Читать книгу Айрис, которая справляется - - Страница 3

Звук впивался в мозг, как раскалённый гвоздь, отчаянно пытаясь разбудить меня. Мелодия «Восходящего солнца», которую я ненавидела с момента покупки телефона.

Но это было невозможно.

В камере нет телефонов. В камере есть только скрип резиновой подошвы дежурного по бетонному полу, стоны соседок и мерный гул вентиляции, который звучит как предсмертный хрип.

Сигнал не прекращался и вибрировал где-то рядом. В моем личном аду.

Я заставила веки разлепиться. Они были тяжелыми, будто залитыми свинцом.

Свет. Тусклый утренний свет, пробивающийся через грязное окно.

Я видела потолок. Свой потолок. Трещину в форме Австралии над кроватью и пятно от протечки, похожее на профиль.

Я медленно, с костным хрустом, повернула голову.

На тумбочке из древесно-стружечной плиты лежал мой телефон. Он вибрировал и мигал, бездушный кусок пластика и стекла, устроивший истерику. Рядом – пустая банка из-под энергетика и потрепанный конспект по литературе.

Я была дома, в своей комнате в общежитии.

Я подняла руку и посмотрела на неё: ни наручников, ни ссадин, ни следов чужой засохшей крови под ногтями. Только знакомая бледная кожа и синеватые вены.

Я потянулась к телефону. Палец дрожал, когда я тыкала в экран, заставляя кошмарную мелодию умолкнуть. На дисплее горела дата.

Понедельник. 7:00.

День ноль.

Меня отбросило к началу, к понедельнику. Ко дню, когда я завалю зачет у Рида. К дню, за пять дней до того, как Майя умрёт. Или это дурной сон?

Я легла на спину и уставилась в потолок. Моё сердце стучало, как механизм, отсчитывающий секунды до следующей катастрофы.

Первая мысль была не «как?» и не «почему?».

Первой мыслью было: «Сегодня мне снова придётся слушать, как Рид говорит, что моё понимание текста поверхностно, как мой макияж».

И от этой мысли захотелось смеяться. Или блевать. Или и то, и другое одновременно.

Корни встретила меня у выхода из общежития. Ее лицо было свежим и дурацки отдохнувшим.

– Айрис, он тебя сожрёт, – выдавила она, жуя безвкусную жевательную резинку. – Может, пойти другим путем и предложить ему денег или ещё чего?

Ее слова были как запись на потертой магнитофонной кассете. Та же фраза. Тот же тон. Я ждала, что из ее рта полезут магнитные ленты. Я даже не спросила, чего, заранее зная, что она ответит. Этого и не требовалось.

– Предложи ему тело, говорят, он спал с кем-то из кампуса!

Я кивнула и поплелась в аудиторию.

Университет Арквей – инкубатор для среднего класса. Архитектура – шизофрения: бетонные коробки шестидесятых, похожие на бункеры для выживания после ядерной зимы, прилепились к отреставрированным кирпичным зданиям викторианской эпохи, словно паразиты. Деревья подстрижены с военной точностью. Газоны – зелёный пластик, по которому студенты перемещаются по утверждённым маршрутам, как запрограммированные клетки в кровеносной системе безразличного организма.

Их девиз: «Intelligence at Agree. Понимать и действовать». На деле это означало: «Повинуйся и воспроизводи». Повинуйся расписанию, воспроизводи лекции на экзаменах. Повинуйся негласным правилам, воспроизводи социальные связи. Никакого настоящего понимания. Только бессмысленное, ритуальное движение вперёд, к диплому – этому сертификату, удостоверяющему, что тебя успешно отформатировали.

А я уже на третьем курсе. Три года мое сознание медленно покрывалось академическим налётом, как зубным камнем. Я научилась выдавать нужные ответы. Научилась сидеть с правильным выражением лица – не слишком умным, чтобы не угрожать, не слишком глупым, чтобы не раздражать. Я стала экспертом по симуляции участия.

Третий курс – это про выживание. Ты уже не первокурсник-идеалист, которого тошнит от восторга и свободы. Ты ещё не выпускник, который либо обнаглел от безнаказанности, либо сломлен и ждёт конца. Ты – посередине. В самой гуще болота. Ты понимаешь всю механику этого места, все его грязные маленькие секреты, но уже слишком устал, чтобы пытаться это сломать. Ты просто плывёшь по течению, состоящему из дедлайнов, кофеина и тихого отчаяния.

