Читать книгу Завод - Группа авторов - Страница 2

Глава вторая. Шахта

Рабочее утро катилось по накатанным рельсам грохота, вибрации и размеренного ритма чесальных машин. Николай, вжившись в эту симфонию труда, почти забыл утреннюю стычку с Ильей. Здесь, у своего агрегата, он был хозяином, понимающим каждый его шепот, каждый лязг. Металл под его руками был послушен, почти жив. Он ловил сбойные ритмы, подтягивал ремни, смазывал подшипники, и машина отвечала ему ровным, мощным гулом. Это был диалог, в котором не было места словам, а значит – и обидам, и горьким мыслям.

Но даже у этого диалога был перерыв. Ровно в час дня гигантский гудок, похожий на крик допотопного чудовища, прорезал шум цеха, заглушив его на несколько секунд. Затем гул начал спадать, словно завод делал глубокий, усталый выдох. Смена уходила на обед.

Николай вытер руки об ветошь, заглушил свой автомат и присоединился к потоку людей, текущему к выходу. Воздух в цехе, густой от хлопковой пыли и масла, постепенно сменялся более холодным, пахнущим железом дороги и осенней сыростью. Они шли по территории завода, мимо вечно дымящих труб котельной, мимо вагонов с хлопком-сырцом, похожих на громадные белые саваны. Цель была одна – здание заводской столовой, длинное, приземистое, выкрашенное в унылый голубой цвет, с вечно запотевшими окнами.

Войдя внутрь, Николай погрузился в другую реальность. Здесь царил свой, особый гул – гул человеческих голосов, звяканья посуды, грохота раздаточных линий. Воздух был плотным и влажным, насыщенным паром от кухни, запахом дешевого супа, тушеной капусты, компота и вездесущего хлеба. Столовая работала, как хорошо отлаженный, но изношенный механизм. Рабочие толпились в очередях у раздаточных окон, где поварихи в уже не белых колпаках и халатах ловко шлепали порции на алюминиевые подносы. Грохот кастрюль, влажные брызги, резкие окрики: «Двигайся, следующий! Рыбу будешь? Нет? Проходи!»

Николай отстоял свою очередь, получил стандартный обед: борщ со сметанной мазкой, картофельное пюре с котлетой, напоминающей по форме и цвету кусок брусчатки, и стакан мутного компота из сухофруктов. Он огляделся и увидел знакомые лица у дальнего стола, возле колонны, где всегда собирались прядильщики и чесальщики из его цеха.

Стол был длинным, деревянным, исцарапанным и липким от множества предыдущих обедов. Николай пристроился рядом с Артёмом. Тот, как всегда, уже доедал, торопливо работая ложкой. Артём Павлович, худой, сутулый, с лицом, изборожденным ранними морщинами, больше похожий на высохшую глину, чем на живого человека. Его редкие волосы, цвета пакли, уже были густо просеяны сединой, а пшеничные усы, аккуратно подстриженные, казались единственным ухоженным местом на его лице. Ему было всего сорок, но выглядел он на все пятьдесят пять. Война в детстве, голод, тяжелая работа – всё оставило на нем свой неизгладимый отпечаток.

– А, Коля, пристроился, – кивнул Артём, отпивая из стакана чайную гущу. – Как смена? «Зверь» не буянил?

–Да нормально, – ответил Николай, принимаясь за борщ. – Сегодня послушный. Сырье хорошее пошло, не рвется.

Завязался обычный, будничный разговор: обсудили новый привоз хлопка из Узбекистана (слишком влажный), сплетничали о мастере смены (уехал в санаторий, везучий), пожаловались на нормы, которые, кажется, снова хотят поднять. Это был ритуал, такой же привычный, как и сам обед. Разговоры лились лениво, как густой борщ в тарелках, перескакивая с темы на тему. Николай чувствовал себя частью этого братства, этого единого организма в заношенных телогрейках и промасленных куртках. Здесь он был своим.

