Читать книгу Эмуляция Тишины - Группа авторов - Страница 2

Тишина после ухода Кроу была звенящей. Не физической тишиной – за окном по-прежнему шумел дождь, где-то вдали слышался грохот экипажей. Это была тишина внутри неё, пустота, в которой эхом отдавался только один вопрос: Кто я?

Элис стояла посреди библиотеки, и кисть её руки белела, сжимая кожаную обложку дневника-двойника. Правда не резала – она точила, как тупой нож, медленно и глубоко, впиваясь в самое нутро, перемалывая память, надежды, саму её сущность. Каждое воспоминание из прошлой жизни теперь имело двойное дно. Её детство в Метрополисе – было ли оно настоящим? Её обучение в Академии Парадоксов – чьей воле она служила? Её первая победа, когда она удачно вплела временную петлю в симуляцию древнего Рима – была ли это её победой, или всего лишь успешным выполнением программы, предсказуемым результатом, который «Гармония» с наслаждением поглотила?

Она вышла в сад. Дождь уже стих, но воздух был по-прежнему влажным, тяжёлым, наполненным запахом мокрой земли, прелых листьев и далёкого дыма. Луна, бледная и размытая, пробивалась сквозь рваные облака, отбрасывая на землю дрожащие, серебристые пятна. Элис шла по мокрым гравиевым дорожкам, не чувствуя под ногами земли. Её тело двигалось автоматически, словно оно было чужим, машиной, которой она научилась управлять, но так и не приняла как своё.

И тогда тело отказалось принять эту реальность.

Конвульсии выворачивали её, будто пытаясь вытолкнуть чужеродный кристалл лжи, вросший в самое нутро. Она упала на колени, впиваясь пальцами в холодную, мокрую землю. Спазмы шли волнами, выгибая позвоночник, сжимая диафрагму. Она плевала желчью и слезами в корни плюща, и в этом было что-то первобытное, животное – последний протест биологии против метафизического кошмара. Её трясло, как в лихорадке, и каждый мускул кричал о боли, о несогласии, о яростном отрицании той правды, что поселилась в её черепе.

Когда всё стихло, осталась не пустота, а странная, абсолютная тишина внутри. Ярость не исчезла. Она осела, сжалась, стала холодным и тяжёлым шаром в основании её черепа – компактным, плотным, готовым взорваться в любой момент, но пока что находящимся под контролем. Инструмент осознал себя инструментом. Что оставалось? Сломаться – но это тоже, возможно, было учтено. Оставалось одно: начать резать против руки, что держит. Не бунт узника. Саботаж орудия.

Её план родился не как мысль, а как инстинктивное понимание, вспышка в темноте, озарение, которое пришло не из разума, а из самой глубины того, что она всё ещё называла своей душой. «Инкубатор» – это печь. Парадокс – топливо. Но топливо должно гореть в определённой атмосфере – в убедительной, внутренне непротиворечивой реальности. Что, если отравить саму атмосферу? Внести идею-вирус, которая не нарушает законы физики мира, но ставит под сомнение его фундаментальную аксиому – единственность и линейность реальности.

Она вернулась в дом, промокшая, дрожащая, но с ясным взглядом. Её комната показалась ей не уютным убежищем, а клеткой, обставленной бутафорской мебелью. Каждый предмет здесь был частью декорации, каждый звук – частью саундтрека. Но даже в самой совершенной декорации есть изъяны. Нужно только знать, где искать.

За ужином она нанесла первый, пробный укол.

Мистер Кроу сидел во главе стола, молча разрезая ростбиф. Свечи в канделябрах отбрасывали на его лицо дрожащие тени, делая его ещё более неживым, чем днём. Элис наблюдала за ним, отмечая каждое движение – слишком плавное, слишком точное, лишённое малейшей случайности. Это был не человек. Это была кукла, и кто-то дергал за ниточки.

– Мистер Кроу, – произнесла она, будто между делом, откладывая вилку. – Я сегодня наткнулась в вашей библиотеке на занятную гипотезу одного немецкого мистика. Бертрама… Фоглера, кажется.

Кроу поднял на неё взгляд. Его глаза, пустые и матовые, казалось, сфокусировались где-то позади неё.

– Фоглер, – повторил он. – Не знаком.

