Читать книгу Чёрный самурай - Группа авторов - Страница 1

Десять лет тишины разбил звук одного удара.

Не громового, не яростного, а точного, как удар мастера-краснодеревщика, расщепляющего драгоценное полено вдоль волокон. Звук был приглушённым, почти вежливым – короткий свист разрезаемого воздуха и едва уловимое шуршание, когда лезвие прошло сквозь шелковую ткань, кожу, плоть и между рёбер, чтобы найти то, что искало. Всего один удар.

Рэн узнал его, даже не видя тела.

Он стоял на краю внутреннего сада покоев советника Ёситаки, впитывая детали утра, ещё не осквернённого криками. Его старый нос, который много лет назад мог уловить запах страха за сотню шагов, теперь улавливал лишь запах влажного песка после ночного дождя, аромат цветущей османтус-сливы и… что-то ещё. Металлическую ноту, но не кровь. Что-то водянистое, почти стерильное.

«Ласточкина слеза», – прошептал он про себя, и слова повисли в воздухе, как призрак.

Техника, не имевшая официального названия в свитках боевых искусств. Та, что передавалась шёпотом в тёмных коридорах школ кэн-дзюцу. Удар, при котором лезвие входит под специфическим углом между четвёртым и пятым ребром слева, минуя основную костную защиту, чтобы пронзить сердце снизу вверх. Смерть наступала почти мгновенно, но не от массивной кровопотери, а от мгновенного прекращения работы органа. Говорили, что жертва даже не успевала понять, что убита, – только чувствовала странную прохладу в груди, будто глотнула зимнего ветра, а затем – тьму. Создатель этой техники, самурай по прозвищу Курозан – Чёрный – был публично обезглавлен на главной площади десять лет, три месяца и четырнадцать дней назад. Рэн знал это, потому что присутствовал. Потому что подписал протокол освидетельствования тела.

И теперь эта техника, эта подпись из прошлого, вернулась.

– Рэн-доно, – к нему приблизился молодой офицер стражи, его лицо было бледнее утреннего тумана. – Они… они ждут вас внутри.

Рэн кивнул, не глядя на него. Его взгляд скользил по отполированным до зеркального блеска половицам веранды, по идеальному гравию сада, по безупречной струйке воды в каменном цукубаи. Ни следов борьбы. Ни намёка на вторжение. Мир, застывший в совершенной гармонии, если не считать того, что в его центре лежал мёртвый человек.

Он вошёл в покои.

Воздух здесь был гуще, пропитанный запахом дорогих благовоний сандала и чем-то сладковато-тяжёлым – запахом открытых внутренностей, который Рэн ненавидел всей душой, но который стал частью его жизни, как тень частью тела. Комната была просторна и аскетична, в соответствии с декретами о «простой жизни для слуг народа». Простой жизни, которая включала в себя шёлковые свитки династии Мин, лаковую панель с изображением летящих журавлей и небольшую, но бесценную коллекцию чайных чашек.

Советник Ёситаки лежал лицом вверх перед низким столиком для письма. Он был одет в ночное кимоно из тёмно-синего шелка. Выражение его лица было странно безмятежным – лёгкое удивление, будто он только что услышал неожиданную, но интересную новость. Если бы не аккуратное, почти невидимое на тёмной ткани пятно размером с монету над левой стороной груди, можно было бы подумать, что он задремал за работой.

Но Рэн видел больше. Видел, как неестественно плоско лежало тело, как расслаблены были пальцы на руке, откинутой в сторону. Видел тончайшую линию, проступившую на шелке вдоль разреза, который был так мал, что его можно было принять за складку. Удар был нанесён сверху, когда жертва сидела. Быстро, без предупреждения.

– Вода, – сказал Рэн, не отрывая глаз от тела.

– Простите, доно? – переспросил капитан стражи, грузный мужчина с лицом, на котором беспокойство боролось с раздражением.

– Из раны вытекла вода. Не кровь. Посмотрите на пол.

Все посмотрели. Вокруг тела, на темном полированном дереве, лужа была не алой, а прозрачной, с лёгким розоватым оттенком. Она отражала свет сёдзи, делая пол похожим на кусок мокрого янтаря.

– Как это… – начал капитан.

– «Ласточкина слеза», – оборвал его Рэн. – Лезвие проходит так чисто и быстро, что сердце останавливается раньше, чем оно успевает выбросить кровь в аорту под давлением. А в грудинной полости всегда есть небольшое количество жидкости. Она и вытекает. Крови почти нет. Это не убийство в гневе. Это хирургическая процедура.

Он опустился на колени рядом с телом, игнорируя испуганный вздох капитана. Его старые колени хрустнули, напоминая о годах, проведённых в сырых подземельях и на холодных каменных полах залов суда. Он не был врачом, но за десятилетия работы следователем при дворе он видел достаточно смертей, чтобы написать энциклопедию о способах покинуть этот мир.

Его взгляд скользнул по столу. Бумаги, аккуратно разложенные. Кисть, положенная на подставку. Чернильница, закрытая. Ничего не опрокинуто. Ничего не сдвинуто с места. Убийца вошёл, ударил и ушёл. Или жертва знала его и не воспринимала как угрозу до самого последнего мгновения.

И тогда он увидел это.