И вот, когда темы, казалось, иссякли, и в ход пошли анекдоты про Брежнева, Артём, облизнув ложку и положив ее на поднос, вдруг спросил негромко, но так, что его услышали ближайшие соседи:

– Коля, а ты ж завтра в шахту-то, на золотые прииски? На смену?

Несколько человек за столом усмехнулись. «Шахта» и «золото» – слова-синонимы на комбинате, но произносились они всегда с определенной, чуть насмешливой интонацией. Место это было окутано таким количеством баек, что серьезно говорить о нем считалось почти дурным тоном.

Николай пожал плечами, отламывая кусок черного хлеба.

–Да, с завтрашней смены. Мне даже нравится. Тишина, покой. Никто над душой не стоит, а деньги – те же.

– Эх, повезло тебе, – вздохнул кто-то из-за стола. – Отдохнешь от этого ада.

Артём, однако, покачал головой, и в его глазах мелькнуло что-то знающее.

–Место-то, Коля, не простое. Ты хоть понимаешь, куда спускаешься? Это ж не подвал, это целая подземная крепость.

Он отложил ложку и, видя, что его слушают, размял пальцы, готовясь к долгому рассказу. За столом притихли – истории о «шахте» всегда принимались с особым, смешанным чувством скепсиса и любопытства.

– Шахтой его называют не зря, – начал Артём, понизив голос. – Три этажа вглубь земли, под самим Главным складом. Ещё сам Хлудов, когда фабрику строил, заложил эти подземелья. Крепость, а не склады. Стены – в два метра толщиной, из того самого клинкерного кирпича, что и весь комбинат. Своды на потолке, как в старинном соборе или в бункере. После войны, когда восстанавливали, всё, что наверху, отстроили заново. А вниз… Вниз спускаться боялись или не было сил. Минус первый этаж ещё кое-как привели в порядок, а дальше – завалы. В сорок третьем немцы, отступая, решили всё это добро, что они там до этого награбили, под землю похоронить. Взорвали. Перекрытие между самыми нижними этажами и рухнуло внутрь. Каменный потоп.

Он сделал паузу, давая слушателям представить эту картину. Николай молча кивал – он уже видел это своими глазами.

– Вот и получились, – продолжал Артём, – не подвалы, а гигантские пещеры. Высота-то теперь там, где обвалилось, – сажени три, не меньше. А на шесть метров вверх – груда битого всего. Кирпича, бетонных глыб, балок перекрученных. И таких «пещер» там не одна. Лабиринт. Спускаются туда либо по винтовой лестнице, вся из кирпича, крутая, темная, либо на старых грузовых лифтах – те ещё громадины, скрипучие. За тридцать лет разобрали, может, половину. Всё из того же красного, вечного кирпича. Окон, понятное дело, нет. Только лампы под потолком – не лампочки, а здоровые «уличные» фонари, в железных кожухах. Светят яро, по-волчьи, и оттого тени черные, рваные. И тишина… Гул завода сюда не доносится. Только своя, подземная тишина – тяжёлая, в ушах звенит.

Он обвел взглядом стол, убеждаясь, что его слушают.

–А над всем этим, под самым сводом, – трубы. Целый лес труб, ржавых, в изоляции. Идут от стены к стене. Почти все давно мертвые. Но одна, самая толстая, с три кулака, – паровая. Она живая. И два раза за смену, по ней сбрасывают пар. Ты, Коля, уже слышал? – Артём посмотрел на Николая, и тот кивнул. – Сначала она застонает, потом зашипит, а потом… Рев, какой в жизни не услышишь. Будто сам ад под землей раскрывается. Звук такой, что кости вибрируют. Две минуты этого ада, и потом опять – тишина. Глухая, как в могиле. К трубам-то вплотную не подойти – высоко. Но по груде кирпича можно вскарабкаться довольно близко. Не дотянешься, но почувствуешь жар.

