Читать книгу Слюнтяйка - Группа авторов - Страница 2

За окнами хлопали лопасти соседского кондиционера. Воздух стоял двухслойный: влажная жара из щелей, а сверху – тонкий, холодный налёт дыма, который просачивался с проспекта. В Городе погода всегда спорит сама с собой.

Моя комната крошечная: кровать, столик, пластиковый стул. На столе лежали мелочи, что я таскала с маминой работы: оторванные брелки, канцелярия с рисунками милых зверей, фарфоровая коровка. На полка покоились две ретро-консоли. Сегодня утром я протёрла их от пыли. Вещей у нас много именно таких – если можно утащить к себе и оно не в ужасном состоянии, мы утащим.

Я всё ещё не нашла новую работу и делать было нечего. После «ФишТауна» я честно пообещала себе не возвращаться в общепит. Поэтому я вызвалась помочь маме на её сегодняшнем вызове. Такая работа помогает расставить мысли по местам.

Размеры нашей квартиры считаются нормальными по меркам Рыжей зоны, но казалось, что даже вдвоём тут тесновато. Диван в зале, на котором обычно спит мама, был уже аккуратно сложен. Перед ним – табуретка с её ноутбуком, в котором она сразу проверяет заказы и инвентарь каждое утро. Обои давно отклеились – мама содрала их, чтобы плесень не заводилось. За квартирой она следит строго: чистота – это то немногое, что поддаётся контролью

Проспект Красных Фонарей за нашей стеной никогда не спит. Он шипит неоном, кашляет выхлопом и будоражит головы прохожих даже утром. По официальной карте эта территория значится каким-то там блоком и линией, но для местных это всегда будет проспект на границе Серой и Рыжей зон.

Мама вела фургон по проспекту Красных Фонарей на запад. По радио станции Гаушо Метрополитана шло интервью с очередным инфлюенсером. Он рассказывал, что спит всего по четыре часа в день, в деталях объяснял своё расписание. Говорил про качества, что помогают в успехе, и которыми обладает только каждый четырнадцатый человек, но взрастить их может любой. Его голос то был мягким, – как будто добрый папа объяснял ребёнку, что важно, а что нет, – то взрывался потоком энергии, как у учёного, что открыл новый химический элемент, способный изменить жизни людей, и пытается поделиться этой новостью с посвящёнными.

– Надо просто понять простую истину, дружище. Мы размениваемся не деньгами, – драматическая пауза, – а собственным временем.

Ведущий восхищённо вздыхает. Я вижу, как он одобрительно кивает.

– Когда смотрю на свой список дел, целей, то думаю о том, где окажусь если не сделаю это. Ты меня понял, да?

– Да-да.

Потом в беседу включается третий голос:

– Согласен с вами. Первый шаг к личному успеху заключается в осознании своей воли. Это не простое «захотеть» – вы можете сделать что угодно, если просто пойдёте это делать. Ох, это наверное звучит так нелепо, – мужчина потом хихикает.

– Нет-нет, вы всё правильно говорите. Благодаря таким вещам я с низов смог открыть себе двери в Фиолетовую зону, – все трое смеются.

Я краем глаза глядела на маму, собирается ли она переключить радиостанцию. Но она стеклянными глазами смотрела на дорогу. Видимо в своей голове прибывала где-то очень далеко. Мне оставалось сидеть на соседнем сиденье и смотреть, как за окном проплывает унылый постпраздничный пейзаж.

Был полдень среды первой недели января. Серо-коричневая пелена с оттенком мочи обтягивала небо. Обугленные дроны с пропеллерами облетали пространство по привычным маршрутам. Большинство зданий в округе не превышало четырех этажей, но иногда среди них выскакивал многоквартирный девятиэтажник, как кривой зуб. Воздух в это время ещё не успел пропитаться дешёвыми освежителями, которыми владельцы сбивают медово-плавленный запашок Города. На балконах кто-то догонялся из личных запасов – праздники дают повод.

Справа тянулась стена: матовый бетон с заплатами металла, сверху лента, светящаяся колючками на ветру. У КПП толпились фургоны доставок и семьи с пакетами. Турникеты пищали, рамки распознавания щёлкали. Полицейские вглядывались в экраны и резво проверяли пропуска. Людей без «серых» разрешений, разворачивали обратно в Рыжую – сквоттерам тут ошиваться не дают.

