Читать книгу Сомнамбула - Группа авторов - Страница 2

Солнце, в отличие от своей ночной соперницы луны, не знало снисхождения. Оно заливало улицы города яростным, почти осязаемым светом, выжигая тени, делая мир плоским и лишенным тайн. Лучи его безжалостно отражались от витрин, отполированных капотов машин, до очков прохожих, создавая всеобщую ослепительную мишуру, в которой терялись очертания одиноких душ. Именно в этом сияющем, шумном хаосе Марк Вольнов, пряча усталые глаза за затемненными стеклами очков, искал призрака.

Прошло три дня. Три дня, в течение которых он существовал в странном подвешенном состоянии, на грани сна и яви. Запах дикого жасмина и его же одеколона, смешанный с пылью и потом, преследовал его повсюду. Он чувствовал его в своей гримерке, насквозь пропитанной запахами краски и старого дерева. Он чудился ему на улице, в парке, где цвели какие-то другие, более нежные кусты. Он вставал в памяти каждую ночь, когда он снова сидел в пятом ряду, вглядываясь в пустую сцену, залитую теперь лишь его собственным отчаянием. Шелковое платье, тщательно спрятанное им, он доставал, сжимал в руках, пытаясь вызвать тот самый миг, тот самый образ. Но призрак не являлся. Он был как сон, который невозможно вспомнить.

И тогда, отчаявшись, он решил искать его в мире реальном. Логика была проста и безумна: если это не призрак, а плоть и кровь, то она должна была оставить след. И он начал свой методологичный, одержимый поиск. Он обходил все кофейни в районе театра, все книжные магазины, все скверы, вглядываясь в лица женщин. Он искал те самые веснушки на плече, тот разрез глаз, тот оттенок волос. Он был похож на сыщика, разыскивающего пропавшую грань собственной души.

И он нашел ее. Вернее, не нашел, а столкнулся с ее отражением в кривом зеркале реальности. Это произошло в небольшом, залитом светом читальном зале городской библиотеки. Он зашел туда почти случайно, движимый смутной надеждой, что место, хранящее голоса прошлого, может хранить и его ночное видение.

И он ее увидел. Она сидела за столом у окна, заваленным старыми фолиантами в потрепанных кожаных переплетах. Солнечный свет, падая на нее, делал ее почти невидимой, растворял в своих лучах. Она была одета в простую белую блузку с маленьким, аккуратным воротничком и строгую юбку-карандаш темно-серого цвета. Ее волосы, того самого оттенка спелого каштана, были убраны в тугой, безупречно гладкий пучок на затылке, который обнажал тонкую, почти хрупкую шею. На переносице покоились очки в тонкой металлической оправе. Она склонилась над книгой, и ее поза была полна такой сосредоточенной, замкнутой грации, что казалось, любое резкое движение, любой звук могут разбить ее в осколки.

Марк замер у входа, сняв очки, не веря своим глазам. Это было то же лицо. Тот же овал, те же скулы, тот же рот. Но это была не она. Это была ее негатив, ее бледная, выцветшая копия. Там, где у его призрака в глазах плясали зеленые огоньки дикой свободы, здесь были лишь спокойные, серые, как озеро в пасмурный день, воды. В них читалась лишь внимательная, немного отрешенная сосредоточенность. Там, где его ночная гостья двигалась с животной, потрясающей воображение пластикой, здесь царила полная, почти звенящая статичность. Она была воплощением тишины, порядка и самоконтроля. Чернильное пятно на его буйном полотне ночи превратилось в блеклую акварель ясного дня.

Шок сменился жгучим разочарованием, а затем – вспыхнувшим с новой силой любопытством. Контраст был настолько разительным, настолько невозможным, что не мог быть случайным. Это была она. Он знал это. Но что-то с ней случилось. Что-то ее сковало, спрятало, замуровало в эту безупречную, ледяную оболочку. И его одержимость, вместо того чтобы утихнуть, получила новую пищу. Ему нужно было докопаться до сути. Он должен был понять, где правда – в той, ночной, дикой и прекрасной, или в этой, дневной, тихой и невзрачной. И это предположение заставило его кровь пробежать быстрее, правда была где-то посередине.

Он подошел к ее столу, и его тень упала на развернутую страницу старой книги. Она вздрогнула, словно его присутствие было физическим толчком, и медленно подняла на него глаза. И в этот миг он увидел это – крошечную, мгновенную вспышку в глубине ее серых глаз. Не страх, не удивление. Нечто иное. Словно на долю секунды кто-то щелкнул выключателем где-то глубоко внутри, и он увидел отсвет того самого, ночного огня. Но мгновение спустя ставни захлопнулись. Ее взгляд снова стал ровным, вежливым, отстраненным.

– Простите, – ее голос был тихим, чуть глуховатым, лишенным того хриплого, бархатного тембра, что сводил его с ума. – Я вам мешаю?

– Нет, – ответил он, и его собственный голос прозвучал грубовато на фоне библиотечной тишины. – Вы – Алиса Демидова? Реставратор?

Она кивнула, чуть склонив голову набок, как птичка. – Да. Чем могу помочь?

Он сел на стул напротив нее, без приглашения. Его движения были слишком широкими, слишком громкими для этого места. Он чувствовал, как нарушает хрупкое равновесие ее мира, и это доставляло ему странное, почти садистское удовольствие.

– Марк Вольнов, – представился он, не протягивая руки. – Режиссер. Театр «Эпимелиус».

На ее лице не дрогнул ни один мускул. Ни тени узнавания. Ничего. – Здравствуйте. Я слышала о вашем театре. Авангард, кажется?

