Читать книгу Снег шел, а мы всё хотели на море - Группа авторов - Страница 3

Комната старика Семена Семеновича, официального Картографа третьего разряда (по факту – последнего хранителя бесполезных знаний), была не жильем, а продолжением архива. Только более личным, более безумным. Воздух здесь был гуще, пропахший не озоном, а дешевым спиртом-антисептиком, плесенью и старческой немощью. Стеллажи не стояли ровно – они росли из стен, из пола, громоздились друг на друга, образуя каньоны из рулонов пожелтевшей кальки и папок с чертежами. Всюду лежали обломки приборов: сломанные курвиметры, линзы теодолитов с трещинами, стрелки компасов, застывшие в немом указании. Это была пещера отшельника, помешавшегося на геометрии исчезнувшего мира.

Семен Семенович сидел за столом, сгорбившись под зеленым абажуром настольной лампы. Его руки, покрытые коричневыми пятнами и тонкой сетью шрамов (от порезов бумагой, думал Лев), перебирали бесконечную ленту перфокарты. Пальцы двигались автоматически, почти не глядя. Он был не человек, а механизм по обработке утративших смысл данных.

Юля кашлянула. Старик вздрогнул, но не обернулся. Его спина, худая и костлявая под потертой синтетической тканью халата, напряглась.

«Кто?»

«Лев и Юля. Из школы. Архивного сектора», – сказал Лев, чувствуя, как комок подкатывает к горлу. Принести сюда находку теперь казалось безумием.

«Архив… – старик произнес слово, будто пробуя его на вкус. – G-7? Или F-12? В F-12 вентиляция сломана. Там теперь, наверное, грибок. Данные разлагаются быстрее, чем бумага. Идеальная метафора». Он наконец повернулся.

Его лицо было картой более подробной и пугающей, чем любые в его коллекции. Глубокие трещины-морщины расходились от глаз и рта, словно от эпицентра взрыва. Глаза, водянисто-голубые, смотрели сквозь них, будто из глубоких колодцев. Но в них еще теплился острый, колючий огонек понимания.

«Вы не за справкой, – констатировал он. – За справкой приходят днем, с бумагой от Совета. Вы пришли ночью. С тайной. Самое опасное, что можно принести в мой дом».

Юля не стала тянуть. Она шагнула вперед, вытащила из-под куртки бирюзовый чехол и положила его на стол, прямо на развернутую карту какого-то несуществующего узла коммуникаций.

Звука не было. Но Льву показалось, что воздух в комнате дрогнул, как перед ударом грома.

Семен Семенович не шевельнулся. Он смотрел на чехол. Не на Юлю, не на Льва. На этот кусок бирюзового цвета, кричащий в его монохромном царстве. Его лицо не выразило ничего. Оно просто… опустело. Жизнь из него утекла, оставив лишь глиняную маску.

«Откройте», – прошептал он так тихо, что слова почти не было, лишь движение губ.

Юля, не сводя с него глаз, расстегнула молнию. Вытащила фотографию. Положила перед ним.

И тут старик сломался.

Он не закричал. Он издал звук, похожий на хриплый предсмертный хрип, будто в него ударили под дых. Его рука дернулась, не к фотографии, а против нее, как будто отталкивая призрак. Он откинулся на спинку стула, и его глаза округлились, стали огромными, пустыми и влажными. Как у рыбы, выброшенной на лед и замерзающей на глазах.

«Червь… – проскрежетал он. – Это червь. Ты принесла червя, девочка. Он в этой бумажке, в этом цвете. Он сейчас прогрызет дно твоего ума, выползет наружу и начнет точить стены… точить стены всего, что осталось!»

Он внезапно рванулся вперед. Его костлявые пальцы впились в фотографию. Он смял пластик, вырвал его из рук Юли, которая от неожиданности отпустила. И, прижимая скомканный комок к груди, он заковылял к печке-«буржуйке», тлеющей в углу.

«Нет!» – крикнула Юля, но Лев схватил ее за руку. Ужас сковал его. Они видели, как безумие в действии.

Старик швырнул фотографию в открытую дверцу, на тлеющие угли. Пластик сморщился, почернел, но не вспыхнул сразу. Он тлел, выпуская едкий черный дым, который потянулся в комнату, как призрачный флаг. Старик стоял на коленях, тяжело дыша, и смотрел, как горит прошлое.