За КПП находится цивилизованная Серая зона, где полиция не смотрит сквозь пальцы на преступления, а обычный гражданин Города в аккуратной одежде лавирует между стеклянными торговыми центрами, высокими офисными зданиями и белокаменными колледжами. И где-то дальше на востоке, ближе к побережью и центру Города, располагается Фиолетовая зона – место, где сконцентрирован конгломерат корпораций, дом элит.

Мама остановила свой большой гробик на колёсиках напротив девятиэтажного дома, глядящего на улицу пустыми глазницами окон. На самой границе Рыжей зоны не так уж запущено – полиция здесь не расслабляется. Мы принялись вытаскивать вёдра, швабры, тряпки и дорогой портативный ионизатор для обеззараживания воздуха. Форма уже была на нас: жёлтые мешковатые комбинезоны, неудобно застёгивались сзади. Через резиновые подошвы я чувствовала едва уловимую дрожь подземки.

Посмотрев на фургон со стороны, я ощутила за него какую-то обиду. Мама за столько лет даже не начала придумывать, какой логотип можно было бы наклеить. Только номер её рабочего телефона был выведен белой краской на весь бок, а вокруг – рекламки других фирм и заведений, как трупные мухи.

У входа в здание стояли две полицейские машины и одна скорая помощь. Двое людей в форме выносили большой чёрный мешок – он был вдвое больше меня.

Мама шла с вёдрами и ионизатором, перекинув его ремень через плечо. Я плелась позади с химикатами в руках. У входа стоял вспотевший полицейский. На нём была лёгкая униформа цвета мокрого асфальта с коротким рукавом и сетчатыми вставками под швами. Поверх обтягивал мягкий бронежилет с жёсткими карманами, на клапане мерцала нагрудная камера. На шее болталась полумаска-респиратор – в такую погоду ею то дышат, то сдёргивают, лишь бы не вариться внутри. Из-за смога и влажной жары это у всех такая привычка. Он провёл ладонью по виску, стряхнул пот, коротко глянул на наше оборудование и, не церемонясь, буркнул:

– Седьмой. Лифт не работает – по лестнице.

Соседи стояли на лестничных площадках и курили – мужики в майках, которым жёны запрещают дымить в квартире.

По пути нам встретились ещё двое полицейских, спускающих мешок вниз.

Детектив Ортега засиял, когда увидел мою маму. Он бросил окурок, притоптал его и с распростёртыми объятиями зашагал к ней. Поцеловал мать в обе щёки, а меня потрепал по голове – будто мне всё ещё двенадцать. С того возраста я и правда будто едва ли выросла на сантиметр.

Похоже, ему самому было неловко от этой привычки. По его взгляду читалось, что он хотел сказать маме:

– Чёрт, подруга. Твоя дочь просто как труп, который протащили по водостокам и трубам всего Города.

Может, я и правда выглядела не лучше тех, за кем мы с мамой убираем.

– Прости, Тамара, но, похоже вам опять убираться за Бэйби Снэтчером, – сказал детектив.

– Я уже поняла, – ответила мама. – После них сплошной ужас. Управдому проще будет затеять тотальный ремонт, чем приводить это в порядок.

Дверь позади них была широко распахнута. Полицейские шлёпали в бахилах по лужам крови.

Заходя в квартиру, я чуть не споткнулась о маленького криминалистического бота. Он был похож на ведёрко с цыплячьими ножками. Малютка бросал красную точку на отметки, стрекотал короткими сериями, как насекомое, и фиксировал номера пакетиков с уликами. Он будто нюхал воздух носиком-датчиком. За их работой интересно наблюдать. Двигаются так уверенно, как будто понимают своё дело. Хотя разве это то, чему я должна восхищаться? Иными их и не сделали бы.

Робот отошёл в сторону, уступив мне дорогу, и я занесла ионизатор с вёдрами.

– Трое убитых. У одного даже голову не нашли. Телам около трёх дней, но соседи решили пожаловаться на запах только сегодня утром. Вечно терпят до последнего. Хотя тут и не такое бывало. Да и праздники, знаешь… все валяются по домам под градусом.

Я первой прошлась по месту преступления и оценить масштабы работы. В двухкомнатной квартире будто пытались забивать буйных свиней. Только туалет и ванная не требовали уборки, но зловонием пропиталось всё: стены, изуродованные кровавыми брызгами и глубокими порезами; мебель из пластмассы и стали; пол, словно натёртый тушёнкой. А в одной из спален был сраный ковролин, который теперь придётся снимать. Хорошо, что мать не брала на сегодня других заказов.

