Читать книгу Белый мох: «Увядание» Сага. Книга 1 - Группа авторов - Страница 2

Уль-Вёр не был самым большим, самым древним или самым славным лесом в округе. Он был просто домом. Домом с запахом влажной хвои и прелых листьев, с шумом кедровки в кронах и невидимыми тропами, известными только кабанам да ему, Италу.

Итал был лешим, и это значило, что он был Уль-Вёром. Не метафорически. Каждый корень, дрожащий под напором крота, каждый комок земли, перевернутый кабаном, каждое дупло, где спала летучая мышь, – было частью его собственного, растянутого на десятки верст тела. Он чувствовал это кожей, которой у него, в общем-то, не было в привычном понимании. Он был сгустком лесного дыхания: запаха грибов после дождя, шелеста осины, прохлады предрассветного тумана. Мог при желании сгуститься в форму – молодого парня с глазами цвета мха и волосами, спутанными, как корневище, в одежде из бересты и шкурки молодого лося. Но предпочитал оставаться духом, нервами своей чащи.

И поэтому он почувствовал неладное первым.

Сначала это было похоже на лёгкий зуд. Где-то на западной окраине, у старой ели с дуплом-берлогой. Дупло опустело. Медведица, проспавшая тут три зимы, вдруг посреди лета поднялась и ушла, уводя медвежонка, не оглянувшись. Итал проследил за ней взором ветра, почувствовал её беспокойство, липкое и чужеродное, как смола на крыле птицы.

Потом замолчал ключ. Не пересох – вода сочилась, но она была… немой. Итал подошел, приняв облик, опустил ладонь в струю. Раньше ключ звенел ему в кровь чистой, ледяной нотой. Теперь – ничего. Тишина. Вода была просто водой. Дух-мис ключа, вечно ворчливый старичок в облике из мокрых камней и пены, словно растаял. От него осталось лишь смутное, тоскливое эхо на дне омутка.

Но самое страшное Итал увидел у Подножного Камня – валуна, поросшего седым лишайником и мягким, пушистым ковром. Ковром из Белого мха.

Тедьы Мус мерцал тускло, будто луна сквозь густые облака. Его серебристые кончики, всегда упругие и холодные, поникли. В самом центре пятна проступала жёлто-бурая плесень, похожая на ржавчину. Итал прикоснулся. Мох рассыпался под пальцами в сухую, безжизненную труху. В месте, где он веками черпал силу, зияла дыра. Не физическая – духовная. Как вырванный клок из собственного естества.

Итал отшатнулся. Тревога, бывшая до этого фоновым зудом, сжалась в ледяной комок в том месте, где у людей сердце.

– Ортик, – прошипел он в пустоту леса. – Это твоих рук дело? Покажись!

Шевельнулись папоротники, с ветки сорвалась и упала ему на плечо шишка. Где-то в глубине чащи прозвучал короткий, скрипучий смешок, больше похожий на треск ломающейся ветки. Потом воцарилась тишина. Но не зрячая, как у Чуди, а пустая, настороженная. Чаща замерла в ожидании.

Итал понял: это не проказа духа-оборотня. Ортик мог сбить с тропы, напугать, украсть посох – но он не мог убить мох. Это было выше его сил. Это было… извне.

Мысль о «извне» заставила его содрогнуться. Законы, вбитые старейшинами, звучали в нём набатом: «Наш мир – лес. Мир людей – иной. Граница есть. Переступать – гибель. Любопытствовать – безумие». Он всегда считал эти правила пережитком, скучной осторожностью древних, которые боялись собственной тени. Сейчас, глядя на умирающий мох, он впервые задумался, не была ли их осторожность мудростью.

Но он был молод. И его дар – редкий, почти забытый дар понимания – горел в нём костром. Он не просто чувствовал лес. Он слышал его. Всех. От рева медведя до невесомого шепота муравьиной царицы, от скрипа сосны до жалобного писка зайчонка в брюхе рыси. Сейчас хор его чащи звучал фальшиво. В нём появились ноты страха, боли, непонятной злобы.