам свежий, неглубокий. Простое забывание. Возьми Масло Второго Шанса и кисточку-единорог. Верни девочке ее снег.

Сердце Лиры заколотилось, затмевая на мгновение тиканье всех часов в мастерской. Первая самостоятельная работа. Она кивнула, стараясь выглядеть спокойной, и направилась к шкафчику с инструментами.

Кисточка-единорог была изящным инструментом с ручкой из слоновой кости и тончайшим, почти невидимым ворсом из волокон хрусталя. Масло Второго Шанса в маленькой хрустальной капельнице переливалось всеми цветами радуги, словно пленка бензина на воде.

– Пойдем, Соня, – мягко сказала Лира, протягивая руку. – Покажем твоей маме один секрет.

Она отвела их в маленькую, уютную боковую комнатку, которую называли «Комнатой Напоминаний». Там не было часов, только один мягкий ковер и большое, низкое кресло-мешок. Лира усадила девочку в кресло, а матери предложила сесть рядом.

– Вам нужно просто думать о том дне, – тихо проинструктировала Лира женщину. – О том снеге. О ее смехе. Помогайте памяти.

Она сама села напротив Сони, достала кисточку и капельницу. Девочка смотрела на нее с любопытством, забыв о страхе.

Лира закрыла глаза, стараясь уловить шрам. Он висел в воздухе между ней и девочкой, невидимый для обычного глаза. Она мысленно нащупала его… и снова почувствовала тот неестественный, режущий холод. Обычный шрам памяти был похож на скомканный, выцветший лист бумаги. Этот же напоминал аккуратный разрез, сделанный острым лезвием. Края были слишком ровными.

«Не время для вопросов, – сказала она себе. – Надо работать».

Она встряхнула капельницу, и одна-единственная, идеально круглая капля Масла упала на кончик кисточки. Ворс засветился, вобрав в себя радужную жидкость.

Лира открыла глаза. Теперь она видела. Прямо перед грудью Сони висел тот самый шрам – бледная, почти прозрачная дыра в реальности, по краям которой поблескивала неестественная, тонкая, как паутинка, серебристая окантовка. Именно от нее и исходил холод.

Она замерла. Такой окантовки не должно было быть. Никогда.

– Что-то не так? – тихо спросила мать, заметив ее замешательство.

– Нет… Нет, все хорошо, – прошептала Лира, заставляя себя действовать.

Она поднесла кисточку к шраму. Обычно Масло само растекалось по неровным краям воспоминания, заполняя пробелы, как вода заполняет трещину в земле. Но здесь… Радужная жидкость встретила сопротивление. Серебристая окантовка не впитывала Масло, отталкивая его. Лира сконцентрировалась, приложив всю свою волю. Она мысленно «надавила» на кисточку.

И в этот момент ее сознание провалилось внутрь шрама.

Она увидела не просто пустоту, не просто забытие. Она увидела акт вандализма.

Перед ней промелькнул образ: длинные, бледные пальцы в тонких кожаных перчатках, держащие не кисточку, а некий острый, похожий на скальпель инструмент с лезвием из черного обсидиана. Эти пальцы аккуратным, хирургическим движением подрезали яркий, переливающийся клубок памяти – тот самый снежный день – и извлекли его, оставив после себя не рваную рану, а этот идеальный, стерильный разрез.

Это было намеренно. Это было злонамеренно.

В ушах у Лиры прозвучал тонкий, высокий звук, похожий на звон разбиваемого хрусталя. Ее отбросило назад.

Она открыла глаза, тяжело дыша. Кисточка дрожала в ее руке. Капля Масла так и не просочилась внутрь. Но что-то все же произошло. Серебристая окантовка шрама дрогнула, и на одно мгновение, словно кинокадр, в воздухе перед Соней проявился образ: крупная, пушистая снежинка на варежке и счастливый, беззубый детский смех.

Девочка ахнула, и глаза ее расширились от изумления.

– Мама! Я помню! Снежинка была как звездочка! А я пыталась ее лизнуть!

Женщина вскрикнула от радости и обняла дочь, на глазах у нее выступили слезы облегчения.

Но Лира не могла разделить их радость. Она сидела на полу, все еще чувствуя ледяное прикосновение тех перчаток в своем сознании. Она не «починила» шрам. Она лишь на мгновение прорвала плотину, которую кто-то возвел. И этот «кто-то» оставил свой почерк – холодный, точный, бездушный.

Она медленно поднялась, собрав инструменты дрожащими руками. Проводив клиентов, она вернулась в главную мастерскую. Мастер стоял у стола, полируя стеклышко для каких-то древних часов. Он взглянул на нее и сразу все понял. Его взгляд стал острым, как стрелка на циферблате.

– Ну? – только и спросил он.

– Это был не шрам, Мастер, – голос Лиры предательски дрогнул. – Это был шов. Кто-то… кто-то не давал этому воспоминанию вернуться. Я видела… пальцы в перчатках. И инструмент. Острый. Он не чинил. Он резал.

Она посмотрела на него, и в ее глазах читался немой вопрос, полный страха и осознания надвигающейся беды.

Мастер медленно опустил тряпицу. Веки его на мгновение сомкнулись, и все его тело выразило тяжесть, которую не могли нести его годы.

– Анаморф, – прошептал он, и это имя прозвучало в тишине мастерской как похоронный звон. – Он вернулся. И игра началась.