Тут Артём умолк, взялся за стакан с чаем, но не пил. Все ждали продолжения. Легенда о золоте была священной коровой заводского фольклора.

– И, конечно, золото, – произнес он наконец, и в его голосе зазвучали привычные, заученные ноты сказителя. – Откуда легенда? Из истории. В сорок втором-сорок третьем немцы использовали эти подземелья как сейф. Свозили туда всё, что награбили по округе – из церквей, из музеев, у людей отбирали. Иконы в окладах, золотую утварь, украшения, монеты царской чеканки… Набрали, говорят, целое состояние. А когда пришлось удирать под нашим натиском, всё вывезти не успели. Часть осталась. Вот и решили: раз нам не досталось, то и никому. Закрыли входы, заминировали и взорвали. Но крепость хлудовская выстояла – не рухнуло всё, только перекрытие погребло эти сокровища ещё глубже. И с тех пор… с тех пор золотой призрак там бродит.

Он усмехнулся, но усмешка была какой-то напряженной.

–Говорили, будто кто-то что-то находил в пятидесятых. То ли золотой крест, то ли горсть империалов. И будто бы тот человек то ли на юга смылся, то ли вообще за границу уехал. Другой, мол, целый дом на эти деньги отгрохал. Но всё это – слухи. Из уст в уста, с прикрасами. Никаких бумаг, никаких подтверждений. Официально – ни одной находки за все годы. Так и живем с этой сказкой.

– А работа там какая? – спросил молодой парень с краю стола, видимо, недавно устроившийся.

– Работа… – Артём перевел взгляд на Николая, как бы передавая ему слово.

–Работа простая, – подхватил Николай. – Разбираем тот самый кирпич. Целые очищаешь от раствора и складываешь штабелями на поддоны. Потом поддон к лифту, наверх отправляешь. Отдельно металлолом собираем, отдельно – бой кирпича и бетона. Не сказать, чтобы каторжно. Мастер за смену два раза спустится, глянет – и всё. Можно без спешки, со своими мыслями. Очередь на эту «шахту» у всех есть – по три смены подряд. Чаще всего один человек в смену, максимум – трое. Мне почти всегда одному выпадает. Поэтому и нравится – тишина, уединение. И платят как за обычную смену у станка. Справедливо.

Он закончил, и за столом на секунду повисла задумчивая тишина, будто каждый представлял себя в этом подземном царстве, среди красных кирпичных стен, под рёвом пара и в тени неотвеченной легенды.

Но Артём не отступал. В его глазах, маленьких, живых, как у птицы, мелькнул какой-то странный огонек. Он наклонился к Николаю ближе, и голос его стал чуть тише, конспиративным.

– А ты знаешь, что наш Шапко, Александр Леонидович, тоже кое-что там нашел, когда еще мелкой сошкой был? Очень давно, лет двадцать назад, не меньше.

Стол затих на мгновение. Имя начальника цеха всегда действовало отрезвляюще. Николай фыркнул:

–Да брось, Артём. Ему что, в шахту-то спускаться? Он дом себе отгрохал, детей в Москву учиться отправил, на курорты ездит. Так он ж начальник цеха! Ему на его зарплату это не сложно.

– Так это он сейчас начальник! – с жаром прошептал Артём. – Лет пять, как выбился. А тогда был простым мастером участка, с зарплатой, как у нас с тобой. А дом-то он отгрохал раньше. Неплохой такой домик на улице Ленина, кирпичный, с резными наличниками. Не на зарплату мастера строился, поверь.

– Кому «говорят»? Кто тебе эту ерунду наболтал? – спросил Николай, но уже без прежней уверенности. Слух был детализирован, а это всегда придавало ему вес.

– Кузьмич. По пьяни, правда, болтал. Но Кузьмич-то дед надежный, врать не будет. Спроси его, если не веришь.

