Читать книгу Нейтринный голос - Группа авторов - Страница 2

Гамбург, Германия – ноябрь 1998 года

Белый.

Весь мир был белым. Потолок – белый. Стены – белые. Простыни, халаты врачей, свет из окна – всё белое, слепящее, бесконечное. Как будто кто-то взял ластик и стёр все цвета, оставив только эту пустоту.

Анна лежала на кровати и смотрела в потолок. Голова была тяжёлой – не больной, просто тяжёлой, будто набитой ватой. Бинты давили на виски. Она чувствовала их края – шершавые, плотные – и хотела почесать, но рука не слушалась.

Пять лет. Ей было пять лет и три месяца, и она не понимала, почему мир стал таким странным.

Вчера – или позавчера, или неделю назад, она не помнила – была операция. Мама объясняла ей много раз, показывала картинки в книжке: вот ухо, вот маленький аппарат, вот провода, которые пойдут внутрь. «Ты будешь слышать, Schätzchen, – говорила мама, и её губы двигались так красиво, так понятно. – Ты будешь слышать мой голос».

Анна не знала, что такое «слышать». Она знала, что такое «видеть» – мир был полон форм, цветов, движений. Она знала, что такое «чувствовать» – мамины руки были тёплыми, а зимний воздух – колючим. Она знала, что такое «пахнуть» – мама пахла лавандой, а папины рубашки (те, что остались в шкафу после его ухода) – чем-то горьким, табачным, чужим.

Но «слышать»?

Мама говорила, что это как видеть, только ушами. Что у звуков есть цвета и формы. Что её голос – тёплый, как объятие.

Анна не понимала. Как можно обнять ушами?

Но она верила маме. Мама никогда не обманывала.

Дверь открылась.

Анна не услышала – она увидела. Движение в углу глаза, вспышка цвета на белом фоне. Мама вошла в палату, и мир перестал быть пустым.

На маме было синее платье. Анна помнила это платье – мама надевала его по праздникам, и от него пахло чем-то сладким, цветочным. Лицо мамы было уставшим, но она улыбалась. Всегда улыбалась, когда видела Анну.

Мама подошла к кровати. Наклонилась. Её губы зашевелились.

Анна смотрела на них. Она всегда смотрела на губы – так она понимала, что мама говорит. Не слова целиком, не всё, но достаточно. «Как ты?» – это было легко. «Я люблю тебя» – ещё легче. Некоторые формы губ она знала лучше, чем свои игрушки.

Мама сказала что-то. Показала на бинты. Потом – на маленький аппарат на тумбочке. Он был похож на жука – серый, изогнутый, с тонким хвостиком-проводом.

«Сегодня», – прочитала Анна по губам.

Она не знала, что это значит. Сегодня – что?

Мама погладила её по щеке. Пальцы были тёплыми. Знакомыми. Анна закрыла глаза и представила, что они дома, в их маленькой квартире на Эппендорфер-Вег, и мама читает ей книжку про кролика Питера, и за окном идёт дождь, и всё хорошо.

Но когда она открыла глаза, белый потолок всё ещё был на месте.

Врач появился через час.

Он был высоким, с седой бородой и очками на носу. Его халат был белым, как всё остальное, но на кармане виднелось пятно – синее, чернильное. Анна смотрела на это пятно, пока врач разговаривал с мамой.

Она не могла прочитать по его губам – борода мешала. Но мама кивала, и её лицо было напряжённым, сосредоточенным.

Потом мама повернулась к ней. Взяла за руку. Губы зашевелились медленно, чётко – так мама делала, когда хотела, чтобы Анна точно поняла.

«Сейчас включат. Не бойся. Я рядом».

Анна не понимала, чего она должна бояться. Но что-то внутри – какой-то древний инстинкт – сжалось в комок.

Врач взял жука-аппарат. Приблизился к кровати. Его руки – большие, волосатые – осторожно разматывали провод. Потом он наклонился к Анне, и она почувствовала его дыхание на щеке – тёплое, с запахом кофе.

Она не видела, что он делал – только чувствовала. Прикосновение к коже за ухом. Лёгкое давление. Щелчок.

И тогда мир взорвался.

Шум.

Это было первое, что она поняла. Шум – везде, отовсюду, со всех сторон. Он не имел формы, не имел цвета, он был просто волной – огромной, захлёстывающей, страшной.

Анна закричала.

