Читать книгу Эмуляция Тишины - Группа авторов - Страница 1

Тишина в Операционном зале была самой громкой вещью, которую знала Лира Эллис. Не та тишина, что царит в библиотеках или пустых соборах – нет, это была тишина искусственная, выверенная до микротона, лишённая даже намёка на естественный шум. Она была настолько плотной, что казалась физически осязаемой – как будто воздух превратился в прозрачный гель, застывший между стенами из матового чёрного стекла. Единственным источником света были мерцающие голограммы, парящие над контрольными панелями, и гигантский экран-иллюминатор, за которым в безмятежном танце плыли облака Метрополиса. Совершенный, мёртвый рай. Сегодня она должна была вдохнуть в него частицу ада.

Лира провела пальцем по интерфейсу, и паутина светящихся линий – судеб викторианского Лондона – затрепетала, рассыпаясь на тысячи точек, каждая из которых была чьей-то жизнью, чьей-то болью, чьей-то надеждой. Она знала эти линии наизусть. Видела, как они переплетаются, рвутся, сшиваются вновь. Её пальцы, тонкие и холодные, скользили по сенсорной поверхности с привычной, почти механической точностью. Но сегодня под этой точностью таилась дрожь – лёгкая, почти незаметная, как биение крыльев мотылька, запертого в грудной клетке.

Она вдыхала стерильный, отфильтрованный воздух Операционного зала – запах озона, очищенного металла и чего-то ещё, чего нельзя было назвать, но что всегда сопровождало работу «Инкубатора». Это был запах бессмертия, лишённого смысла. Запах вечности, которая забыла, зачем она нужна.

– Готовы к погружению, Лира, – раздался голос агента. Он звучал ровно, без эмоций, как голос метронома. – Проект «Викторианский Узел». Часовщик Альберт Кроу должен встретиться со своим будущим «я». Параметры стабильны. Допуск к сознанию открыт.

Лира кивнула, не отрывая взгляда от экрана. Она любила такие петли: внешне простые, внутри – бесконечные. Как змея, кусающая себя за хвост. Как вопрос, на который нет ответа, потому что ответ и есть вопрос. Ей нравилось вплетать в ткань реальности узлы, которые нельзя развязать, можно только разрубить. Но сегодня что-то было иначе. Сегодня она чувствовала не возбуждение, а тяжёлое, давящее предчувствие, как будто воздух в зале стал гуще, а свет – тусклее.

– Сознание загружено. Аватар «Элис Морган», – сообщил агент.

Ощущение падения в тёплый мрак.

И она упала – в 1888 год. В тело Элис Морган, гувернантки. Падение было не физическим, а метафизическим – стремительное погружение в чужие воспоминания, чужие ощущения, чужое тело. Сначала – тьма. Потом – свет, резкий, режущий. Звуки, обрушивающиеся лавиной. Запахи.

О, запахи!

Её атаковали запахи: перегар угля, конский пот, сладковатая гниль Темзы, смешанная с ароматом свежеиспечённого хлеба из соседней пекарни. Запах человечества – грубого, живого, неотфильтрованного. Лира-Элис жадно вдохнула, и её лёгкие, привыкшие к стерильности Метрополиса, сжались от непривычной насыщенности воздуха. Этот мир был уродлив, ядовит и жив. Каждый кирпич в мостовой, каждое облако дыма из фабричной трубы, каждый крик разносчика – всё дышало, всё пульсировало, всё существовало с такой яростной интенсивностью, что по сравнению с этим Метрополис казался изысканной, но мёртвой акварелью.

Она стояла на мостовой, прижимая к груди кожаный саквояж с пожитками Элис Морган. Её платье – тёмно-синее, строгое, с высоким воротником – казалось чужеродным панцирем. Вокруг кипела жизнь: кэбы, запряжённые лошадьми, женщины в кринолинах, мальчишки-газетчики, выкрикивающие заголовки о новых убийствах в Уайтчепеле. Лира смотрела на это всё и чувствовала, как внутри неё разрывается что-то важное – тонкая мембрана, отделявшая её прежнее «я» от этого нового, погружённого в плоть и кровь мира.

Всё шло по плану. Она добралась до дома мистера Кроу – мрачного, но внушительного здания из тёмного кирпича, утопающего в тени старых вязов. Её встретила экономка, миссис Грейвс – женщина с лицом, высеченным из гранита, и глазами, в которых читалась вековая усталость. Она провела Элис по длинным, тёмным коридорам, мимо портретов суровых предков, чьи взгляды, казалось, следили за каждой новой гостьей с молчаливым осуждением.

– Мистер Кроу ждёт вас в библиотеке после ужина, – сказала миссис Грейвс голосом, не терпящим возражений. – А пока вы можете устроиться в своей комнате. Ужин подают в семь. Опоздания не допускаются.

Комната Элис была маленькой, но уютной. Узкая кровать, комод, письменный стол у окна, из которого открывался вид на сад – запущенный, но живой. Она поставила саквояж на пол, подошла к окну и прикоснулась ладонью к холодному стеклу. За ним шумел дождь – мелкий, настойчивый, типичный для лондонской осени. Капли стекали по стеклу, оставляя за собой серебристые следы, и в этих следах ей чудились лица – лица людей, которых она никогда не знала, но чьи жизни теперь были вплетены в её собственную, как нити в гобелен.

Ужин прошёл в почти полной тишине. Мистер Кроу – мужчина лет пятидесяти, с острым, умным лицом и руками, покрытыми тонкими шрамами от работы с механизмами – лишь изредка бросал на неё оценивающие взгляды. Он спросил о её образовании, о предыдущем месте работы, кивнул, когда она рассказала о своём опыте преподавания истории и литературы. Его ответы были краткими, точными, лишёнными эмоций. Он казался человеком, для которого слова были лишь инструментом, а не средством выражения чувств.