Моя комната в общежитии – капсула для одного пассажира на этом корабле дураков. За три года она пропиталась мной – потом бессонных ночей, паром от дешёвой лапши, запахом старых книг и нового пластика от ноутбука. Иногда мне кажется, что если я умру, моё тело просто растворится в этом воздухе, и следующая жиличка будет дышать моими останками, даже не подозревая об этом.

Алистер Рид уже сидел за столом посреди помещения. Преподаватель литературы с лицом опального ангела и принципами голодной пираньи. Ему нравились студентки. Конкретный тип: умные настолько, чтобы понимать его намёки, но достаточно неуверенные, чтобы никогда не сказать «нет». Мы все это знали. Это был университетский фольклор, как истории о призраках в старом крыле. Разница была в том, что призраки не портили тебе академическую карьеру.

Его метод был прост. Он создавал интеллектуальную близость. Цитировал Борхеса у доски, смотрел на тебя так, будто только ты одна во всей аудитории способна понять глубину его мысли. А потом, наедине, после проваленного зачёта, его рука ложилась на твоё запястье. Нежно. Он говорил, что видит в тебе потенциал. Что всё можно исправить. За дополнительную проработку материала.

Со мной он этого не делал. Со мной он просто действовал как каток.

– Мисс Моррис, – сказал он, глядя на мою работу так, будто это биологический образец неизвестной науке заразы. – Ваше эссе о «Скотном дворе» – это не анализ, это симптом. Литературный эквивалент нервного тика. Вы пытаетесь придать глубину банальности, пережевывая чужие идеи. Жаль.

Он не стал ставить оценку. Он просто вернул мне листок. Без отметки. Мол, зачем пачкать документ. Я чувствовала, как мои внутренности медленно превращаются в свинцовую стружку. Он не просто завалил меня. Он провел над моим интеллектом вскрытие без анестезии и не стал зашивать.

Я выползла из его кабинета. Мои ноги были ватными, в ушах стоял звон. Я поплелась по коридору, цепляясь за стены, как раненое животное. Мне нужно было найти Майю. Увидеть её и убедиться, что она жива.

Она сидела в общей столовой, в лучах утреннего солнца, падающих через грязные панорамные окна. Как икона в дешевом золотом окладе. Ее двор – верные подруги, одетые в дорогие капучино и легкое презрение ко всему живому. И Маркус. Всегда Маркус.

Он сидел рядом, его поза была образцом скульптурного совершенства. Он не касался её. Не пил свой кофе. Он просто присутствовал. Как хорошо отполированный трофей. Или как страж. Я никогда не могла понять, кто кого держит на невидимой цепи.

Она смеялась. Ее смех был похож на звук разбивающегося тонкого стекла. Он резал воздух, и все вокруг на мгновение замолкали. Её взгляд скользнул по мне, по моей сгорбленной фигуре в дверном проеме. В её глазах не было ни злорадства, ни интереса. Ничего. Абсолютный ноль. Я была для неё пустым местом, статистом на заднем плане её великой пьесы.

Дружба с Майей. Это звучало теперь, как диагноз из старой медицинской карты. Как описание симптомов болезни, которой ты уже переболел, но которая оставила рубцы на всех внутренних органах.

В начале университета она была другим существом, более мягким. Её яд был разбавлен, как дорогой алкоголь в коктейле – ты чувствовала его вкус, но он не убивал сразу. Мы сидели в этой же столовой, пили этот же отвратительный кофе и строили планы. Её амбиции тогда казались огнем, который согревает, а не сжигает дотла. Мы говорили о том, как изменим этот факультет, этот университет, этот мир.

Но университетская система – это не плавильный котел. Это мясорубка. Она перемалывает одни качества и выдает на выходе другие. Прагматизм Майи медленно мутировал в безжалостность. Целеустремленность – в манию. Она начала видеть в людях не союзников, а инструменты или препятствия. И я, в какой-то момент, из категории «союзник» плавно перетекла в разряд «препятствие».

