Читать книгу Снег шел, а мы всё хотели на море - Группа авторов - Страница 1

Снег шел всегда. Это был не тот снег, что рисуют в детских книжках – хлопьями, кружащимися в танце. Этот снег был упрямым и скучным. Он летел горизонтально, тонкой, неумолимой стружкой, и налипал на все, как серая корка. Как струп на ране мира.

Лев упирался коленом в ледяной выступ, цеплялся рукой за рамку солнечной панели и счищал скребком намерзшую массу. Сорок седьмая. Шестьсот одиннадцатая с начала месяца. Он не записывал, просто знал. Его тело вело этот счет само: плечо ныло с утра по-особенному, значит, перевалило за пятисотую. Внутри скафандра, пропахшего потом и пластиком, хрипел респиратор. Воздух был теплым и безвкусным, как вода, которую жуешь.

Внизу, в серой дымке, угадывались силуэты других Куполов. Сотни, может, тысячи. Они выглядели не как города, а как гигантские, полузасыпанные скорлупки, изрыгающие в небо слабый свет от прожекторов. На их поверхностях копошились такие же, как он, серые фигурки. Чистили. Вечная, бессмысленная гимнастика выживания. Иногда Лев представлял, что они не живые, а просто шестеренки в механизме, который обслуживает сам себя, забыв зачем.

Он провел скребком по стеклу последний раз, оставив прозрачную полосу. На секунду в ней отразилось его лицо – бледное, с темными кругами под глазами, с каплями пота на лбу, слипшимися с ледяной крошкой. Он выглядел как призрак. Как все здесь.

Внезапно его респиратор захрипел сильнее, выдох уперся в стекло маски, и на внутренней стороне, прямо перед глазами, расцвел иней. Красивый, паутинистый. Палец в толстой перчатке повиновался глупому импульсу раньше, чем мозг. Он провел по холодному стеклу. Не цифру. Не крест. Кривую линию. Потом еще одну ниже. Волну.

Он замер, смотря на этот детский рисунок. Сердце екнуло глупо и тревожно. И тут же, почти яростно, он провел по рисунку рукавом, стирая его в мутную влагу. Не мечтать. Мечты расходуют кислород. Это была не шутка, а статья из учебника по психогигиене.

Сигнал в наушниках – смена. Он отцепил карабин и начал спуск по обледенелой скобе на платформу шлюза. За ним, как погребальный саван, тянулась бесконечная белая равнина под небом цвета синяка.

История была самым бесполезным и самым обязательным предметом. Учитель Аркадий Петрович говорил монотонно, не глядя на учеников, уставившись в мерцающий экран с картой.

«Большая Вода пришла не как катастрофа, – бубнил он, – а как очищение. Старый мир прогнил от излишеств, от жажды обладания. Вода смыла эту ржавчину».

На экране анимация: синие волны накрывали зеленые континенты. Континенты исчезали. Карта увеличивалась, показывая сеть – тонкие белые линии, соединяющие крошечные точки.

«Великий Холод пришел вслед за ней как защита, – продолжал Аркадий Петрович. – Он остановил испарение, заморозил хаос. Он дал нам форму». Точки на карте разрастались, превращаясь в схематичные купола. Купол-1. Купол-7. Купол-17. Их родной дом.

«Наши предки построили Купола. Это не стены, дети. Это – наша кожа. Она отделяет нас от смерти и хранит жизнь внутри. А что хранит жизнь лучше всего?»

Он сделал паузу, ждал. Из последнего ряда нехотя пробормотали хором:

«Забвение. Стабильность. Труд.»

«Верно, – кивнул учитель. – Забвение – не враг памяти. Это лекарство от боли. Мы помним только то, что нужно для выживания. Все остальное – балласт».

Лев смотрел в окно класса. Оно выходило не наружу, а в внутренний атриум Купола – на искусственный парк с чахлыми соснами в серых кадках и на фреску на противоположной стене. Фреску с изображением идеального Купола, окруженного сиянием, и схематичных, улыбающихся людей. Никакой белой пустыни. Никакой вечной метели.

Его взгляд упал на парту. Кто-то из предыдущих поколений выцарапал на пластике что-то тонким гвоздем. Не слово. Знак. Три волнистые линии. Как его рисунок на инее.

Он быстро отвел глаза, почувствовав внезапный, острый укол стыда. Как будто его поймали на краже.

На перемене, пока другие толкались в коридоре, он подошел к карте. Она была неинтерактивной, просто распечаткой под пластиком. Сеть Куполов, как паутина. Ни океанов, ни гор. Только серые кружочки и линии туннелей. И белое, белое, белое поле между ними. Нигде. Так и было подписано у края карты: «Зона нестабильности. Вход воспрещен».

«Думаешь, там есть что-то?»

Он вздрогнул. Рядом стояла Юля. Ее рыжие волосы, такие яркие на фоне всеобщей серости, были собраны в неаккуратный пучок, из которого вечно выбивались пряди. Она смотрела не на него, а на карту, на самое слово «Нигде».

«Нет, – быстро сказал Лев. – Там же написано. Нестабильность».

«А что это значит? Лед тоньше? Или… что-то живое?»

«Ничего живого там нет. Только смерть. Так учат».

Юля фыркнула. Она всегда фыркала, когда слышала «так учат».

«Моя бабка, – сказала она тихо, хотя вокруг никто не слушал, – иногда во сне говорила странные слова. «Песок». «Жара». «Прибой». Я в словаре смотрела. Прибой – это когда вода бьется о землю. Постоянно. Шумно. Представляешь? Шум, который не от машин».

Лев представил. Не смог. В его мире были только тихий гул вентиляции, скрежет скребка по стеклу и вой ветра снаружи, приглушенный метровым сплавом.

«Это болезнь, Юль. Старческая. Морская болезнь ума. Ее лечат в диспансере».

«Может, и болезнь, – она повернулась к нему, и в ее зеленых глазах вспыхнул тот самый, опасный огонь. – Но откуда тогда слова? Откуда сны? Их же не выцарапаешь из головы скребком».

Зазвенел звонок. Они пошли на урок термодинамики. Лев сел за парту, на том месте, где были выцарапаны три волны. Он положил на них ладонь, будто пытаясь почувствовать шероховатость через кожу. Он снова подумал о своем рисунке на инее. О словах бабки Юли.

А снаружи, за метровыми стенами сплава, за панцирем Купола-17, снег все шел. Он не пытался проникнуть внутрь. Он просто был. Фон. Константа. Белый календарь, в котором все дни были похожи, и счет велся только на очищенные панели и забытые сны.