Читать книгу Сборник рассказов - Группа авторов - Страница 3

Ничто так не угнетает, не выбивает из колеи, не мучает, как близкий человек со сложным характером. Семью не выбирают, это всем известно и ясно. И это, кстати, довольно прискорбно. Посудите сами, люди, с которыми нам предстоит провести вместе много лет, достаются нам рандомно, по воле случая. И это ведь, по сути, насилие. Нас принуждают жить с ними, даже если они неприятны. Нас принуждают слушаться их, даже если они не правы. Мы становимся заложниками их амбиций, их видения мира, их темпераментов. И самое ужасное в этом то, что они медленно лепят из нас самих себя, и иногда у них получается …

Трещины на асфальте словно первые предупреждения о надвигающейся каре небесной, так мне кажется. Однажды мне приснился сон. Приснился через несколько дней после того как я впервые нарушила пост, мне было 12. Мне приснилось, что я нахожусь в пустом бескрайнем пространстве, покрытом асфальтом. Откуда-то извне я услышала голос: "Если ты действительно грешна, провалишься в дыру в асфальте и упадёшь в ад!" По асфальту поползли трещины, а я пыталась перепрыгнуть их, но в итоге всё равно провалилась вниз.

Я грешна.

Ирония в том, что самые страшные, самые жестокие поступки совершают по отношению к нам наши родные. Самые глубокие раны наносят ближние. Именно они день ото дня закрепляют в наших душах гибельные паттерны поведения. Говорят нам одно, а делают совершенно по-другому. На собственном примере показывают нам власть порока над человеком. Учат врать, учат скрывать. На словах, однако ж, чище ангелов.

Моя бабушка Ирина рассказала мне незадолго до кончины, что к ней сорокалетней однажды пришли пришельцы. Бабушка моя любила надумывать, но, рассказывая этот случай, была серьёзна и, не переставая, крестилась. Пришельцы, говорила она, пришли наутро после их с мужем большой ссоры. Она проснулась в четыре часа утра будто сама по себе. А он сидел у её ног, глядя на неё неотрывно. Был он похож на человека, если не всматриваться. Однако на человека хилого, больного. Кожа цвета серой глины, с бородавками. Глаза с красными жилками. Черты лица гладкие, правильные, но страх вселяло абсолютное отсутствие жизни в них. Какое-то фатальное напряжение. Тайное тяжёлое знание. Он не был голым, по крайней мере обнажённым не выглядел. Его кожа ближе к поясу собиралась складками, а дальше ложилась на пол, как ткань. На затылке у него был маленький клок рыже-красных волос. Бабушка Ирина, увидев его, подумала, что это чёрт или сам дьявол, не иначе. Очень уж он был знаком по страшным детским сказкам. Ничего инопланетного в нём не было с виду. Она перекрестилась, но он не исчез. Только больше без удивления выпучил глаза.

– 

Кто это? Кто?– закричала было бабушка, но пришедший придвинулся к ней и положил на её тёплую мокрую губу свой землистый палец.

– 

Хочешь, Ирина, мы мужа твоего заберём?– тихо на грустный распев произнёс пришелец.

– 

Как же это?!

– 

Заберём, если хочешь. Всех заберём. Всех, кто не нравится. Кто мешает.

– 

Нет,– только и сказала бабушка,– не дам.

Пришедший тихо, не поднимаясь и не говоря больше ни слова, уполз в темноту, будто утянул его кто-то.

Мой отец очень любил ноктюрны Шопена. Он нередко говорил мне: "Зоичка, я невезуч, несчастен, но эти звуки снова и снова возвращают меня к мысли о том, что в жизни есть много всего такого, что выше и важнее меня и моих проблем".

Мне не нравились ноктюрны. Каждый раз, когда я слушала их, мне по неизвестной причине виделись картины моей жизни, разные важные и неважные моменты, какими они были бы, если бы меня не существовало на свете. Представляла себе маму, которая вместо того чтобы рожать меня ругается с бабушкой. Представляла себе нашу деревню и как бы они жили там без меня. Представляла себе школу и как бы они учились там без меня. А главное представляла себе свои страшные грехи, и как бы всё было спокойно, если бы меня не было. Все эти представления возникали в моей голове без моего веления, без приказа и согласия. Как будто кто-то посылал их мне уже готовыми. И становилось мне очень страшно, потому что похоже было на то, что всё это действительно может воплотиться в жизнь.