Николай откинулся на спинку стула. Кузьмич. Иван Степанович Кузьмин, живая легенда проходной. Человек-часы, человек-журнал. Работал с 52-го, с самого начала восстановления. У него не было левой руки – потерял под Ржевом. И он сидел на своем посту у турникетов, как монах-отшельник, видя все и всех, отмечая в толстенном журнале время прихода и ухода, принимая расписки. Он был немой летописью завода. Если пил (а пил он редко, но метко), то мог выдать такое, что потом неделю ходили и шептались. Но врал ли он? Николай не знал. Старик был замкнут и говорил мало.

– Ну а ему-то кто про это сказал? – попытался парировать Николай. – Ему наболтали так же, по пьяни, какой-то болтун, а он, как эстафету, тебе передал. Вроде как правду сказал, – он закончил фразу с нарочитой небрежностью, но внутри что-то ёкнуло.

Артём только хитро прищурился и покачал головой.

–Ты думай как знаешь, Коля. А я тебе говорю: место там не простое. Легенды не на пустом месте рождаются.

Разговор потихоньку сошел на нет, перетекая в обсуждение футбольного матча «Спартак» – «Динамо». Но семя было брошено. Мысль о Шапко и о таинственной находке засела где-то в уголке сознания Николая, как заноза.

Обед закончился. Подносы с грохотом поехали по конвейеру на мойку, люди потянулись обратно, в цеха, в гул и пыль. Рабочий день, как всегда, пролетел незаметно, унося с собой и усталость, и мимолетные мысли о подвалах. Когда прозвучал конечный гудок, Николай с чувством выполненного долга пошел в душевую.

Душевая цеха №3 была местом особенным. Это было просторное помещение с облупившейся кафельной плиткой, вечно сырым полом и рядом ржавых, но исправных душевых леек. Горячая вода здесь была священным благом, и ее присутствие считалось признаком хорошей смены. Николай включил воду, и струи, сперва холодные, а затем все более горячие, смыли с него липкую хлопковую пыль, запах масла и усталость. Он стоял, закрыв глаза, подставив лицо и плечи под почти обжигающие струи, чувствуя, как напряжение дня уплывает в сливное отверстие вместе с серой водой. Это был его личный, маленький ритуал очищения.

Он не спеша оделся в чистую, домашнюю одежду, ощущая приятную мышечную усталость и душевную пустоту, которая была лучше любых мыслей. Вышел на улицу. Было уже темно. Осенний воздух, холодный и чистый после заводской атмосферы, ударил в лицо. Уличные фонари, неяркие, с матовыми стеклами, бросали на землю жёлтые, дрожащие круги света. Николай засунул руки в карманы и пошел домой своей привычной дорогой, мимо темных громад цехов, через мост над черной, невидной в темноте Вопью.

В это время в квартире Николая.

Полумрак, спертый воздух, запах лекарств и немощи. Илья лежит на широкой кровати, укрытый потертым одеялом. Скрипнув дверью, появляется

Шапко А.Л., тяжело дыша, втискивает свою массивную фигуру в дверной проем. Он в дорогой дубленке, от которой пахнет дорогим табаком и морозным воздухом. Он не раздевается, стоит посреди комнаты, смотря на Илью сверху вниз. Лицо его выражает недовольство и настороженность.

Шапко: Ну что, инвалид, зачем звал? Мальчишек каких-то шпаных за мной гоняешь… Два года про тебя не вспоминал, и жить было спокойно.

Илья медленно поворачивает голову на подушке. Его глаза, желтые и цепкие, ловят свет из прихожей.

Илья: А ты перестал приходить, Сашок. Навещать. Я уж забеспокоился. Решил, не позабыл ли ты меня, старого, больного… честного работника нашего любимого завода.

Илья усмехается, сухие губы растягиваются в кривой, беззубой улыбке. Шапко фыркает, но шагает ближе, к изножью кровати.