Соперничество не началось в один день. Оно просочилось, как токсичные грунтовые воды. Сначала – за место в студенческом совете, потом – за стипендию имени какого-то забытого всеми мецената, а после – за внимание профессоров. За право считаться самой яркой, самой умной, самой достойной. Она не просто хотела побеждать. Она хотела, чтобы я проигрывала. Чтобы я видела ее победы. Чтобы я чувствовала свое поражение на вкус, как пыль на языке после долгой дороги.

И Маркус. Маркус Вест.

Он появился на втором курсе, и его совершенство было настолько безупречным, что казалось искусственным. Будущий психолог с лицом, которое хотелось изучать, как карту неизвестной территории. Он был тихим, невозмутимым, идеально собранным. В нем не было подростковой угловатости Хантера или нервозности Ноа. Он был законченным продуктом.

И да, он мне нравился. Это было похоже на желание прикоснуться к экспонату в музее под табличкой «Не трогать руками». Ты понимаешь, что он хрупкий, что он не твой, что за этим последует сигнализация и всеобщее осуждение, но ты не можешь удержаться.

Майя заметила это. Конечно, заметила. Она читала мои взгляды, как открытую книгу. И она взяла его. Не потому, что он ей был нужен, а потому, что могла. Потому что это был еще один способ провести линию: «Вот что я могу иметь. А вот – что можешь ты».

Маркус стал её самым убедительным аргументом в нашем немом диалоге. Живым, дышащим доказательством её превосходства. Каждый раз, видя их вместе, я чувствовала полную капитуляцию. Она выиграла не только стипендии и должности. Она выиграла право на единственную вещь, которую я, в своей глупости, считала личной.

И в этот момент я поняла самую ужасную правду этого нового дня. Эта петля заставит меня переживать этот эксперимент с самого начала. Снова и снова. Без возможности выйти из клетки.

Майя жива и снова сияет. А я – призрак, который уже начал разлагаться, еще даже не успев умереть. Это диагноз: бесконечное повторение одного и того же дня сумасшествия, где я – главная пациентка.

Я сделала шаг в её сторону. Один-единственный шаг. Мой мозг в этот момент был похож на скомканный лист бумаги, на котором кто-то пытался набросать план примирения. Может, сказать: «Майя, мы обе умрём, причём одна из нас – по-настоящему». Или: «Твой брат дышит с интервалом в десять минут, как бомба, смени ему маску».

Майя почувствовала моё движение. Её спина, идеально прямая в дорогой блузке, напряглась, как у кошки, почуявшей собаку. Она отвернулась. Повернула голову в сторону Маркуса с такой ледяной, абсолютной окончательностью, будто просто стёрла моё существование из своего поля зрения. Её подруги, эти шустрые рыбы-прилипалы, тут же синхронно повернулись ко мне спинами, образовав живую, дышащую стену.

Моё желание говорить испарилось, оставив во рту вкус глупости. Я развернулась и очень медленно потащила своё тело обратно в капсулу общежития.

Комната встретила меня запахом вчерашнего отчаяния. Я заперлась. Отключила телефон. Потом включила его снова – мазохистский рефлекс. Почти сразу пришло сообщение от Ноа.

«Готовится распродажа костюмов к Хэллоуину. Будут дешевые маски смерти и синтетические кишки. Твои любимые».

Я уставилась на экран. В прошлый раз я отмахнулась. Написала что-то вроде «не до того». И сейчас мои пальцы потянулись набрать то же самое. Это был мышечный спазм. Петля диктовала не только события, но и мои реакции. Я была марионеткой, дёргающейся на нитях собственной биографии.

Я бросила телефон на кровать. Весь день я нервозно бродила по комнате. Восемь шагов до двери, восемь шагов до окна. Я пинала мусор под кроватью, переставляла книги, открывала холодильник и забывала, зачем. Мой живот урчал, напоминая о еде, но сама мысль о том, чтобы что-то пережевать и проглотить, вызывала спазм. Голод был хоть каким-то чувством.

На следующее утро я не спала. Я сидела на кровати и смотрела, как рассвет окрашивает потолок в багровые тона. Рука сама потянулась к телефону. Я набрала номер, не думая.