Моя мама работала спецуборщицей мест преступлений ещё до того как я пошла в школу. Она работала на какого-то частника, но довольно скоро основала свою фирму, в которой, по факту, состоит только она. А с двенадцати лет я периодически выходила ей помогать. Меня никто не заставлял, я получала карманные на зал игровых автоматов и могла посмотреть чем живёт Рыжая зона. Мама получала заказы напрямую от полиции. Если быть точнее – от детектива Ортеги, с которым она давно общается.

Мама ещё долго сплетничала с Ортегой, прежде чем мы начали работать. Самая животрепещущая тема сейчас – это андроиды-похитители. Их принято называть Бейби Снэтчерами: железные чудища, которые крадут кожу у своих жертв и маскируются под простых обывателей. Уже несколько месяцев они – главная городская страшилка. По крайней мере, в Рыжей зоне. Не имею понятия, как идут дела в Серой и Фиолетовых зонах, но в интернете ходят слухи, что даже там людям покой только снится.

Полиция вскоре ушла, и остались только мы.

– Как у тебя с работой? – спросила мама.

– Я ушла оттуда.

– Знала, что быстро уйдёшь. Ты с детства не любила рыбу.

Я начинала уборку, как и положено, с дальних углов и шла по направлению к выходу.

– Не забывай про плинтуса, – напомнила мама. – Кровь особенно любит эти места.

Она запустила ионизатор и тот загудел, я соскребала тряпкой пол, углы, щели, потом выжимала в вёдра и сливала всё в туалет. Тут и там находила мелкие остатки бойни: следы когтей, фрагменты костей, хрящики, комки плоти. Даже глаз нашла. Казалось, вот так по крупицам мы и соберём человека – как пазл.

Трупная жидкость накрепко вцепилась в поверхности. Я уже привыкла к её запаху, но для безопасности мы всё равно носили респираторы.

Когда я собирала засохших трупных мух, думала, куда теперь податься. Поиск новой работы казался бессмысленным. Везде, куда я могла устроиться, меня выматывало до последней капли крови – и всё ощущалось предельно бесполезным, тупиковым. Почти каждая работа оказывалась проверкой на стойкость через унижения.

В Рыжей зоне курить можно где угодно – если только не делаешь этого на территории частной собственности. Несколько подростков, наплевав на всё, начали курить прямо в круглосуточном магазине, где я работала кассиром в ноябре прошлого года. Шеф страдал от астмы, велел им выметаться, но подростки начали кричать про свои свободные права. Грозились специально дышать ему в лицо. Кричали и на меня – что я ничего не делаю с этим беспределом. Полицию, конечно, вызвали. А мне потом пришлось убирать у полок, где произошла потасовка. И всё равно ведь уволили после смены.

Даже на производстве ничего не шло, как надо. Меня выкинули с завода, потому что я была слишком чувствительна к стружке, разлетающейся по цеху. От меня требовалось поднимать и опускать рычаг пресса – по ощущениям, будто тянешь стокилограммовый груз. Руки ныли уже через тридцать минут. Дома мне приходилось подолгу промывать волосы.

И теперь я не знала, куда идти. Хотя какая разница? С окончания школы я продолжала, как идиотка, мотаться между работами, не способная взять себя в руки и сфокусироваться на чём-то одном. Но что могла вообще найти такая неумёха, как я? Какая у меня была цель, когда училась в школе?

Пустота. Я ничего об этом не помнила. Жизнь на автопилоте.

Иногда я всерьёз думала купить поддельный аттестат и поступить в платный колледж. Только я не знаю ради чего и кем хочу стать. Все понимали, что город уже обо всём позаботился: приготовил формочки, и если постараешься – займёшь в одной из них место получше. За тебя придумали цели, желания и потребности, те же люди их тебе продают, аккуратно упакованные. Только почему-то я не нашла себе подходящую формочку.

Есть и другая проблема: мне ничего не было интересно. В обилии городских шумов и красок, в этом цифровом океане твои интересы растворяются. Мишура сваливалась в одну кучу – и казалось, что у тебя самой украли цвет и замешали его в этот мусор. На выходе получалось какое-то серо-коричневое месиво.

Я дефектная девочка без интересов, которая ничто не доводила до конца, упускала возможности. Плыла куда её заведут сточные воды и терпит.

Самым надёжным местом для меня была подработка у мамы. На самом деле, я уже могла бы брать заказы. Оставалось только получить права и купить дрона, который помогал бы выносить мебель, пропитанную трупной жидкостью.