Шапко: Честного работника? Он говорит тихо, но с нескрываемой гадливостью. Ты инвалид и калека. Алкаш конченый. И лучший день в твоей жизни – когда ты, наконец, здохнешь. Хоть жене твоей, Маринке, легче будет. Освободишь ее от такого креста. А пришел я… из чистого любопытства. Что ты там еще, в своем бреду, задумал? Последние крохи из тебя высосали, пока ты по кабакам шлялся.

Голос Ильи хриплый, но в нем нет слабости, только привычная ехидная игла. Не сердись, не сердись, Александр Леонидович. Не по чину тебе гнев-то проявлять, теперь ты начальник, белый человек. Я хотел попросить тебя. В последний раз. Об одной услуге.

Шапко Резко обрывает. Нет. Какие еще услуги? Все кончилось. И кончилось давно. Я тебе не прислужник какой-то.

Илья: Мне продать надо. Жоре. Вещицу одну.

В комнате повисает тяжелая, давящая тишина. Шапко замирает, его сытое лицо каменеет.

Шапко словно давится словами. Жора… Жора, четыре года как в земле. На Заднепровском кладбище червей кормит. Дело его – кончено. И никто его продолжать не будет. Понял? Никто. Я – пас. Слышишь? Я даже слышать об этом не хочу.

Илья не обращая внимания на его тон, говорит настойчиво, уперто глядя в потолок. Мне очень надо. Очень. Я знаю, ты можешь. Каналы твои… связи. Ты всегда мог. Не такие вещицы пристраивал.

Шапко делает шаг назад, к двери, голос его становится резким, отрезающим. Забудь. Я здесь не был. Мы не разговаривали. Болеет у меня работник, решил проведать – и все. На нет и суда нет, Илюха.

Но Илья уже движется. С трудом, с хрипом, он вытаскивает из-под одеяла свою еще работающую, жилистую правую руку. Медленно, с усилием тянется под старый, продавленный матрас. Шапко замирает на полпути к выходу, будто завороженный. Его взгляд прикован к движению этой руки.

Илья что-то нащупывает, кряхтит и вытаскивает оттуда тряпичный, грязный сверток. Он разворачивает его на одеяле, прямо перед собой.

В полумраке комнаты вспыхивает тусклое, но несомненное золото. Это большая нагрудная бляха, тяжелая, массивная. Толстая, витая золотая цепь. Сама бляха инкрустирована по краям частоколом мелких, но ярких изумрудов. А в центре горят, как три капли запекшейся крови, три огромных, идеально ограненных красных камня. Рубин? Гранат? В полутьме это не понять. И по ободу идет надпись, вырезанная причудливой, чуждой вязью – не кириллица, не латиница. Что-то старое, церковное, может, даже арабское.

Шапко издает короткий, прерывивый звук, будто его ударили под дых. Глаза его широко раскрываются, в них мгновенно проступает не алчность, а чистый, животный ужас. Он отшатывается так, что задевает спиной за комод, который дребезжит. Ты… Ты что?! Спрячь! Спрячь это, дурак! Я этого не видел! Слышишь? Не видел!

Илья спокойно, почти ласково поглаживает бляху грубым пальцем. Красиво, а? Весовая. Работа. Ты ж знаток. Можешь оценить.

Шапко уже не слушает. Он в панике. Он оглядывается на дверь в прихожую, будто ожидая, что там уже стоят люди в штатском.

Твоя забота – продать. Деньги – пополам. Мне – половина. Мне надо, Сашок. На лекарства. На достойную смерть. На избавление.

Шапко трясет головой, лицо его багровеет. Нет! Никаких половин! Никаких денег! Я не причастен! Завтра… Он бросает взгляд на вещь, и в его глазах борются страх и какая-то иная, расчетливая мысль. Завтра. В это же время. Придет человек. Он посмотрит. Только посмотрит! С ним договаривайся сам. Если он захочет. Если нет… Он тычет пальцем в сторону Ильи. То на нет и суда нет. Понял? На нет!

