Читать книгу Где нас не ищут - Группа авторов - Страница 2

– Ладно, – сказала я после паузы. – Тогда слушайте. Только потом не говорите, что я вас не предупреждала.

– Мы готовы… – неуверенно сказал кто-то.

– Нет, – возразила я. – Не готовы. Но это никогда никого не останавливало.

Я устроилась в кресле удобнее. Привычка. Даже после смерти тело помнит, как лучше рассказывать сложные вещи – сидя, а не нависая.

– Он не всегда был таким… – начала я. – Если честно, вначале он был даже… хорош.

– Типа… нормальным? – уточнил долговязый.

– Типа очаровательным, – поправила я. – Умел ухаживать, говорил красивые глупости, приносил цветы без повода, смотрел так, будто кроме меня никого не существует.

– Фу, – пробормотал кто-то. – Подозрительно.

– Вот именно, – согласилась я. – Но я поверила.

Я сделала паузу. Ночник тихо гудел, будто слушал вместе с ними.

– А потом появилась Юля, и он стал исчезать. Задерживаться. Приходить позже. Иногда – пьяным. Иногда – слишком трезвым, чтобы не заметить следы чужой помады на рубашке.

– Офигеть… – выдохнули из темноты.

– Однажды, – продолжила я ровно, – во время ссоры он сказал: «Человек рожден для счастья, а вы две – килы на шее».

Кто-то резко втянул воздух.

– Он… при ребенке?! – возмутилась рыжая девочка.

– Нет. – Я покачала головой. – Тогда Юля уже спала. Но дети слышат даже то, что им не говорят.

Я посмотрела на них внимательнее.

– С того момента я решила «сохранять семью ради Юли». Красивые слова, правда?

– Ну… логично же… – неуверенно сказала блондинка.

– Нет, – ответила я. – Это я боялась остаться одна с ребенком. Просто называла страх благородством.

Тишина стала вязкой.

– Юля вот быстро перестала ему доверять. – продолжила я. – Она называла его папой, но не слушалась. Грубила. Спорила. Однажды спросила меня: «Зачем он вообще живет с нами?»

– Жёстко… – пробормотал кто-то.

– Честно, – поправила я. – Тогда он часто обращатлся к нам обеми как "дура" или "Овца", и Юля все это видела и, возможно, принимала за норму. Я все терпела "ради семьи и ради Юли", а вот сама Юля с будничным видом вступала в перепалку.

– Овца! – Шикнул он на шестилетнюю Юлю однажды, когда она очень громко играла с куклами.

– Чего тебе, козел? – С невинным видом отозвалась она, продолжая играть с куклой. Мой муж тогда аж побагровел от злости. Это было бы смешно, если бы не было так печально.

– Ты как с отцом разговариваешь!? – Навис он над ней.

Юля же повернула к нему голову и задорно посмотрела в его налитые злобой глаза.

– А ты как с дочерью разговариваешь? – Буднично спросила она и продолжила рассчесывать куклу.

Из темноты донеслись четыре пораженных "Ах!" Я перевела взгляд на окно.

– И… Он ей ничего не сделал за это? – Спросил кто-то из подростков, призвавших меня.

– К счастью, нет. Побегал, попыхтел, как сломанный паровоз, и куда-то ушел. В какой-то момент мне все это надоело. Я собрала вещи, взяла Юлю и уехала к своей матери. Хотела подать на развод.

– И что? – сразу несколько голосов.

– И тут он начал раскаиваться. – Я усмехнулась. – Классика жанра: слезы, обещания, «я все понял». А я… поверила.

– Блин… – сказал долговязый, стукнув ладонью себе по лбу. – Ну ты даешь…

– Я была живой, – спокойно ответила я. – Это многое объясняет.Через год появилась Маша. К тому моменту мы уже жили как соседи. Без скандалов. Без тепла. Очень удобно и очень пусто.

– Но девочки… – рыжая девочка нахмурилась. – Они дружили?