Но прошлое не хотело гореть.

Пластик оплавился, обнажив бумажную фотографию. Огонь лизал ее угол, обуглил край, где были смеющиеся люди… и задохнулся. Бумага была слишком плотной, слишком пропитанной временем и химией. Она лишь почернела, покоробилась, издав жалкий треск.

И в дыму, в свете уродливого, неудавшегося костра, старик увидел то, что не успело сгореть. Увидел золотистую кожу. Увидел бирюзовую воду. Увидел солнце.

Он зарыдал. Тихо, беззвучно, его худые плечи тряслись.

Лев и Юля стояли, парализованные. Сцена была настолько интимной в своем ужасе, что они чувствовали себя осквернителями.

Наконец, старик утих. Он вытер лицо рукавом, оставив на нем полосы сажи. Он не посмотрел на них. Он потянулся в печь, сквозь жар, и вытащил обгоревший, но уцелевший уголок фотографии. Положил его на каменный пол и прижал ладонью, будто гасил последнюю искру.

«Иди сюда, – хрипло сказал он Льву, не поднимая головы. – И ты, девочка с червем в голове».

Они подошли, опустившись на корточки перед ним. Он пахнул теперь гарью и отчаянием.

Старик схватил их за шиворот и притянул к себе так, что их лбы почти столкнулись. Его дыхание было горячим и кислым.

«Слушайте. И забудьте, что слышали. Иначе вас «вылечат». Или выбросят. Поняли?»

Они кивнули, не в силах вымолвить слово.

«То, что вы нашли… это не воспоминание. Это обвинение. Нам, тем, кто выжил. Мы выбрали Купола. Мы выбрали белую тишину вместо синего шума. Мы предали их». Он кивнул на почерневший уголок фото.

«Стрелка, – прошептал он, и его глаза метнулись к двери, будто боясь, что за ней стоят. – Последняя станция на Старой Южной магистрали. Там рельсы не кончаются. Они… уходят. Просто уходят в белое Нигде. Но по логике, по чертежам… они должны были вести к морю. К тому, что на твоей бумажке».

«Мы можем дойти?» – выдохнула Юля.

Старик дико засмеялся, но в смехе не было веселья.

«Дойти? Деточка, до него не доходят. Его или находят сразу, или ищут вечно. А «Стрелку»… ею заведует призрак. Сумасшедший. Как я. Он верит, что поезд еще вернется. Он поддерживает пути. Он последний, кто помнит расписание, которого нет».

Он отпустил их, и они отшатнулись. Старик подполз к одному из стеллажей, долго рылся внизу и вытащил не рулон, а плоскую металлическую коробку. Открыл ее. Внутри лежала салфетка, а в ней – компас. Но не обычный. Его картушка была помечена не буквами, а крошечными символами: молот, шестерня, капля… и стилизованная волна.

«Он не всегда смотрит на магнитный север, – сказал старик, суя компас Льву в руку. Тот был холодным и невероятно тяжелым. – Иногда его тянет к большим скоплениям металла. К старым путям. Может, обманет. Может, наведет. Берите. И уходите».

«А вы?..» – начала Юля.

«Я? Я буду здесь. Смотреть, как горят обрывки. И ждать, когда придут за мной. Теперь у них есть причина». Он обернулся и посмотрел на них в последний раз. В его глазах теперь не было страха. Была лишь бездонная, ледяная грусть. «Если встретите того сумасшедшего на Стрелке… передайте, что Семен из Картографии… все помнит. И все равно боится. Теперь идите. И пусть ваш червь точит стены. Может, так и надо».

Они вышли в коридор, давящий своей пустотой и чистотой после той душной, безумной комнаты. Лев сжимал в потной ладони тяжелый компас. Юля прижимала к груди бирюзовый чехол с обгоревшим уголком фотографии внутри.

Они не нашли союзника. Они нашли свидетеля. Свидетеля, который предпочел бы остаться в забвении. И карту, нарисованную не на бумаге, а на крике подавленной памяти: ищите Стрелку. Ищите последний вздох перед Нигде.

Они шли по мерцающим огнями коридорам Купола-17, и каждый шаг отдавался теперь иначе. Стены не защищали. Они запирали. А снаружи, за ними, было не просто белое Нигде. Там была Стрелка. И призрак, верящий в поезд. И рельсы, уходящие туда, где, возможно, все еще плещется синяя вода, помнящая смех.