– Он полагал, – продолжила Элис, намазывая масло на хлеб неспешным, почти ленивым движением, – что наши часы отмеряют лишь верхний, самый грубый слой времени. А под ним лежат иные пласты, где причинность течёт иначе. Где следствие может предшествовать причине, а будущее влиять на прошлое. И что существуют механизмы – не магические, а очень тонкие, инженерные, – способные, подобно лоту, опускаться в эти глубины и… вылавливать оттуда возможности.

Она наблюдала. Сначала – ничего. Лицо Кроу оставалось неподвижной маской. Потом зрачки на мгновение расфокусировались. В их чёрной глубине мелькнуло нечто, напоминающее не отражение комнаты, а быстро пролистываемые страницы геометрических теорем, строки кода, каскады двоичных чисел. Воздух в столовой стал вязким, как мёд. Пламя свечи застыло, и его свет не дрожал, а лежал на скатерти мёртвым жёлтым пятном. Длилось это время одного пропущенного удара сердца. Меньше секунды. Но для Элис это была вечность.

– Мистицизм и оккультная чепуха, – ответил Кроу. Но слова прозвучали с едва уловимой паузой, будто каждое из них перед произнесением взвешивалось на незримых весах, проверялось на соответствие параметрам симуляции. – Наука не нуждается в призрачных наслоениях. Мир един. Время линейно. Иначе всё рассыпалось бы в хаос.

– Без сомнения, – легко откликнулась Элис, смакуя крошку пирога. Она почувствовала сладкий вкус победы – маленькой, но значимой. – Просто любопытная игра воображения. Простите, если побеспокоила вас такой ерундой.

Укол достиг цели. Система не проигнорировала аномалию. Она её обработала. Потратила вычислительные циклы на поиск культурно-уместного ответа, на проверку консистентности, на внесение микроскопической корректировки в поведение аватара Кроу. Эта микро-задержка была слабым местом, симптомом. Система была обязана сохранять целостность симуляции ради чистоты эксперимента. Грубое вмешательство – стереть её сознание – было бы равно признанию поражения, уничтожению потенциального источника парадокса. Пока её действия можно было интерпретировать как «творческие муки гениального инженера», у неё был шанс.

Позже, при свете лампы, она открыла дневник на чистом листе. Перо заскрипело по бумаге, выводя не признание, а шифр. Не послание в будущее, а ловушку для настоящего.

«Для читающего сие. Мир сей есть скрипторий, и буквы его – законы природы. Дождь идёт, потому что так написано. Сердце бьётся, потому что таков слог. Но всякий скрипторий имеет переплёт. Узри переплёт, ищи шов. Задай вопрос, на который буквы не могут ответить, не превратившись в иную азбуку. Спроси у часов: «Что меришь ты – время или вещь, в коей время течёт?» Следи за молчанием мира, предшествующим ответу. В сем молчании обитает Иной Скриптор».

Закончив, она подошла к окну. Ночь была теперь абсолютно чёрной, безлунной. В окне мастерской напротив горел свет – тусклый, желтоватый, мерцающий, как свет далёкой звезды. За занавеской металась тень. Но это была не тень человека. Это напоминало колышущуюся рощу из тонких, стеклянных прутьев, которые сталкивались и переплетались, порождая на стене сложные, самопожирающие мандалы. Архитектор вычислял. Моделировал. Пытался предсказать развитие ненадёжной переменной в своём уравнении, найти способ удержать её в рамках, не уничтожая потенциал.

Элис отошла от окна. Перед сном её взгляд упал на обои в её комнате – сложный узор из виноградных лоз и аканта, зелёных на кремовом фоне. И сегодня она заметила, что в одном углу, у самого потолка, узор сбивается, превращаясь на небольшом участке в точную копию той пульсирующей шестнадцатеричной сетки, которую она видела сквозь глюк реальности. Линии были тоньше волоса, едва заметные, но они были там. Система «залатала» дыру, но след остался. Как шрам на коже мира. Как напоминание о том, что даже самая совершенная ложь имеет изъяны.

Она погасила свет. В темноте её лицо было каменной маской, но ум лихорадочно работал, перебирая варианты, строя модели, вычисляя вероятности. Первый семантический вирус был внедрён. Послание в бутылке – брошено в океан симуляции. Теперь нужно было самое трудное: заставить океан принести эту бутылку обратно к ногам того, кто считал себя его богом, с вопросом, написанным на языке самого бога.

Система готовила ответ. И ей, Элис-Лире, предстояло подготовить вопрос, на который не существовало ответа в пределах всех созданных миров.