– Всегда. – Я кивнула. – Когда Маша родилась, Юле было одиннадцать. Она возилась с ней, учила всему, прикрывала ее пакости, считала ее самой милой на свете. Даже имя ей придумала. Настояла на Марианне и всегда называла ее Мари, когда все остальные звали ее просто Машей.

– Даже не ревновала? – удивился кто-то.

– Ревновала, – честно сказала я. – Но я с ней говорила.

Я чуть наклонилась вперед.

– Я объяснила ей, что младенцы – это беззащитные, орущие клубки, которые не умеют ничего. Даже сказать, где болит. Даже взять себе еду. Что внимание – это не любовь, а необходимость.

– Жестко… – снова прошептал кто-то.

– Эффективно, – ответила я. – Юля была в шоке пару дней, смотрела на этот орущий клубок круглыми глазами и повторяла: "Она реально только лежит и плачет!". А потом все поняла.

В комнате стало немного теплее. Даже страх отступил на шаг.

– В шестнадцать лет у Юли начал открываться дар, – сказала я уже тише.

– А вот тут поподробнее! – сразу оживились.

– В нашей семье ходила легенда, – продолжила я. – Что по женской линии иногда рождаются медиумы. Ни у меня, ни у моей матери дара не было. Я думала – сказки, пока Юля после смерти бабушки упорно не начала твердить что мы все врем, а бабушка сидит в своем любимом кресте и вяжет очередной носок. Тогда Юля еще редко видела призраков, поэтому мы с ней пришли к выводу, что не будем заострять на этом внимания. Она сама так захотела.

– А потом?.. – спросил кто-то шёпотом.

– Она увидела меня. – Я подняла взгляд. – В окне. Жуткую. Искаженную. До того, как кто-либо узнал про аварию.

– Твою мать… – выдохнул кто-то.

– Именно, – кивнула я.

Я сама поняла это не сразу. Сначала мне казалось, что Юлю напугал сам факт – лицо в окне, ночь, голос. Потом – что дело в моей интонации. Потом – что она просто почувствовала смерть.

Но однажды я увидела других мертвых, что недавно и трагически погибли, и все поняла: первое время призраки действительно выглядят так, как выглядят их тела сразу после смерти: изуродованные, с пеленой на глазах, бледные, искаженные. И вдруг все встало на свои места.

Моя голова была вся в крови после падения на асфальт, когда меня откинуло ударом о чужую машину.

Я вспомнила удар. Короткий, глухой. А потом – тепло, которое потекло по виску и щеке, резкая боль в ребрах и ногах, а потом странная лёгкость и темнота.

Если мой призрак выглядел так же, как моё тело… Значит, Юля увидела не просто лицо. Она увидела кровь в спутанных слипшихся волосах, стекающую по лбу и носу, и мертвые глаза. Широко раскрытые, стеклянные, слишком живые для мертвой и слишком мертвые для живой. Я звала её, но теперь я понимаю, как это выглядело.

Да, я тогда еще не знала, что умерла, просто стало… тихо.

Я пришла домой – или подумала, что пришла. Ног не чувствовала, но это не показалось странным. Было ощущение, будто я задержала дыхание слишком надолго.

Дом стоял как обычно. Я подняла глаза и увидела окно Юли.

Свет был включен. Это почему-то обрадовало. Значит, она дома. Наверняка сидит за столом и готовится к выпускным экзаменам.

Я подошла ближе. И только тогда заметила стекло, что было между нами.

Я удивилась и наклонилась ближе.

Юля, как я и предположила, сидела за столом, задумчиво смотря в тетрадь и кусая кончик карандаша. Такая взрослая вдруг. Слишком прямая спина. Слишком напряжённые плечи.

– Юля?.. – сказала я.

Голос прозвучал не так. Будто его кто-то сжал. Юля подняла голову и посмотрела прямо на меня. Я улыбнулась. По крайней мере, я так думала.

– Ты чего не отвечаешь?.. – спросила я. – Я опоздала?..

Тогда я не поняла, почему у нее было лицо человека, который увидел не маму, а что-то другое. Пугающее.