– Кажется, – усмехнулся он. Он положил локти на стол, приблизившись к ней. Он видел, как ее плечи инстинктивно отшатнулись, съежились. – Мне нужна ваша помощь. Я ставлю новую вещь. О теле. О его памяти. О том, как оно хранит травмы и наслаждение.

Он намеренно ввернул последнее слово, наблюдая за ней. Ее пальцы, лежавшие на странице книги, слегка дрогнули. Она опустила взгляд на них, словко проверяя, на месте ли они.

– Я не уверена, что понимаю, – тихо сказала она. – Я работаю с бумагой. С чернилами. Не с телом.

– Но вы же его реставрируете, – парировал он. – Возвращаете к жизни то, что было испорчено, стерто, забыто. Вы лечите память материи. Мой проект – о том же. Только материя другая. Человеческая. Мне нужен кто-то с вашим… чутьем. С вашей точностью. Чтобы изучать пластику актеров, их движения, искать в них подлинность. Вы были бы моими глазами. Помощницей.

Он видел, как она внутренне сжимается, как ее разум ищет лазейку, вежливый отказ. Ее губы сжались в тонкую, бледную ниточку.

– Господин Вольнов, я… я не разбираюсь в театре. И я очень занята здесь. У меня своя работа.

– Я оплачу ваше время, – быстро сказал он, махнув рукой, как будто деньги были пылью. – Втрое против вашей ставки здесь. Это будет исследование. На несколько недель. Вам не нужно будет выходить на сцену. Просто наблюдайте. Давайте мне… обратную связь.

Он смотрел на нее, не отрываясь. Его взгляд был инструментом, скальпелем, которым он пытался вскрыть ее защитную оболочку. Он изучал каждую деталь: идеально гладкую кожу на лбу, лишенную морщин заботы; маленькие, аккуратные мочки ушей; тонкую золотую цепочку на шее, почти скрытую под воротничком блузки. Он искал хоть малейший намек на ту, другую. Запах духов? Нет. От нее пахло только мылом, бумажной пылью и чем-то нейтральным, почти медицинским.

– Я… мне нужно подумать, – наконец выдохнула она, снова поднимая на него глаза, и в них читалась отчаянная мольба оставить ее в покое.

– Конечно, – он сделал вид, что соглашается, и достал из внутреннего кармана куртки визитку. – Мой номер. Адрес театра. Приходите завтра. В четыре. Просто посмотрите. Без обязательств.

Он положил визитку на стол рядом с ее рукой. Белый прямоугольник на вытертом дереве выглядел инородным телом, пятном, кляксой, вторгшейся в ее стерильный мир.

Она молча кивнула, не глядя на визитку.

Он поднялся, и его стул громко скрипнул. – До завтра, Алиса.

Он вышел из читального зала, не оглядываясь, но чувствуя ее взгляд, прикованный к его спине. Он знал, что она будет. Ее любопытство, ее смутный, непонятый ею самой страх, та самая искра, что мелькнула в ее глазах, – все это будет гнать ее к нему. Он был хаосом, ворвавшимся в ее упорядоченную вселенную, и противостоять гравитации хаоса невозможно.

Алиса сидела за столом, не двигаясь, долгие минуты после того, как он ушел. Ее сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухим, неровным стуком в висках. Руки были ледяными. Она смотрела на визитку. На ней было только имя – «Марк Вольнов» – и адрес. Театр «Эпимелиус». То самое место, мимо которого она всегда старалась обходить стороной, ощущая его как зияющую, темную пустоту на карте ее города.

Он был таким… громким. Таким плотным. Он заполнил собой все пространство вокруг, вытеснив воздух. Его взгляд был невыносимым. Он не просто смотрел на нее, он сканировал ее, ощупывал, будто искал потайную кнопку, щель в броне. И самое ужасное было то, что в глубине души, под слоями страха и неприятия, она почувствовала странное, щемящее волнение. Как будто кто-то постучал в дверь ее клетки, и ей, против воли, захотелось узнать, что там, снаружи.

Она медленно, почти с отвращением, дотронулась до визитки кончиками пальцев. Бумага была шершавой, плотной. Она перевернула ее. На обратной стороне не было ничего. Лишь пустота. Как и в ее памяти о тех ночах, что выпадали из ее жизни. Она снова почувствовала тот же стыд, то же смутное беспокойство, что и утром, когда обнаружила синяк. И теперь этот мужчина, этот Марк Вольнов, со своей навязчивой идеей о теле и памяти, казался зловещим вестником, пришедшим из того самого, забытого ею мрака.

Она резко встала, задев локтем стопку книг. Одна из них, тяжелый фолиант в кожаном переплете, с грохотом упала на пол. Звук был оглушительным в благоговейной тишине зала. На нее обернулись несколько читателей, их лица искажены укоризной. Алиса, пунцовая от смущения, подняла книгу, бережно обтерла переплет ладонью, проверяя, не поврежден ли он. Это было автоматическое, выверенное движение реставратора. Действие, призванное вернуть миру порядок, исправить нарушенную гармонию.

Но внутри нее что-то было безвозвратно нарушено. Трещина прошла не по старому переплету, а по ее собственной, хрупкой реальности. И в эту трещину, как назойливый сквозняк, ворвался хаос по имени Марк Вольнов. Она сунула визитку в карман юбки, чувствуя, как бумага жжет ее кожу сквозь ткань. Она знала, что пойдет. Потому что боялась. И потому что, сама того не сознавая, уже была пленницей его одержимости, ставшей и ее собственной.