Она не слышала своего крика – или слышала, но не узнавала. Что-то резкое, пронзительное, похожее на визг. Это был не её голос. У неё не было голоса. Она была тишиной, всегда была тишиной, а теперь тишина разбилась на миллион осколков, и каждый осколок резал изнутри.

Руки. Чьи-то руки на плечах. Лицо – мамино лицо – близко, совсем близко. Губы двигались, но теперь к движению добавилось что-то ещё. Звук. Вибрация. Волна.

Это был голос.

Анна не понимала слов. Голос был шумом среди шума – но другим. Он был… мягче? Теплее? Она не знала слов для того, что чувствовала. Это было как пытаться описать цвет слепому.

Мама обнимала её. Прижимала к себе. Голос – мамин голос, она почему-то знала, что это мамин – обволакивал её, отгораживал от остального хаоса.

Анна плакала. Она не слышала своих слёз – или слышала, но они звучали как что-то чужое, влажное, хлюпающее.

Мир был слишком громким. Слишком большим. Слишком.

Она хотела обратно. В тишину. В безопасность.

Но тишины больше не было.

Первые дни были адом.

Звуки не прекращались. Они были везде – даже ночью, даже когда Анна закрывала глаза и пряталась под одеялом. Гудение ламп. Шаги в коридоре. Скрип колёс каталок. Голоса – десятки голосов, сливающихся в кашу.

Она научилась выключать аппарат. Маленькая кнопка за ухом – нажать, и мир замолкает. Тишина возвращалась, как старый друг, и Анна дышала – глубоко, жадно – впервые за часы.

Но мама не давала ей прятаться.

«Нужно привыкнуть, – говорила она. Теперь Анна слышала её голос – странный, механический, не такой, как она представляла. – Нужно учиться».

Учиться чему?

Всему.

Звуки имели значения. Это было открытие, которое Анна делала заново каждый день. Дверь не просто открывалась – она скрипела. Вода не просто текла – она журчала. Мама не просто шевелила губами – она говорила, и каждое слово имело свой звук.

Логопед приходил каждый день. Пожилая женщина с добрым лицом и очень чёткой артикуляцией. Она показывала картинки и произносила слова – медленно, по слогам. «Ко-ш-ка». «Со-ба-ка». «Ма-ма».

Анна повторяла. Её голос был странным – глухим, невнятным, не похожим на голоса других людей. Но логопед улыбалась и говорила: «Хорошо, очень хорошо».

Она врала. Анна знала, что врала. Было не хорошо. Было трудно. Было страшно.

Но мама сидела рядом, держала за руку, и её голос – тёплый, даже сквозь механические искажения импланта – говорил: «У тебя получится. Я верю в тебя».

И Анна пыталась. Снова и снова.

Гамбург – февраль 1999 года

Три месяца после операции.

Анна сидела на кухне и смотрела, как мама готовит ужин. За окном темнело – февральские сумерки, синие и холодные. На плите что-то шипело – Анна теперь знала, что это шипение. Масло на сковороде. Звук жарки.

Мир всё ещё был слишком громким. Но она начала различать звуки. Раскладывать их по полочкам в голове. Это – машина за окном. Это – холодильник гудит. Это – мамины шаги. Это – скрип стула.

Её речь тоже улучшилась. Логопед говорила, что она делает успехи. Что другие дети с имплантами учатся дольше. Что Анна – молодец.

Но Анна не хотела быть молодцом. Она хотела одного – сказать маме «Я люблю тебя».

Три слова. Всего три слова. Она знала, как они звучат – слышала их каждый день. Мама говорила их утром, когда будила её. Говорила вечером, когда укладывала спать. Говорила просто так, без причины, посреди дня.

Но когда Анна пыталась повторить – губы не слушались. Звуки выходили неправильные. «И-у-у-тя». Не то. Совсем не то.

Она тренировалась. Каждый день, по много раз. Перед зеркалом в ванной, когда мама не видела. «Ихь либе дихь». «Их либе дих». «Я лю-блю те-бя».

Не получалось.

Но сегодня – сегодня она чувствовала, что готова.

Анна слезла со стула. Подошла к маме. Потянула за край фартука.

Мама обернулась. Улыбнулась. Её лицо – родное, любимое, единственное настоящее лицо в мире – было близко.

– Что, Schätzchen?

Анна открыла рот. Набрала воздуха. Слова были готовы – она чувствовала их, прямо там, на кончике языка.

И тогда зазвонил телефон.

Мама вздрогнула. Посмотрела на стену, где висел аппарат – старый, с крутящимся диском. Потом – обратно на Анну.