– Маша где?.. – вырвалось у меня. Я не помню, почему спрашивала это.

Юля замерла и выронила карандаш, затем помахала рукой в окно.

Я вдруг поняла, что мне холодно. Я придвинулась ближе к стеклу.

– Тут холодно… – сказала я. – Впусти меня…

Юля прошептала "Мама". Я прочитала это по губам. Но в ее глазах не было той обычной теплоты, с которой она произносила это слово. Там плескался неповторимый, дикий ужас.

– Юля… – сказала я мягче. – Ты меня слышишь?..

Она вскочила и отпрянула. С ее стола упали книги, которые она ненароком задела.

Это было… больно. Я не знала, что так бывает, и не понимала, почему моя дочь меня боится. Я попыталась понять, что не так. В голове было пусто, как в комнате после переезда.

– Я… – сказала я и замолчала. Я начала понимать, почему между нами стекло. Я смотрела внутрь ее комнаты снаружи. На тринадцатом этаже. В этот момент мне впервые пришла мысль, которая не хотела складываться в слова.

– …я умерла?

Я спросила это не потому, что знала ответ. А потому что другого объяснения не находилось. Юля всхлипнула и закрыла руками рот.

Я теснее прижалась к стеклу. Оно было твердым. Неправильным. Мне так хотелось утешить ее. Сказать, что это я, ее мама, которая ее любит, и ни за что не причинит вреда. Хотела обнять и сказать, что ей нечего бояться. Но нас разделяло стекло.

– Впусти… – повторила я. – Я же мама…

Но голос снова исказился. Имя вышло растянутым, чужим.

– Юуууууляаааа…

Она закричала и выскочила из комнаты.

Это был не просто крик. Это был звук, который дети издают, когда понимают, что мир больше не безопасен.

Я осталась одна. Я не поняла, что сделала не так. Я смотрела внутрь, я видела как зажигается свет в коридоре, как она бежит, как машет руками, плачет.

Я слышала голос мужа за ее спиной. Резкий. Раздраженный.

Я хотела сказать: "я здесь".

Я хотела сказать: "я не страшная".

Я хотела сказать: "я не хотела напугать".

Он подошёл к окну, посмотрел сквозь меня, и… ничего не увидел.

В этот момент я поняла две вещи.

Первая: я действительно умерла.

Вторая: мои дочери теперь будут одни со всем этим.

Когда он ушел, свет в комнате погас. Юля больше не вернулась, оставшись ночевать в комнате Маши.

Теперь я понимаю, почему она была так напугана. Она увидела меня такой, какой меня увидели в морге сразу после аварии. И возможно, даже хуже, потому что мертвые в морге хотя бы не говорят. Иногда мне кажется, что в ту ночь я сломала в ней самую простую вещь: ощущение, что взрослые всегда могут защитить.

И если бы у меня была возможность вернуться в тот момент… Я бы не сказала ни слова. Я бы отошла от окна и дала ей жить, не зная, как выглядит смерть с лицом матери. ***

После моей смерти все стало хуже. Мой муж остался один с двумя девочками разных возрастов и своими… желаниями. Нет, он не бил их. Он унижал их своим наплевательским отношением.

На похоронах я стояла рядом со своим гробом и никак не могла понять, зачем весь этот фарс.

Родственники, которых я при жизни видела только на фото в мамином альбоме, знакомые, про которых я и думать забыла, соседи, с которыми мы даже не здоровались при моей жизни, и даже люди, которых я вообще не знала. Кто-то шептал «бедная», кто-то – «молодая ещё». Кто-то плакал, кто-то просто глазел и ждал поминального обеда. Мой муж плакал громче всех. С надрывом. Так, чтобы все видели. Кричал «Любимая», «не переживу», «как теперь без неё».Он держался за сердце, обнимал гроб и чуть ли не рвал волосы на голове.

Он говорил слова – правильные, выверенные, будто репетировал их ночью перед зеркалом. В тот момент я задумалась: почему он не стал актером? Цены бы ему не было. Он устраивал театр прямо на моей могиле, и все ему верили, сочувствовали и жалели, утирая слезы.