Я не спешила перенимать мамину фирму, но куда бы я ни пошла – всё возвращалось к уборке за трупами. По ощущениям, я уже вечность билась, как рыба об раскалённый асфальт, в поисках чего-то нового, стоящего. Чего-то, где не сгорела.

Иногда я глядела на неубранные гильзы и думала: пуле достаточно восьмисот метров в секунду – и тишина. Но совесть не давала бросить мать.

Убираясь в тёмном чулане, на который служители закона, по всей видимости махнули рукой, я нашла её. Сгнившую голову одной из жертв. Нам нередко попадались целые куски. Нащупав под хламом что-то мягкое и липкое, я вытащила этот главный кусок мяса, что-то когда-то было лицом. Челюсть, вывернутая под неестественным углом, норовила отклеиться от малейшего прикосновения. В побелевших, выпученных глазах я, во всей красе, увидела искажённую себя.

Где я теперь опять? Снова мою полы, дверные проёмы, кафель – и срезаю чёртов ковролин, одеревеневший от литров крови.

Кто вообще кладёт ковролин в таком районе? Только мазохист. Или идиот. А я срезаю это дерьмо за ними.

Теперь это, видимо, единственная для меня карьера до конца жизни – вымывание склепов0 У меня больше не было никаких путей и открытых дверей. Только зловонная, кроваво-коричневая дорожка, оставленная другим. Вот что я себе говорила этими душными днями, когда мне было двадцать лет, когда комбинезон лип к потной спине, и я чувствовала жуткое отчаяние, что все свои деньки я проведу на таком дне, наполненном тягучей и склизкой бытовухой, а если и идти дальше, то только вниз.

Мама вошла. Увидела моё лицо.

– Что такое?

Я показала.

– Не забрали.

– Вот тебе и их сканеры, – буркнула мама. – Опять лишь бы галочку поставить. Бери ящик, – кивнула она.

Я молча положила голову в пластиковый контейнер и закрыла крышку.

– Мне предлагали одну работу, где якобы много возможностей… но я совсем для неё не гожусь, – внезапно сказала я.

– Зазывают в какую-то компанию?

– Не совсем… но наверное, почти.

– И что ты решила?

– Пока ничего.

– Если тебя позвали – значит, в тебе что-то увидели.

Я не знала, как сказать матери, куда меня на самом деле позвали. Со стороны это вообще звучало несерьёзно.

– Я встретила девочку из своей школы. На прошлой работе.

Мама заметно посветлела от этой новости.

– Может, тебе стоит завтра с ней куда-нибудь сходить? Завтра работа несложная – сама управлюсью

– Она… какая-то тёмная.

– Предлагала тебе наркотики?

Я их никогда не пробовала. Мне, конечно, предлагали, но местные дилеры всегда выглядели отталкивающе. Явно торговали палёнкой, от которой слепнешь.

– Нет. Хотя, думаю, у неё увлечения нездоровые.

– Так это твоя новая подруга предлагает тебе какое-то тёмное дело? – переспросила мама.

– Она хочет со мной организовать банду. Но там пока никого, кроме неё. Я ей сказала, что не подхожу для такого… но она всё равно просила обдумать предложение.

– Как твоя мать, я должна была бы сказать, что против того, чтобы ты связывалась с плохой компанией. Но проблема в том, что других в Городе и нет. Мне правда не хотелось бы в один день убирать твои останки. Но с другой стороны – мы этим каждый день рискуем. Уже два года живём по соседству с наркоманами. Кто знает, когда они вломятся и что будет.

Мама выжимала кровь в ведро.

– А если ничего не получится с этой бандой, может, у тебя хотя бы останется подруга.

Он помолчала, потом добавила:

– Но ты сама понимаешь… Ты уже взрослая.

Порой я думала, что у мамы депрессия. Мне не хотелось говорить ей, что я хочу чего-то большего, чем уборка за трупами, и что меня затягивает вниз. Может, она это понимала. Мне вообще повезло с матерь: она никогда не требовала от меня большего, не ругала, не била. Давала кров и еду. Слушая приглушённые крики соседей сверху, я понимаю, что живу не в самых ужасных обстоятельствах.

Но работа уборщицей мест преступлений будто сделала маму равнодушнее к жизни. Порой она смотрит на меня как на мебель. Любимую мебель. Может, будь я кем-то больше, я могла бы ей помочь – хотя бы дать отдохнуть. Под её улыбкой ясно проглядывалась маска смерти.