– Подожди секунду, милая. Я сейчас.

Она отошла. Сняла трубку. Голос – Анна слышала только мамин голос, не того, кто звонил – стал другим. Серьёзным. Деловым.

Анна стояла у плиты и ждала. Сковорода шипела. За окном зажглись фонари.

Разговор был долгим. Мама говорила мало – в основном слушала. Потом положила трубку. Повернулась к Анне.

Её лицо изменилось. Что-то ушло из него – какой-то свет.

– Мне нужно уехать, – сказала мама. Голос был ровным, но Анна уже научилась слышать то, что под словами. Тревога. – На работу. Ненадолго. Бабушка придёт посидеть с тобой.

Анна хотела сказать: подожди. Хотела сказать: я должна тебе что-то сказать. Хотела сказать: не уходи.

Но слова – те самые, которые она тренировала месяцами – застряли в горле.

Мама наклонилась. Поцеловала её в лоб. Провела рукой по волосам.

– Я скоро вернусь. Я люблю тебя.

И ушла.

Три часа.

Анна сидела у окна и смотрела на улицу. Бабушка дремала в кресле – она приехала сразу после звонка, но Анна не хотела с ней разговаривать. Не хотела ни с кем разговаривать.

Она ждала.

Машины проезжали внизу – жёлтые фары, красные огни. Ни одна не останавливалась у их подъезда.

Три часа – это много или мало? Анна не знала. Время было странным. Оно то растягивалось, то сжималось. Минуты становились часами, часы – секундами.

Она не отходила от окна.

Потом – звонок в дверь.

Бабушка проснулась. Пошла открывать. Анна осталась у окна, но повернула голову – смотреть.

Двое мужчин. В форме. Полиция.

Бабушка замерла в дверях. Анна видела её спину – напряжённую, застывшую.

Мужчины говорили что-то. Негромко. Анна не разбирала слов – они были слишком далеко, слишком тихо.

Потом бабушка закричала.

Это был страшный звук. Анна никогда раньше не слышала, как кричат от горя – она вообще мало что слышала. Но этот крик она узнала. Поняла. Без слов, без объяснений.

Что-то случилось с мамой.

Авария.

Кольцевая дорога. Гололёд. Грузовик занесло, он выехал на встречную. Мамина машина – маленькая, синяя, та, в которой они ездили на дачу к бабушке – не успела затормозить.

Удар был на скорости восемьдесят километров в час.

Мама умерла мгновенно. Так сказали полицейские. «Она не мучилась». Как будто это должно было утешить.

Анна не плакала.

Она сидела на диване, смотрела в стену и слушала, как бабушка рыдает на кухне. Слушала – новое слово, новый смысл. Раньше она бы не услышала. Раньше был бы только вид – бабушкины плечи, трясущиеся от рыданий. Теперь к виду добавился звук. Всхлипы. Стоны. Слова – «Господи», «за что», «моя девочка».

Анна молчала.

Слова, которые она готовила, – «я люблю тебя» – были всё ещё там. Внутри. Невысказанные. Теперь они останутся там навсегда.

Она так и не успела.

Похороны были через три дня.

Анна не помнила их – потом, когда выросла, она пыталась вспомнить, но память выдавала только фрагменты. Серое небо. Чёрные зонты. Запах земли и цветов. Люди в тёмной одежде – много людей, большинство она не знала.

Гроб был закрытым. Бабушка объяснила почему – но Анна не слушала. Не хотела слушать.

Она стояла у ямы, смотрела, как гроб опускают вниз, и думала о том, что мама – там. Внутри этой деревянной коробки. Мама, которая пахла лавандой. Мама, чей голос был единственным тёплым звуком в мире. Мама, которая говорила «я люблю тебя» каждый день.

Теперь – никогда.

Кто-то бросил горсть земли. Она упала на крышку гроба с глухим стуком. Анна услышала этот звук – и поняла, что ненавидит свой имплант. Ненавидит возможность слышать. Потому что слышать – значит слышать всё. Даже то, что не хочешь.

Даже звук земли на крышке маминого гроба.

После похорон Анна замолчала.

Не физически – она по-прежнему могла говорить. Но перестала хотеть. Слова потеряли смысл. Зачем говорить, если единственный человек, которому она хотела что-то сказать, больше не услышит?

Бабушка возила её к врачам. Психологи, логопеды, какие-то специалисты с непонятными названиями. Все они пытались заставить её говорить. Задавали вопросы. Показывали картинки. Предлагали игрушки.

Анна молчала.