А вот Юля не плакала и даже не разговаривала, за что "Дорогие родственнички" сочли ее черствой. Она стояла слишком ровно, слишком неподвижно для ребенка, внезапно потерявшего мать и беземоционально смотрела в одну точку, почти ни на что не реагируя.

Одна ее рука крепко держала Машу. Может, для поддержки, может из ответственности. Маша плакала так, как плачут дети, когда мир трескается пополам и больше не собирается. А Юля будто отключилась от этого мира, но продолжала крепко держать сестру за руку и смотреть куда-то сквозь пространство. Так смотрят не на смерть – так смотрят на пустоту после нее.

Мой муж продолжал устраивать цирк, в котором, она точно знала, нет ни грамма искренности. Но ей бы никто не поверил, ведь он в тот момент театрально вытирал глаза и ловил жалостливые взгляды. Паузы делал там, где нужно. И за все это даже получил кое-какие деньги от родственников.

Юля не повернулась к нему ни разу. Ни когда говорил про «детей» в своей речи, ни когда он бросился на гроб.

Она даже не моргала. Она просто держала Машу. Она прощалась не со мной, а с иллюзией, что взрослые знают, как жить. Я поняла страшную вещь: теперь, когда меня нет, ей самой придется резко повзрослеть.

Когда гроб с моим телом опустили, Маша вскрикнула. Юля сжала ее пальцы ещё сильнее, и только тогда моргнула.

А он… Прижимал платок к глазам ровно тогда, когда рядом стояли нужные люди, принимал соболезнования, кивал. Он ни разу – ни разу – не посмотрел на девочек так, как смотрят на любимых дочерей

Она ни разу не посмотрела на него, а просто продолжала неподвижно смотреть вперед. И в этом взгляде, застывшем в одной точке, было больше силы, чем во всех его показных рыданиях.

***

После похорон я начала сильно беспокоиться за Юлю. Она выглядела как робот, который вот-вот сломается. Первое время она пропадала в школе, безучастно глядя на доску, и все еще отказывалась разговаривать. После трех таких дней в школе она не вынесла жалостливых взглядов учителей и одноклассников, и после очередного "ну ты держись", она просто встала посреди урока и молча ушла домой и закрылась в своей комнате.

Про Машу все будто забыли. Мой муж давал Юле немного денег на еду, и она исправно покупала корм для Бусинки и кормила Машу, когда та просила есть. Но она все еще делала это смотря в одну точку и не говорила. Машенька иногда пыталась ее растормошить, просила почитать ей сказку, но получала лишь автоматические поглаживания по голове от старшей сестры. В какой-то момент Маша просто обиделась и перестала с ней разговаривать.

На девятидневные поминки Юля идти отказалась. Она просто спала, или же притворялась. Она лежала калачиком на своей кровати и выводила пальцем узоры на стене. И так целые сутки, которые я металась в пространстве, как сгусток боли, потому что произошло нечто ужасное.

Юля заметила это лишь когда абсолютно голодная уже сутки Бусинка не забралась к ней в комнату и не стала с громким мурчанием мякать ее лицо когтями, прося еды. Она встала на автомате, прошла на кухню и насыпала ей корм. Затем встала и побрела обратно к себе, но на полпути остановилась и нахмурилась. Осмотрела заваленный остатками утренней поминальной пирушки стол. Затем посмотрела на время, заглянула в пустую комнату сестры и ушла к себе. Так она пролежала до самой ночи, пока не услышала щелчок в дверном замке. Затем тяжелые, неровные шаги и пьяное мужское ворчание, стихшее за дверями нашей когда-то общей с ним комнаты. Через еще несколько минут раздался храп. Она привстала на локтях и вслушалась в тишину холодной зимней ночи. Она медленно встала и вышла в темный коридор. На ковре у входной двери что-то белело: это была наша кошка Бусинка, которая всегда спит у дверей. Юля вздохнула, взяла сонную кошку и понесла в комнату Маше, которая настояла, чтобы кошачья лежанка стояла у ее кровати. Однако, зайдя в комнату к Маше она увидела, что сестры в комнате нет, и не было с тех пор, как днем она к ней зашла. Юля тогда впервые хоть немного ожила. Она несколько раз моргнула и включила свет, снова осматривая комнату. Так и не найдя сестру, она решила обойти всю квартиру, и даже хриплым от долгого молчания голосом начала звать: "Мари? Мари, выходи, не время в прятки играть, два часа ночи!"

