Читать книгу Принцип исчезновения - Группа авторов - Страница 3

Совет Хроноархива не заседал в привычном понимании. Он существовал в абсолютной, стерильной виртуальности – пространстве, лишенном измерений, цвета и текстуры, сконструированном для чистого, неискаженного обмена информацией. Попадая туда через нейроинтерфейс, Элиас каждый раз ощущал призрачную тошноту дислокации. Его тело оставалось в кресле оператора, но сознание проецировалось в белую пустоту, где единственными ориентирами были геометрические абстракции – аватары членов Совета. Они существовали как символы чистого разума, лишенные человеческих изъянов, плоти, истории. Для Элиаса, чья аватарка была простым, статичным серебристым силуэтом человека, это всегда было сборищем призраков, утративших связь с самой плотью истории, которую призваны беречь. Они оперировали категориями, а не образами; статистикой, а не смыслами.

«Архивариус Варн», – зазвучал голос. Он не имел источника, возникая сразу во всем сознании, и напоминал алгоритмический разлом, холодно рассекающий тишину. Это говорил Тетраэдр. Его форма – острые, недвусмысленные грани, сходящиеся в идеальные вершины – была воплощением принципа безопасности. Каждая его грань мерцала тусклым серым светом, отражая нечто, чего в этой пустоте не было. «Данные «Хранителя» по кластеру «Ренессанс» верифицированы нашими автономными аудиторами. Представьте ваш тезис. Сведите к сущностным параметрам.»

Элиас заставил свой серебристый силуэт проецировать спокойствие, которое не чувствовал.

«Это не сбой. Это спланированное нападение. Паттерн эрозии свидетельствует о скоординированной атаке методами массового несанкционированного наблюдения. Мы видим не хаотичные пики внимания, а волну, движущуюся по строгому маршруту: от архитектурных памятников к живописи, затем к литературным источникам. Скорость уничтожения стабильно на два порядка выше фоновой энтропии и даже выше показателей периода раннего «туризма». Цель здесь – не узнать, не изучить. Цель – стереть. Создать культурный вакуум в конкретном историческом сегменте.»

Рядом с Тетраэдром вспыхнул, материализовавшись из белизны, идеальный Куб. Каждая его грань была абсолютно монолитной, непроницаемой. Его голос доносился глухо, размеренно, как стук по плотной пластмассе в вакууме. Куб олицетворял Преемственность, неизменность процедур. «Гипотеза о «Ностальгистах» остается маргинальной и не подтвержденной материальными доказательствами. Все предыдущие зафиксированные нарушения – 147 инцидентов за последнее столетие – совершались одиночками с мотивацией личного вуайеризма или патологической ностальгии. Модель не предполагает возникновения устойчивой конспиративной группы с подобными ресурсами.»

Одиночки, – с горечью подумал Элиас. Как тот мальчик из сектора «Античность», который в течение пяти лет каждую ночь подключался к одному и тому же моменту: ужину в доме перипатетика в Афинах. Он хотел слышать, как спорят о добродетели. К тому моменту, когда его вычислили, от тех философских бесед остался лишь смутный шум, лишенный смысла. Его наказали коррекцией. А голоса, которые могли бы рассказать о добре и зле, исчезли навсегда.

«Нарушители были наказаны отключением от сети и глубокой психокоррекцией по протоколу «Табула Раса», – добавила, возникнув подобно золотой спирали, разворачивающейся в бесконечность, третья фигура. Её речь текла плавно и неумолимо, как ход математического доказательства, не оставляющего места для возражений. Это был голос Этики. – Ваша концепция «скупки прошлого» представляется нам эстетской гиперболой, эмоциональной проекцией, вызванной профессиональной деформацией. Сохранение требует отстраненности, Архивариус Варн.»

Элиас чувствовал, как внутри его серебристого силуэта, этого условного отображения, клокочет ярость. Они не понимали. Они давно перестали быть людьми, добровольно став функциями в уравнении сохранения.

«Одиночка не генерирует такой структурированный, синхронизированный сигнал! – его аватарка дрогнула, нарушив протокол статичности. Белое пространство вокруг слегка исказилось рябью. – Это сетевая активность. Они не просто смотрят. Они голосуют. Сначала – конкретная фреска Мазаччо, пока индекс её связности не падает ниже порога узнаваемости. Затем – определенная симфония Палестрины, до полного затухания аудиоспектра. Они выстраивают карту утрат с драматургией режиссера, создавая не просто вакуум, а нарратив исчезновения. Это не хаос. Это сценарий. Целенаправленный сценарий уничтожения.»

«Даже принимая вашу гипотезу как рабочую, – холодно, без единой эмоциональной модуляции, возразил Тетраэдр, – базовые протоколы Хроноархива не допускают активных контрактивных мер в хронологическом поле. Мы – наблюдатели. Любое наше прямое наблюдение за самими нарушителями, попытка их идентификации в прошлом, неминуемо ускорит энтропию тех целей, на которые они в данный момент направлены. Принцип Исчезновения слеп к намерениям. Он реагирует на фокус. Наблюдая за убийцами, мы становимся соучастниками убийства их жертвы. Это аксиома.»

В памяти Элиаса, словно в ответ на эту холодную логику, всплыл образ не из архивов, а из его собственного прошлого. Ему было девятнадцать, он был стажером, полным идеализма. Он участвовал в миссии по «укреплению» одного хрупкого момента: первого испытания электрического освещения на маленькой улице в Париже, 1878 год. Задача была – лишь считать метаданные, оценить стабильность. Но его напарница, девушка по имени Лира, не удержалась. Она тайно активировала прямое наблюдение на долю секунды, просто чтобы «увидеть выражение их лиц». Элиас видел это. Он видел, как на экране проступили очертания фигур, как зажглась первая лампа… и как в тот же миг в ней лопнула нить накаливания в реальной истории. Момент был поврежден, его чистота утрачена. Лиру отстранили. А он навсегда запомнил ее глаза – не вину в них, а странное, почти экстатическое удовлетворение. «Оно было таким хрупким, – сказала она потом. – И таким прекрасным в своей хрупкости. Теперь оно останется таким навсегда – неработающей лампочкой в учебниках. Я… сохранила его несовершенство.» Тогда он счел это ересью. Теперь же, глядя на бесстрастные геометрические фигуры, он понимал: Совет предпочел бы быть Лирой, намеренно ломающей, лишь бы сохранить контроль, чем признать, что существует кто-то, кто ломает по своему, чужому плану.