Мой отец никогда не видел ни меня, ни маму, ни братьев, ни сестру. Он был слепым. Его странная пришедшая ниоткуда слепота заставляла нас думать, что Господь не дремлет, а всё видит и наказывает. По дому отец не ходил с тростью, а медленно шаркал, держась за стены и мебель. Он жил в комнате отдельно от мамы, там всегда было темно и пахло лечебными мазями. Этот запах казался мне очень неприятным и я всегда старалась проходить мимо этой комнаты очень тихо, чтобы отец не услышал и не позвал меня внутрь на разговор. Его жизнь состояла только из наших голосов и твёрдого дерева его кабинета. Шторы там были всегда задёрнуты, хотя свет ему бы никак не мешал. Как будто свет был отвергнут им за ненадобностью. Окна он тоже всегда плотно закрывал, и из-за этого в комнате всегда стоял неприятный запах, воздух был спёртым и каким-то неживым. Я по-моему так ни разу и не увидела отца ясно, не разглядела его, потому что при мне на свет он так и не вышел. Я не помню случая, чтобы он выходил из дома. Когда мне приходилось заходить к нему, он сажал меня на диван, а сам вставал надо мной. Ему нравилось трогать мои волосы. Я не помню ничего большего, чем это. Но это странное действие было пыткой для меня. В этой склизкой гадкой темноте его руки будто материализовавшиеся из тьмы подступали к моей голове и тянули её, тянули. Я ненавидела свои волосы. Когда я выходила из комнаты, то сразу старалась вымыть их, расчесать, привести в порядок. Но никогда не получалось. Они всё равно помнили его холодные жёсткие руки, его пальцы, длинные и цепкие. И сколько бы я их не мыла, они сохраняли эту грязную данность внутри себя. Тогда я отрезала их. Отрезала сама большими ножницами для кройки. Отчего-то на глаза навернулись слёзы, и я смотрела в зеркало на короткие пучки волос, оставшиеся на голове, но стало легче. Даже когда отец ударил меня за это, лёгкость не ушла. Я сохранила её внутри себя и возвращалась к ней в самые жуткие минуты жизни. Его руки упали на стол, будто отделившись от него, начав жить собственной жизнью, и щупали и хватали каждый предмет на своём пути. Так он нашёл меня. И наотмашь ударил по голове….

В моей семье всё творилось в странной манере: одна передряга заканчивалась, так тут же начиналась другая. Меня воспитали бессильной, безвольной, сызмальства настроенной на неудачи. Кто виноват? Ведь в грехах и ошибках детей принято винить родителей. Но так ведь и у тех родителей были свои родители. Кого винить тогда? Весь свет?

Моя мать была алчной болезненной женщиной, похожей на птицу оттого, что голова её вечно невпопад дёргалась в разные стороны. Мать страдала кататонией, тяжёлым двигательным расстройством, из-за которого не могла надолго выходить из дому. Они с отцом жили абсолютно порознь, в разных комнатах, иногда по несколько месяцев не сталкиваясь и не общаясь друг с другом. Дом был большим. Мы жили в Выборге в особняке возле замка. Нам принадлежали пять комнат во флигеле и мезонин. Я жила в одной комнате с сестрой, пока её не забрали в колонию. Отец жил в кабинете напротив лоджии, мать в спальне, задуманной для двоих, мы с сестрой в бывшей комнате слуг, просторной, но выглядещей пусто, из-за отсутствия каких-либо украшений интерьера – нас не баловали. Брат Сеня жил в закутке у кухни. В те дни, когда нас было больше, когда Веру не увели, Аркадий не уехал учится в Питер, чувствалось даже не счастье, а спокойствие. Была уверенность в том, что раз родители так решили, значит есть в этом толк и смысл. А потом я стала старше и поняла, что они такие же грешники как я сама, а может и хуже, и полагаться на их ум глупо. Мы жили неспешно, словно застыв в янтарной капле. Играли в саду, ходили к реке. Пока мне не исполнилось пять, мать была здоровее и иногда ходила к реке с нами. Бывало, ложилась на золотой песок у реки и смотрела в небо. А мы бегали вокруг, мочили ноги, приносили ей шишки. Но и это слабое счастье скоро сошло на нет. Отец ослеп, мать стала затворницей. Нам запретили далеко уходить от дома и шуметь. Постепенно власть родителей над нами отступала, потому что стала требовать лишь формального подчинения их воле. Однако, усиливалось влияние их тягостного образа жизни. Их запах распространился по дому: отец пах лекарствами, мать – маслами, их ежедневная рутина всё больше вплеталась в наше времяпрепровождение. Мы просыпались рано, в шесть, а то и в пять. В семь нам приносили кашу и чай. В восемь начинались занятия. До третьего класса дети нашей семьи воспитывались дома. С третьего класса начинали ходить в школу неподалёку. Я успела отучиться в школе год, узнать боль травли, понять жажду конкуренции. Потом отцу стало хуже, он захотел, чтобы все его дети всегда были рядом. Аркадию удалось вырваться, выпорхнуть. Мне – нет.