Спустя еще пятнадцать минут поисков, Юля ворвалась в комнату своего спящего без задних ног отца.

– Пап, где Мари!? – Попыталась она осторожно его растормошить.

– Уйди вон. – Промямлил он сквозь пьяный сон. – Я сплю.

– Папа, черт тебя дери, где моя сестра!? – Громче крикнула она, тормоша его сильнее.

– Отстань! – Рыкнул он опять же сквозь сон и перевернулся на другой бок. – Дома она! Дай поспать!

– Нет ее тут! И куртки ее нет! Пап, ну проснись, Мари пропала! – Уже умоляюще попросила она отца. Тот снова отмахнулся. – Ну скажи хотя бы, куда вы с ней ходили сегодня, я сама ее найду, но мне нужно знать!

– Заколебала, дура… – Снова проворчал он сквозь сон и захрапел, уткнувшись в подушку.

– Придурок недоразвитый! – Шикнула Юля, пнув кровать, и побежала в комнату сестры.

Юля металась по комнате Маши, как будто надеялась, что сестра просто станет видимой, если смотреть достаточно долго. Она заглядывала под кровать, в шкаф, за дверь, даже в ванную – абсурдно, бессмысленно, но отчаянно.

В её голове была только одна константа – Маша всегда где-то здесь. И вот этой константы не стало. Я смотрела на нее и понимала: она не помнит день. Не помнит дату. Не помнит, что сегодня вообще что-то происходило. Юля резко остановилась посреди комнаты. Сначала она стояла неподвижно, сжав кулаки, будто ждала удара.

– Ладно, Юля… – прошептала она хрипло. – Ладно. Думай.

Она села на край кровати Маши. Слишком большая кровать для пустой комнаты… Бусинка тут же прыгнула к ней на руки.

Я видела, как в ней медленно, со скрипом, включается жизнь. Как будто кто-то повернул ржавый рубильник.

– Ты не могла сама уйти далеко, – сказала она вслух, обращаясь в пустоту. – Ты бы сказала. Ты бы взяла Бусинку.

Она посмотрела на кошку, которая беспокойно вертелась у нее на руках.

– Значит, ты не сама.

Это было первое правильное предложение за весь вечер.

Юля вышла в коридор. Постояла. Посмотрела на входную дверь. На пустой крючок. На вешалку.

И тут я сделала то, на что у меня хватило сил: а именно уронила часы со стены.

Юля вздрогнула.

– …чего я вообще тут стою? – пробормотала она.

Она вернулась в комнату отца. Посмотрела на него долго. С усталостью. С отвращением.

– Куда вы сегодня ходили? – Он не ответил. Только храпел. Его куртка висела на спинке стула. В кармане торчал мятый платок – тот самый, «похоронный».

Юля медленно вытащила из кармана телефон. Экран мигнул. Она долго на него смотрела. Слишком долго…

– Девять… – прошептала она. – Девять дней! Вот же ты… – выдохнула она, и я не была уверена, ко мне это или к нему.

Она вылетела в коридор, натянула куртку, обмотала шарфом шею и выскочила за дверь.

– Если ты там… – сказала она тихо, уже в коридоре. – Сиди на месте, сестренка. Я иду.

Я шла рядом, завывая от ужаса. Потому что если она сейчас не дойдет, рядом с моей могилой появится еще одна. Детская.

Юля выбежала во двор и стала вызывать такси с телефона, подсчитав последние карманные деньги. Такси приехало лишь спустя полчаса, ведь не каждый захочет везти ночью на кладбище молодую девушку с безумными карими глазами, смотрящимися в ночи черными.