Иногда я размышляла: может, она так легко меня отпускает только затем, чтобы остаться одной и исчезнуть?

Ужасные мысли от ужасной дочери.

Мы закончили уборку ближе к вечеру. Перед уходом я осмотрела квартиру на наличии чего-нибудь полезного и ненужного другим. С тех пор как я стала иногда выходить с мамой на вызовы, во мне завелась тихая страсть шарить взглядом по чужим остаткам. Мама однажды мягко намекнула, что если после описи и вывозки что-то валяется и уже никому не нужно – можно взять по мелочи. Так у нас дома всегда находились полные бутылки шампуня, зубная паста, хорошие щётки, иногда полотенце получше. Редко – безделица «для души». Однажды я позволила себе роскошь: фарфоровую коровку. Она вся в жире и пыли стояла на кухонном столе. Я аккуратно отмыла её до блеска и поставила у кровати. Каждое утро она глядит на меня своими телячьими глазками. С ней моя комната будто преобразилась и приобрела щепотку уюта.

Мы загрузили почти всю мебель в фургон и молча поехали вывозить всё на Свалку под Барьером. Фургон изнутри стал вонять, как разлагающееся тело. Мама открыла окошко и закурила. Сигаретный пепел летел на меня, но я ничего не сказала.

Город на границе становился всё более запустелым. Офицер на блокпосту спокойно нас пропустил, даже не посмотрев в нашу сторону. Там, где кончался город, начинался пейзаж и сваленных в холмы груды пластика, стекла, резины и металла. Между ними – черные лужи. Сюда свозили стиральные машины, гниющие матрасы, не подлежащие ремонту и возврату холодильники. Свалка огибала Серую и Рыжую зоны с внешней стороны, по ширине она тянулась не меньше трёх километров. Свалку в свою очередь ограждала от внешнего мира Барьер – массивное и толстое ограждение из тёмного бетона высотой около двадцати метров.

Мама вышла первая. Открыла задние двери и взялась за край шкафа.

– Возьмёшь за низ?

Я кивнула и вышла. Обувь немного скользила по влажному бетону. Шкаф был тяжелющий. Один из ящиков хлюпал – внутри, должно быть, стекло в крови. Но мне было как-то всё равно.

Мы выбросили всё.

Мама уселась в водительское кресло и закурила вторую. Я сказала, что хочу пройтись. Она махнула рукой:

– Только далеко не уходи.

Я прошла мимо перевёрнутой ванной, расплавленного пластикового кресла, чьих-то ботинок. Стала подниматься по ступенчатой металлической лестнице, прилегавшей к стене. С неё был хорошо виден орбитальный лифт, выраставший из центра города. Массивный столб, пронзавший смог, строили с того момента, как я пошла в школу. Его всё никак не могли закончить, но каждый метр вверх встречали с фанфарами. См раздували ажиотаж, будто это было спасение.

Я вспомнила недавние новогодние листовки: «Вместе – к вершинам!»

Иногда я всерьёз думала записаться в строительную бригаду. Дело опасное, но платить обещали достойно. К тому же брали даже тех, у кого нет пропуска в Серую зону, где располагался лифтовой узел. Но больше всего будоражила мысль, что можно оказаться по ту сторону смога и облаков. Впервые в жизни увидеть чистое звёздное небо

На вершине стены я подошла к решётчатому забору. Здесь не было дронов или высоток. Только чёрное небо и ровная, уходящая в горизонт пустошь. Ни зданий, ни фонарей. Серое поле. Из него, как шрам тянулось шоссе.

Со стороны пустоши воздух казался чище. Я до пояса расстегнула комбинезон, чтобы оголить вспотевшие руки. Тёплая мягкая пыль легла на кожу. Я стояла так, пока городской гул не растворился в тишине.

Здесь ничто не имело значения.

Оттого и ощущалась свобода.

Домой мы вернулись, когда не проспекте уже кипела жизнь.

Приняв быстрый душ, я улеглась на кровать с ноющим телом. Несмотря на тяжёлый день, глаза не спешили закрываться.

Я просто разглядывала текстуру потолка.

Не заметила, как уставилась в экран смартфона. Несколько непрочитанных сообщений – все, конечно, от Зетты. У меня в списке никого, кроме матери и неё, нет. Рабочие контакты я всегда удаляю после увольнения.

Я подумала:

«А вдруг там – билет к тому, что прячется за горизонтом?»