Не дожидаясь ответа, Шапко резко разворачивается и почти бежит к выходу, тяжело ступая по скрипящим половицам. Он уже не думает о тишине. Он хочет сбежать. От этой комнаты, от этого человека, от этого мерцающего в темноте золотого кошмара.

Подходя к своему дому, Николай увидел необычное: у калитки стояла темная, массивная «Волга» ГАЗ-24, машина начальственного уровня. Фары были погашены, но из-за стекл виднелся слабый свет от панели приборов. Николай нахмурился. Кому? Ни у кого из их скромных соседей таких машин не было.

Он вошел в сени, где пахло старым деревом и мокрым валенком, и толкнул дверь в квартиру. В прихожей было пусто, но из комнаты доносился низкий, ворчливый голос, который он не слышал у себя дома уже почти два года. Голос Шапко.

Прежде чем Николай успел снять куртку, дверь в комнату распахнулась, и из нее быстрым, неожиданно легким для своей грузной фигуры шагом вышел Александр Леонидович Шапко. Он был одет не по-рабочему: добротная, из мягкой кожи дубленка, под ней – темный, хорошо сидящий на его массивном теле костюм. Лицо, обычно сытое и спокойное в цеху, сейчас было бледным, а маленькие, глубоко посаженные глаза метали быстрые, беспокойные взгляды. Он почти столкнулся с Николаем в тесной прихожей.

– Здравствуйте, Александр Леонидович, – автоматически, с удивлением произнес Николай, отступая в сторону.

Шапко вздрогнул, увидев его. На его лице на мгновение промелькнула непонятная смесь раздражения и чего-то похожего на испуг. Он кивнул, не глядя, пробормотал: «Привет, Николай», – и, не прощаясь, выскочил на улицу, хлопнув дверью. Через мгновение за окном взревел двигатель «Волги», и фары, разрезав тьму, умчались в сторону центра.

Николай замер в недоумении. Шапко у них не появлялся года два. И раньше-то его визиты, которые он объяснял «заботой завода о заслуженном работнике», были редкими и формальными. А сейчас… Сейчас он выглядел так, будто увидел привидение. И ушел слишком по-воровски.

Николай медленно прошел в комнату. Илья лежал на кровати. Но по напряженным контурам под одеялом Николай понял – он не спит. Мать, Марина, сидела на стуле у печки, лицо ее выражало полную растерянность.

– Мам, что Шапко здесь делал? – спросил Николай тихо.

–Да вот… навещал Илью, – с трудом выдавила она, избегая его взгляда. – Зашел на минутку… По работе, наверное.

«По работе, – едко подумал Николай. – В восемь вечера. С перекошенным лицом».

Он посмотрел на отчима. Тот лежал неподвижно, но Николай поймал его взгляд в темноте комнаты. Илья смотрел на него из-под полуопущенных век. И в этом взгляде не было ни ненависти, ни привычного вызова. Было что-то другое. Что-то сложное и тяжелое. Что-то, что очень напоминало страх.

Николай не стал ничего спрашивать. Он чувствовал, что любой вопрос сейчас разорвет эту хрупкую, гнетущую тишину, за которой кроется что-то опасное. Он разогрел на плите скромный ужин – картошку с селедкой, оставленную матерью, – съел ее молча, помыл за собой тарелку и ушел в свою каморку.

Но заснуть сразу не получилось. Перед глазами стояло бледное лицо Шапко. И слышались слова Артёма: «…наш Шапко тоже кое-что там нашел…»

Завтра – в шахту. Николай перевернулся на другой бок, пытаясь загнать навязчивые мысли. Но они не уходили. Они ждали его там, внизу, под двухметровыми кирпичными сводами, среди груд битого камня и ржавых труб. Они ждали своего часа.