А впереди была долгая дорога и темная зимняя уральская ночь. И место, где нельзя забывать детей. ***

Я почувствовала кладбище раньше, чем Юля ступила на его территорию, освещая себе путь фонариком от телефона.

Здесь всегда было многолюдно – не так, как в городе. Не голосами, а присутствием. Мертвые не стояли рядами у своих плит, как принято думать живым. Они сбивались, тянулись к теплу, к движению, к дыханию. Особенно зимой. Особенно ночью.

Она звала Машу – сначала тихо, потом громче, сипло, надрывая горло. Юля шла между могил, кутаясь в куртку, слишком тонкую для уральского декабря. Месяц в небе тускло освещал ряды могих, поблескивающих от снега. Между ними тянулись провалы тьмы, в которых что-то шевелилось.

– Мари… Мари, пожалуйста… – Дрожащим от страха голосом звала Юля, не в силах закричать сильнее. Она бежала между могил, ища свою сестру и стараясь усиленно делать вид, что не видит этих жутких теней, уставившихся на нее. Она со страхом пробежала сквозь старика без лица, что встал на ее пути, и не откликнулась на вой женщины с какой-то тряпкой в руках и черными провалами вместо глаз. Она увидела на одной из плит маленький силуэт, быстро качающийся взад-вперед, и сначала подумала, что это была Маша. Но это был очередной неупокоенный дкетский дух, что громко завыл, резко приблизившись к Юле. И тут холодные пальцы, потянулось со всех сторон. Сначала один силуэт оторвался от памятника. Потом второй. Потом ещё.

Кто-то шёл слишком быстро, дёргано, словно тело не слушалось. Кто-то стоял без ног, будто вмёрз в снег. Кто-то полз, оставляя за собой следы, которых не было видно обычному глазу.

– Слышишь?

– Верни его…!

– Иди со мной! Крики неупокоенных мертвецов доносились со всех сторон.

Юля остановилась, зажмурилась и закрыла уши руками.

– Это мое воображение. Тут никого нет. – прошептала она вслух, и голос её дрогнул. – Я не боюсь. Это просто воображение.

Они приблизились. Слишком быстро.

И тут я больше не смогла оставаться наблюдателем. Я встала между ними. Один протянул руку – длинную, серую, с пальцами, будто сломанными не в ту сторону, но я оттолкнула его от дочери.

– А-ну назад! – Крикнула я на весь некрополь. – Только подойдите, на куски порву!

Другой призрак ударился о невидимую преграду и зашипел, как ошпаренный. Воздух сжался, стал плотным, вязким. Я толкнула Юлю в спину, все еще боясь показаться ей. Она упала, вскрикнув, но когда посмотрела вокруг, увидела только как призраки, что тянутся к ней, отскакивают с недовольными визгами. Юля рванула вперед между рядами, выкрикивая имя сестры.

Шепча, крича, смеясь, плача призраки навалились толпой, со всех сторон.

– Отдай!

– Помоги!

– Останься!

Призраки кричали ей разное, выказывая свою боль и желая напистаться живой энергией, желая получить помощь.

– Убирайтесь от нее! – Крикнула я на них, отбивая очередного пристающего к моей девочке мертвого юношу.

– Девушка… Люблю… Со мной… Вместе! – Шелестел особо наглый кавалер, так и норовящий сбить с ног мою дочь. К слову, его могила недалеко от моей.

– Мне такой зять не нужен! Прочь! – Кинулась я ему наперерез. Затем повисла в воздухе, раскинув руки, желая не подпустить к моим девочкам ни одного призрака. Не знаю, как это получилось, но вокруг Юли образовался какой-то барьер, не подпускающий других призраков. Они попросту ударялись об него.

Что касается Мари, к счастью, она сидела прямо рядом с моей могилой, а у нас в Некрополе свои законы: мы не заходим на чужую территорию.