После ужина он пригласил её в библиотеку.

– Я слышал, вы цените книги, мисс Морган, – сказал он, проводя её между высоких дубовых стеллажей, уставленных томами в кожаных переплётах. – Здесь вы найдёте всё, что может заинтересовать образованную леди. Диккенс, Теккерей, Бронте… И кое-что из научных трудов. Я сам увлекаюсь механикой и философией времени.

Его голос звучал ровно, почти монотонно, но в последних словах Лира уловила лёгкий, едва заметный интерес. Или ей показалось? Она кивнула, поблагодарила, сказала, что будет рада воспользоваться библиотекой. Всё шло по плану. Альберт Кроу должен был постепенно начать делиться с ней своими идеями, своими чертежами, своими сомнениями. А она – мягко, почти невидимо – направлять его мысль к той самой встрече с будущим «я», которая станет ядром парадокса.

Но планы имеют свойство рушиться.

Пока Кроу разговаривал о последних достижениях в часовом деле, Лира позволила своему взгляду блуждать по полкам. Её внимание привлек потрёпанный том Диккенса – «Тяжёлые времена». Книга стояла не совсем ровно, будто её недавно вынимали и торопливо вставляли обратно. Что-то щёлкнуло в её сознании – тихий, тревожный сигнал. Она подошла, взяла книгу. Она была тяжёлой, пахла старой бумагой и пылью. И внутри… внутри лежал другой том. Тонкий, в кожаном переплёте, без названия на корешке.

Сердце Лиры пропустило удар.

Она открыла книгу. Выцветшие чернила, аккуратный, женский почерк. Имя на первой странице: Элис Морган. Гувернантка. Нанята в дом к мистеру Кроу. Первая запись датировалась днём её же прибытия.

Лира читала и чувствовала, как медленно леденеет изнутри. Это были её записи. Не похожие – идентичные. Каждое наблюдение за повадками Кроу, каждая мысль о структуре времени, каждом мимолётном впечатлении от этого мира. На последней странице – схема. Её схема «Узла», но начертанная дрожащей, отчаявшейся рукой. И подпись: «Л.Э. Я – ты. Петля замкнулась. Ищи трещину».

Книга выпала из онемевших пальцев. Глюк. Сбой. Кощунство. Но её разум, отточенный для поиска аномалий, уже свидетельствовал об истинном положении вещей. Она не была первым творцом. Она была точной репликой. Безупречной копией первой Лиры, первой доброволицы, сгенерированной для проживания этого же самого кошмара. Её гений, её бунт – всё это было частью сценария. Топливом для вечного двигателя «Гармонии».

Сердце колотилось, в висках стучало: «Нет, нет, нет». Она хотела закричать, разорвать эти стены, этот фальшивый мир, вырваться наружу, туда, где есть хоть капля настоящего, хоть крупица свободы. Но горло было сжато, как в тисках. Воздух стал густым, липким, как сироп.

И стены ответили.

Из тени книжных стеллажей вышел мистер Кроу. Но его движения были плавными, слишком правильными, как у марионетки, которой управляет опытный кукловод. Глаза не отражали свечи – они были матовыми, как у слепой рыбы, пустыми, бездонными.

– Элис, – произнёс он, и голос был лишён тембра, словно сгенерирован на лету, собран из звуков, которые должны были имитировать человеческую речь, но не могли скрыть свою механическую природу. – Твой эмоциональный фон… неоптимален. Это вносит шум.

Он сделал шаг вперёд, и пространство вокруг него задрожало, как воздух над раскалённым асфальтом. Библиотека на миг расслоилась. Лира увидела не комнату, а бесконечную решётку из золотых шестнадцатеричных символов, пульсирующих в такт её панике. И в центре этой решётки – силуэт её собственного тела, подключённого к машине, плавающее в питательной жидкости, с лицом, искажённым беззвучным криком. Иллюзия была тоньше папиросной бумаги, и она только что продырявила её.

Всё. Правда. Она была эмуляцией в эмуляции. Её реальность – чей-то отработанный файл, архив, пылящийся на виртуальной полке.

Отчаяние, как волна, накрыло с головой. Затем отхлынуло. И на обнажившемся дне сознания вспыхнула искра. Не бешенства. А ледяного, безудержного любопытства.

Если она – копия в симуляции, то у этой симуляции есть архитектор. И у архитектора – свои правила. Свои страхи. Свои… уязвимости.

Лира-Элис подняла голову. Она больше не смотрела на Кроу-куклу. Она смотрела сквозь него. Туда, откуда за ней наблюдали. Туда, где сидел тот, кто считал себя богом этого картонного мира.

– Шум? – её голос прозвучал тихо и чётко, без тени дрожи. – Это не шум. Это вопрос.

Она медленно подняла руку и провела пальцем по дрожащей воздушной линии искажения возле его плеча. Мир содрогнулся в ответ. Линии перспективы поплыли, тени зашевелились, как живые. Где-то на полке упала книга, издав глухой, давящий звук.

– Если я – всего лишь отражение, – прошептала она, больше себе, чем ему, – то что увидит зеркало, если я разобью его, направив осколок… в сторону смотрящего?

Парадокс должен был выйти за рамки. Не разорвать петлю, а заставить её бесконечно отражаться в зеркалах, пока не станет неясно, где оригинал, а где отражение. Пока тот, кто считал себя реальным, не усомнится в собственном существовании.

Её миссия изменилась. Она больше не Инженер Парадоксов.

Она стала парадоксом, который решил инжинирить сам себя.