На стене, в самой луже вытекшей жидкости, лежала смятая, размокшая бумажка. Рэн аккуратно подцепил её кончиком бамбуковой палочки для еды, которую всегда носил с собой. Бумага начала расползаться, но изображение ещё можно было разобрать. Грубая, лубочная гравюра, отпечатанная на дешёвой, серой бумаге. Такие продавали в трущобах за гроши уличные торговцы. На ней был изображён стилизованный силуэт воина в устрашающих, рогатых доспехах – образ, более мифический, чем реальный. В его руке – длинный, изогнутый клинок. А внизу, жирным, неумело начертанным иероглифом: 義 – «ги». Справедливость. Долг. Правосудие.

Чёрный самурай. Легенда, которая не должна была вернуться.

– Что это? – прошипел капитан, приближаясь.

– Памятка, – мрачно сказал Рэн, кладя гравюру на чистый лист бумаги. – Визитная карточка. Или вызов.

В комнате повисло тяжёлое молчание. Все знали, кто такой Ёситаки. Его прозвища шептались по кабакам и баням: «Паук в шелках», «Кровосос с улыбкой». Он был главой комиссии по городскому строительству. После великого пожара пять лет назад, уничтожившего трущобы «Нижнего города», были выделены огромные средства на восстановление. Новые дома так и не были построены. Вместо них вырос ипподром и несколько публичных домов для элиты. Ёситаки же приобрёл новую загородную виллу. Расследования вязли в паутине связей, свидетели исчезали или меняли показания. Закон оказался бессилен перед изощрённой алчностью и властью.

И вот закон, в виде одного точного удара, нашёл его.

– Это он, – тихо сказал один из стражников, молодой парень с широко раскрытыми глазами. – Чёрный самурай. Дух. Он вернулся, чтобы судить…

– Заткнись! – рявкнул капитан, но в его голосе была та же трещина страха. – Это какой-то шутник! Подражатель! Чёрный самурай мёртв!

Рэн медленно поднялся. Его спина болела. В воздухе висели невысказанные слова, тяжёлые, как свинцовые слитки. Все смотрели на него. На бывшего следователя высшего ранга, того самого, кто вёл дело Чёрного самурая десять лет назад. Кто допрашивал его в подземной тюрьме. Кто присутствовал при казни.

– Капитан, – сказал Рэн, и его голос, тихий и хриплый от лет и выпитой в одиночку сакэ, перерезал напряжение. – Оцепите весь квартал. Опросите слуг, но не пугайте их. Ищите незнакомцев, но также обратите внимание на тех, кто приходил регулярно – торговцев, монахов, чиновников. Убийца знал распорядок дня и layout покоев. Проверьте, не было ли среди ночных стражей новых лиц или тех, кто отлучался с поста. И… – он сделал паузу, – найдите мне всё, что есть в архивах по делу Курозан. Всё. Даже то, что было засекречено.

– Но архив Тайного приказа… – начал капитан.

– Особенно из архива Тайного приказа, – не оставил места для возражений Рэн. – И скажите вашему начальству, что, если они хотят найти того, кто носит это имя, им придётся разбудить прошлое. А прошлое, – он бросил последний взгляд на безмятежное лицо Ёситаки и мокрую гравюру на столе, – имеет привычку являться с очень острым клинком.

Он вышел из комнаты, оставляя за собой шепотки и смятение. Утренний воздух больше не казался чистым. Он был наполнен призраками. Призраком техники, которая должна была умереть. Призраком человека, которого он отправил на плаху. И призраком правосудия, которое, похоже, нашло новый, страшный путь в мир, где закон стал игрушкой в руках таких людей, как Ёситаки.

Рэн шёл по пустынным утренним улицам, ведущим от квартала знати к его лачуге в Нижнем городе. В его ушах снова звучал тот тихий, точный свист удара. Не звук мести. Звук напоминания. Он думал о протоколе казни, о своём аккуратном иероглифе под описанием обезглавленного тела. О том, как твёрдо он тогда верил в систему, в закон, в процедуру.

Теперь, десять лет спустя, оказавшись по другую сторону закона – изгнанным, лишённым имени, живущим в грязи тех, кого он когда-то должен был защищать, – он смотрел на мир иначе.

И этот мир только что получил чёткий сигнал: когда закон безмолвствует, вступает в дело Чёрный Самурай. Кем бы он ни был – демоном, призраком или просто очень умелым человеком с очень старыми счётами.

Рэн зашёл в свою конуру, пропахшую плесенью, дешёвым табаком и тоской. В углу, завернутый в грубую ткань, лежал единственный предмет, который он сохранил из прошлой жизни. Не свой служебный меч, не фамильный герб. А чёрный, слегка оплавленный кусок лакированной стали – фрагмент наплечника от доспехов, найденный на месте первого преступления Чёрного Самурая, того, с которого всё началось много лет назад. Он взял его в руку. Металл был холодным, как кость из глубины могилы.

Снаружи, над пробуждающимся городом, медленно рассеивался туман. Но Рэн знал – другая тьма, густая и несущая в себе запах полынного дыма и старой крови, только что сдвинулась с места. И она направлялась в самое сердце страны, где честь давно стала товаром, а правосудие – сюжетом для дешёвых гравюр.

Охота, которую он надеялся никогда не начать, началась.