Она слышала всё. Каждый звук. Каждое слово. Но не отвечала.

Это продолжалось месяцы.

Потом – годы.

Гамбург – сентябрь 2004 года

Анне было одиннадцать, когда она заговорила снова.

Не с бабушкой. Не с врачами. С учительницей физики.

Школа была обычной – Realschule на окраине города. Анна была странной девочкой, которая носила аппарат за ухом и смотрела на губы, когда с ней разговаривали. Другие дети её не трогали – не дружили, но и не издевались. Она была невидимой. Это её устраивало.

Фрау Шнайдер преподавала физику седьмому классу. Она была молодой – недавно из университета – с короткими чёрными волосами и громким смехом. Анна смотрела на неё с первого ряда и впервые за годы чувствовала что-то похожее на интерес.

В тот день фрау Шнайдер рассказывала о свете.

– Свет – это волна, – говорила она, рисуя на доске синусоиду. – Но одновременно – частица. Фотон. Маленький комочек энергии, который летит сквозь пространство.

Она повернулась к классу.

– А теперь представьте: фотон, который попадает вам в глаз прямо сейчас – он мог лететь миллионы лет. От далёкой звезды. Сквозь пустоту. И вот он здесь, в этой комнате. Касается вашей сетчатки. И вы видите.

Анна слушала. Что-то внутри – какая-то дверь, запертая годами – начало открываться.

Фотон. Путешествующий миллионы лет. Из тьмы – к свету. Из молчания – к зрению.

После урока она подошла к столу учительницы. Фрау Шнайдер подняла голову, удивлённая – эта девочка никогда не подходила, никогда не задавала вопросов.

Анна открыла рот. Слова были ржавыми, неуклюжими – она не произносила их так давно.

– А звук… – Её голос был хриплым. – Звук тоже может… лететь так долго?

Фрау Шнайдер смотрела на неё. Потом улыбнулась.

– Звук – нет. Ему нужна среда. Воздух, вода, металл. В пустоте космоса звук не распространяется.

Она помолчала. Потом добавила:

– Но есть кое-что, что может. Нейтрино. Частицы-призраки. Они проходят сквозь всё – сквозь планеты, сквозь звёзды. Летят с другого конца Вселенной. И ничто их не останавливает.

Анна стояла неподвижно. Слово – нейтрино – осталось в её голове, как семя, упавшее в подготовленную почву.

Частицы-призраки. Голоса, которые нельзя остановить.

В тот день она впервые за пять лет произнесла вслух больше одного предложения.

Станция IceCube, Антарктида – 15 марта 2031 года, 06:42

Анна проснулась рывком.

Сердце колотилось. Щека была мокрой – она плакала во сне. Опять.

Каюта была тёмной. За окном – если это можно было назвать окном, скорее узкая щель – всё та же чернота. Полярная ночь не знала рассветов.

Она села на койке. Голова гудела – слишком мало сна, слишком много кофе, слишком много всего. Рука потянулась к тумбочке, нащупала шарф – мамин шарф, выцветший, потёртый, пахнущий уже не лавандой, а чем-то неопределённым, старым.

Она прижала его к лицу. Закрыла глаза.

Сон был про маму. Он всегда был про маму, когда что-то важное происходило в её жизни. Защита диссертации – мама снилась. Первый день на IceCube – мама снилась. И теперь – после сигнала – снова.

Мама во сне всегда была спиной. Уходила. Анна звала её – кричала, но голос не работал. Как тогда, в пять лет. Как всегда.

Она опустила шарф. Посмотрела на планшет на тумбочке – экран светился, показывая входящие сообщения. Сорок семь писем за ночь. Свенссон, Мэдисон, какие-то адреса, которых она не узнавала.

Но не это она искала.

Анна коснулась экрана. Открыла визуализацию, которую создала ночью. Спираль развернулась перед ней – рукава Галактики, закрученные вокруг невидимого центра. Синие коридоры. Красные зоны. Точка в центре – источник сигнала.

Она смотрела на неё и думала о матери.

Двадцать шесть тысяч световых лет. Столько летел сигнал. Когда он вышел в путь, не было ни Анны, ни её матери, ни Гамбурга, ни людей вообще. Были только обезьяны в африканской саванне, учившиеся ходить на двух ногах.

И всё это время – кто-то говорил. Кричал в пустоту. Надеялся, что услышат.

Как она – тогда, в пять лет. Как она – всю свою жизнь.