Остальные отступили, но не ушли – они кружили, ждали. Кто-то отлетел назад, врезавшись в ограду. Кто-то осел в снег, распадаясь, как плохо собранная фигура.

– Пусти! – обратился ко мне мужчина с перекошенным лицом, показывая костлявым пальцем на мою девочку. – Живая! Слышит!

– Только попробуй, и умрешь снова! – Рыкнула я в ответ, удерживая антипризрачный барьер. – Всех касается! Только троньте моих девочек, я вам лично Ад устрою!

– Ты… Новенькая… – Прошипел молодой парень в военной форме. – Пусти!

– Я их мать! И я уничтожу любого, кто к ним подойдет! – Продолжила упорствовать я.

– Мы и так мертвы. – Сказала старушка со впалыми щеками с одной из соседних могил.

– Проверить хотите, могу ли я уничтожить вас!? – Уверенно крикнула я. – Назад, а-то порву на лоскуты!

– Маша! – панически кричала Юля, перекрикивая призраков на кладбище. – Мари!

– Юль?… – Тихо донесся всхлип откуда-то из-за могил. Юля, кажется, его уловила. Призраки взвыли.

– А-ну заткнулись! – Рявкнула я что есть мочи. Прираки обиженно притихли, расступившись, когда послала очередной импульс, чтобы удержать барьер. Юля непонимающе оглядела призраков. Моргнула.

– Мам?.. – Тихо произнесла она. Я не смогла ответить, ведь всеми силами удерживала антипризрачный барьер.

– Юля, это ты? – Произнес тонкий дрожащий голосок, который я бы узнала из сотен тысяч.

– Мари! – Юля рванула на голос. – Сестренка, я иду, слышишь, оставайся на месте!

– Юля, я тут! Я у мамы! Юля! – Все громче кричал тоненький голосок.

Я увидела её раньше. Маленький силуэт у дальней могилы, прижавшийся к холодному кресту. Моему кресту… Красная шапка сбилась на глаза. Руки посинели, губы дрожали, на ресничках иней от слез.

Юля побежала, упав ненароком на чью-то могилу, но быстро встала.

Призраки рванулись следом – и снова ударились о меня. Я удержала барьер из последних сил.

Юля упала на колени перед Машей, схватила ее, прижала к себе так крепко, будто боялась, что та исчезнет.

– Мари… Мари, господи… – она уткнулась лицом в её волосы. – Прости меня… прости… Я… я ушла в себя… я не заметила…

Маша всхлипнула, сначала тихо, потом громко, отчаянно, как маленькое животное.

– Я думала… – она захлебывалась словами. – Я думала, меня тут оставили… чтобы отдать маме… на небо… потому что я… не нужна…

Юля замерла. А потом сломалась. Она заплакала – не тихо, не сдержанно, а по-настоящему, с рыданиями, судорогами, с теми слезами, которые копятся неделями и выходят сразу все.

– Нет… нет, Мари… – она прижимала сестру, тряслась вместе с ней. – Ты мне нужна… ты мне больше всех нужна… Я просто… я так скучаю по маме… Я думала, если буду держаться, ты не будешь плакать…

– Я тоже скучаю! – Сквозь слезы ответила Маша, вцепившись в куртку сестры. Мои силы кончились и барьер пал, но смотря на эту картину ни один призрак не решился даже шелохнуться. – Я думала ты на меня злишься!

– Нет, нет, Мари, ты тут не причем! Просто мне было так тяжело, что хотелось исчезнуть. Но я больше не исчезну, честное слово! Все будет хорошо, Маш! Я буду рядом, хорошо? – Сквозь рыдания ответила Юля.

Они плакали вместе, посреди мёртвого поля какое-то время.

Когда Юля наконец поднялась, закутав Машу в свою куртку, взяв её за ледяную руку, они пошли к выходу.

Призраки расступались. Неохотно. С ненавистью. С завистью. Но расступались.

Я шла рядом, не показываясь,и не скрывая облегчения на своей душе.

И впервые с момента своей смерти я знала точно: я всё ещё могу быть матерью.