Отец часто приглашал меня в свою комнату. Он звал меня, и я неохотно открывала пыльную серую дверь его комнаты. За ней начиналось забытье. Шторы метались и рвались, его пресспапье падало со стола, тьма дрожала и изрыгала из себя белую пену. Если бы меня спросили, что такое ад, я сказала бы: "Ад – это кабинет отца, из которого нет выхода. Там тесно и смрадно, там слеплены воедино пласты эпох, миллиарды грешников в тишине пялятся на язвы друг друга. И они не могут раскрыть свои рты и закричать, потому что тогда придёт жуть, тогда отец вытащит из штанов свои скользкие руки и нагнётся над ними как над маленькими беззащитными детьми". В отце я никогда не видела кого-то, кто мог бы учить, советовать, помогать. Но я не могу представить себя без него, не потому что я его люблю, а скорее наоборот. Потому что его существование обрекло меня на единство с ним. Потому что он не нужен мне, совершенно не нужен, но, словно глаз или палец, неотделим. Я его плоть и кровь, и за это я всегда буду презирать себя.

"Придёт весна, Вера вернётся наконец. Наступит светлая пора, а пока переждём" – наивно бормотал мне в ухо брат Сеня. Мы сидели на лоджии, сквозь ржавые листья бросало свои косые лучи солнце, река разливалась перед нами как бескрайняя жизнь перед ребёнком: столько возможностей, столько мест, столько дел – выбирай что хочешь. Но всё это обман, вымысел, тщетный пустой разговор. Жизнь – не океан, не море и даже не река. Жизнь – болото – топкое, мрачное, вязкое. Жизнь – кара небесная. Все мы: доны, мещане, крестьяне – кем бы мы не были, хлебнём сполна. Всё это лишь только миф, что существуют люди, напрочь лишённые тяги к смерти, тяги к ошибкам и самоуничтожению. В самом же деле никто от тревожных снов не уйдёт, а жизнь и того горше.

Я пила крепкий зелёный чай, а Сеня – какао. На полу строгой каменной лоджии валялись игрушки, совочки, лопатки и бычки, оставшиеся от моей сестры Веры. Их давно уже должен был унести ветер, но по какой-то странной причине они оставались недвижимы даже под давлением сильного ветра, будто существуя в своей вакуумной реальности. Городок наш ближе к зиме всегда пустел. В этом не было ничего неожиданного, но на душу каждый раз ложилось бремя всё более беспроглядного одиночества. Я слышала перебивчивый стук отцовских ног этажом выше. Мать вздыхала и кашляла. "Когда же чёрт возьмёт вас?!"– прошептала я. Пароксизм тоски настиг меня, набросился, прижал к земле. Но я чувствовала, что сейчас в этот самый миг я могу сказать всё, что угодно, и мои слова будут услышаны. Серое небо вдруг резко осветилось, засияло как серебряное блюдо. Непрекращающийся шум стройки стих мгновенно. Вода расправилась, успокоилась.

– 

Кто мы, если не их дети?– испугавшись, крикнул мне Сеня.

И даже сердце моё, не выдержав напряжения, замолчало. Трава и листья, носимые ветром, словно каменные, упали на землю. Стая чаек резко поделилась надвое, распалась и, задрожав, заметавшись, канула в облако. Я встала, подошла к перилам и нагнулась над ними. Внизу то ли стояло, то ли сидело в складках тёмной материи чудное существо. Оно смотрела на меня красными глазами без какого-либо выражения. Его тело было восковым, но с капельками вполне человеческого пота.

– 

Зоя,– сказал он мне,– отдай их нам. Тебе они опостыли совсем, а для нас сгодятся. Отдай.

Дальше рассказывать не нужно.