Анна встала. Ноги были ватными, но она не обратила внимания. Подошла к маленькому зеркалу над умывальником. Лицо в отражении было чужим – бледным, с тёмными кругами под глазами, с красными прожилками на белках.

Она коснулась импланта за ухом. Маленький аппарат – новее того, первого, но по сути такой же. Её связь с миром. Её проклятие и её спасение.

Тридцать три года она носила его. Тридцать три года слышала мир – со всеми его звуками, голосами, шумами. Тридцать три года – но так и не услышала главного. Голоса, который замолчал навсегда.

А теперь – другой голос. Из центра Галактики. Из места, которое она никогда не увидит, от существ, которых она никогда не поймёт.

Но они хотели быть услышанными.

Как и мама. Как и Анна. Как и все.

Она снова посмотрела на планшет. На спираль. На сообщение, закодированное в танце нейтрино.

«Я слышу вас», – подумала она. Не сказала – подумала. Слова всё ещё давались ей с трудом, когда дело касалось чего-то настоящего.

– Я слышу.

Теперь – вслух. Хриплым, сорванным голосом, в пустоту маленькой каюты.

Никто не ответил. Конечно. Сигнал был односторонним. Голос из прошлого, который нельзя переспросить.

Как голос матери.

Анна опустилась на койку. Шарф всё ещё был в руках – тёплый от её пальцев. Она смотрела на спираль на экране и думала о том, что никогда не успевала. Никогда не успевала сказать. Никогда не успевала услышать ответ.

Но сейчас – в первый раз – она была на принимающем конце. Кто-то говорил с ней. Пусть через двадцать шесть тысяч лет. Пусть на языке, который она не понимала.

Но говорил.

И она – услышала.

В коридоре послышались шаги. Потом – стук в дверь. Негромкий, осторожный.

– Доктор Бергман?

Голос Маркуса. Приглушённый металлом двери.

Анна не ответила сразу. Провела ладонью по лицу – стирая следы слёз, которых она не помнила. Встала. Подошла к двери.

Маркус стоял в коридоре – всё такой же бледный, всё такой же испуганный. В руках он держал две кружки кофе.

– Я подумал… – Он протянул ей одну. – Вы не выходили всю ночь. И я…

Анна взяла кружку. Кофе был горячим – она чувствовала жар сквозь керамику.

– Спасибо.

Маркус переминался с ноги на ногу. Он хотел что-то спросить – она видела это по его лицу. Но не решался.

– Что? – сказала она.

– Вы… вы в порядке?

Простой вопрос. Она могла ответить «да» – и он бы ушёл. Вернулся к своим обязанностям, к своим экранам, к своей рутине.

Но она не ответила «да».

– Нет, – сказала Анна Бергман. – Я не в порядке. Я не была в порядке последние тридцать два года.

Маркус смотрел на неё. Молчал.

– Но сейчас, – продолжила она, – сейчас, может быть, впервые за всё это время – есть шанс. Сделать что-то. Услышать что-то. Сказать что-то.

Она посмотрела ему в глаза.

– Ты понимаешь, что это значит? Этот сигнал?

Маркус покачал головой.

– Это значит, что мы не одни. Это значит, что кто-то – где-то – говорит. И хочет, чтобы его услышали.

Она сделала шаг вперёд. Мимо Маркуса. В коридор.

– Мне нужно расшифровать остальное, – сказала она. – Там есть что-то ещё. Я уверена.

Она шла к мониторной – быстро, не оглядываясь. Кофе в руке, шарф матери – всё ещё на шее, она не заметила, что надела его.

Маркус смотрел ей вслед. Потом пошёл следом.

В мониторной было холодно. Кто-то – наверное, дежурный техник – убавил отопление на ночь и забыл включить обратно. Экраны мерцали синим.

Анна села за консоль. Её пальцы легли на клавиатуру – знакомый жест, знакомое чувство.

Данные ждали. Спираль. Карта. Сообщение.

Где-то там, в центре Галактики, двадцать шесть тысяч лет назад кто-то нажал кнопку «отправить». Не зная, дойдёт ли. Не зная, кто услышит. Просто – отправил.

Как мама, уходя на работу в тот вечер. «Я скоро вернусь».

Только мама не вернулась. А этот сигнал – вернулся. Дошёл. Пробился сквозь двадцать шесть тысяч световых лет пустоты.

Анна начала работать.

Шарф на её шее пах чем-то далёким. Чем-то, чего больше не было.

Но голос – новый голос, голос из центра Галактики – был здесь. Сейчас. Настоящий.

И она собиралась его услышать.