– Полиция, – произнесла я ровным, лишенным эмоций голосом. – В пятницу вечером вечеринка в баре «Дилемма» в Университете Арквей. Там убьют девушку. Майю Кэмпбелл. Будет нож. В живот.

Я положила трубку. Никаких вопросов «кто это» или «шутка». Просто констатация. Я выполнила ритуал. Попытка номер один – изменить сценарий.

Вплоть до пятницы все шло своим чередом. Дни были как братья-близнецы – одинаково серые и бессмысленные. Лекции. Семинары. Взгляды, которые я ловила на себе и тут же теряла.

В пятницу утро было серым и влажным, как салфетка на дне мусорного ведра. Мое сердце стучало аритмично, выбивая неправильный ритм предчувствия. Я не пошла на пары. Я пошла в бар.

«Дилемма» днем был другим, абсолютно мертвым. Без музыки и тел он представлял собой голый зал, пахнущий хлоркой, старым пивом и тоской. Кто-то убирал, волоча шваброй по липкому полу, снимая с плинтусов конфетти и ошметки чьих-то костюмов. Подготовка к вечернему карнавалу.

Я села за столик в углу. Тот самый, где в прошлый раз Корни говорила, что Рид меня сожрёт. Я ждала. Часы ползли, как парализованные черви. Я наблюдала, как бармен расставляет бокалы, как включают светомузыку, как заносят ящики с выпивкой.

Я набрала номер и ещё раз предупредила полицию, добившись обещания, что они точно приедут.

Потом начали прибывать студенты. Сначала поодиночке, потом – стайками, с громким смехом, который казался неестественным, натянутым, как дешевый парик. Музыка заглушила стук моего сердца, подменив его собой.

И вот он, момент дежавю, ставший физической пыткой.

Ноа, в костюме оборотня, снова схватил меня и закрутил. Его пальцы впились в те же самые точки на моих ребрах.

– Чудесный вечер сегодня! – его дыхание обожгло ухо. Те же слова и тот же липкий энтузиазм.

Корни, пчелка, пробилась к нам с двумя стаканами.

– Шо-ты, – сказала она с той же хрипотой и тем же блеском в глазах.

Мы выпили, и химическая волна, ударила в голову.

Хантер, уже пьяный, с кривой ухмылкой:

– Моррис! Твои танцевальные движения…

Я не стала ждать. Я медленно подняла руку и показала ему фак. Тот же самый одинокий костлявый палец. Его ухмылка сползла, он развернулся и ушел. Сцена была сыграна безупречно.

Потом Маркус и его руки на моих бедрах.

– Расслабься, Айрис. Ты дергаешься, как подопытная лягушка.

Я видела, как Майя смотрит на нас, видела её взгляд, полный льда и яда. И мне снова, чёрт возьми, понравилось. Эта крошечная искра мнимой власти.

Их сцена у стены. Алистер Рид. Его мольбы. Её пальцы, затягивающие галстук. Унизительный шлепок.

И затем – ледяной ливень. Приспешница в костюме кошечки с пустым стаканом.

– Ой! Прости. Поскользнулась.

Я стояла, облитая липкой сладостью, и смотрела на них. На этот цирк, этот повторяющийся день. Моё тело развернулось и потащило меня прочь не думая, просто выполняя программу.

Длинный коридор. Полумрак. Запах пыли и тоски.

Шаги. Её шаги.

Я столкнулась с ней. Буквально.

Она шаталась. Руки прижаты к животу. На золотом шелке – черно-багровый цветок, распускающийся с ужасающей скоростью. В ее пальцах – нож. Лезвие, тупое и равнодушное.

– Помоги… – хрип, пузырящийся кровью.

Шаг. Падение. Тяжелый, глухой удар о бетон.

Я стояла над ней. Та же поза. Тот же шок. Тело само потянулось к телефону. Голос ровный и мертвый:

– Скорая… Полиция… Университет Арквей… Кто-то… Кто-то убит.

Я уронила телефон. Он разбился с тем же треском. Я медленно сползла по стене на корточки.

И ждала. Ждала, когда камера, сон и тьма снова вернут меня к понедельнику. К точке отсчета. К началу этого проклятого дня, который уже стал моим личным определением вечности.