Читать книгу Итерация Каина - Группа авторов - Страница 2

Тело цеплялось за память с упрямством, которого был лишен разум. Мышцы спины Аркадия были жесткими, как канаты, все еще готовясь принять удар копья, которое исчезло сорок тысяч лет назад. Он дышал, и каждый вдох казался чужим – слишком чистым, лишенным запаха дыма костра, крови и страха, той первобытной квинтэссенции жизни и смерти, которая теперь навсегда поселилась в его обонятельной памяти. В ушах стоял высокий звон, в который вплетался далекий вой ветра. Не городского, не того, что гудел между небоскребами, сминаясь в аэродинамических трубах. Того, ледникового, что выл в ущельях древнего Урала, неся с собой запах снега и вымерших трав.

Он заставил себя открыть глаза, и мир медленно собрался из разрозненных пятен света и тени. Над ним плыл искусственный рассвет встроенной биопанели – часть системы «умного жилья», которая должна была мягко будить обитателей, имитируя естественные циркадные ритмы. Медленная, успокаивающая смена цветов: от глубокого индиго через лиловые и персиковые тона к мягкому золоту. Циничная подделка под начало. Каждое утро эта панель обещала новый день, чистый лист. Но сегодня это была ложь. Единственное настоящее начало в его жизни было отмечено хрустом кости и чужим удовлетворением. Все, что было до этого – длинное, комфортное предисловие к одному-единственному акту насилия, совершенному в прошлом, чтобы он мог существовать в настоящем.

Аркадий поднял руку. Руку жителя верхнего сектора «Дедал», где тяжесть измерялась в гигабайтах ответственности, тоннах подписанных контрактов и нанограммах социального капитала, а не в килограммах добытого мяса или литрах пролитой крови. Кожа была чистой, ухоженной, под ногтями – ни крупинки земли, ни пятнышка крови. Но в сухожилиях, глубоко под кожей, дрожала чужая мышечная память, запись идеального убийственного движения. Он согнул пальцы, медленно сжал кулак – и в теле отозвалось эхо того удара: напряжение в трицепсе, короткое взрывное сокращение мышц предплечья. Его рука знала, как убивать. Он этого не учил.

«Протокол "Каин". Итерация альфа».

Слова горели в сознании кислотным шрифтом, выжигая все другие мысли. Это не был бред перегруженного психикой туриста, не галлюцинация от временного смешения сознаний. Это был штамп. Клеймо. Знак качества на изделии под названием «его родословная». И он, Аркадий Лебедев, был конечным продуктом, сошедшим с этого конвейера.

Он поднялся, и комната поплыла – стены, плавно переходящие в потолок, дорогие голографические картины, меняющиеся в такт пульсу владельца, панорамное окно с видом на сияющий город. Все это качнулось, как на экране плохо стабилизированной камеры. В левом глазу вспыхнул и поплыл кровавый фосфен – призрачное пятно света, сбой в перегруженном зрительном нерве, который час назад смотрел на мир через двоящуюся призму двух эпох. В инструкциях «Хроноса» об этом не писали. В красивых буклетах, обещавших «погружение в истоки человечества», не было ни слова о том, что может произойти сбой временной парадигмы. Не писали и о чувстве, что твое собственное рождение – это пункт в чьем-то отчете о выполненной работе, галочка в списке выполненных задач.

На столе из матового черного стекла назойливо мигала голограмма, разбиваясь на несколько окон. Личные сообщения. Зорик, его старый друг, предлагал «перезагрузить реальность» в новом клубе на уровне «Икар» – «там такие нейротанцы, что забудешь, в каком веке родился». Мать беспокоилась коротким, но емким сообщением: «Ты на сеансе? Позвони после». Рекламный спот корпорации «Хронос» вещал о «триумфе на Колесницах Большого Цирка – ваша личная безопасность – это наш приоритет!» На экране счастливые люди в исторических костюмах улыбались, сидя в древнеримской ложе, в то время как на арене сражались голограммы гладиаторов.

Он погасил проекцию резким жестом, от которого окна с треском рассыпались на пиксели. Безопасность. Да, они гарантировали, что ты ничего не изменишь, что ты будешь лишь пассивным наблюдателем, призраком в машине прошлого. Они гарантировали, что твое сознание вернется целым и невредимым. Они не гарантировали, что твое существование не является результатом заранее спланированной кем-то катастрофы, что твоя жизнь – это побочный продукт холодного расчета.

Аркадий подошел к окну. За стеклом, обработанным нанофильтром, не пропускавшим ни ультрафиолет, ни назойливый свет рекламы, лежал город. Небоскребы, похожие на кристаллы, выращенные в гигантской лаборатории, тянулись вверх, их вершины терялись в низких облаках, подсвеченных снизу. Между ними сновали летательные аппараты – тихие, похожие на стрекоз частные такси и грузовые платформы, медленные, как киты. Город жил своей жизнью, пульсировал, сиял. И где-то в его недрах, в офисах «Хроноса», сидели люди, которые знали. Которые знали о «Протоколе Каин». Которые, возможно, сами были его участниками.

Он отвернулся от окна. Ему нужно было понять. Не для абстрактной истины – для самого себя. Чтобы узнать, кто он: случайность эволюции или запланированный результат.

Он вызвал «Архивариус-7». Софт стоил как небольшой шаттл и позволял просеивать информационный вакуум в поисках молекул смысла. Аркадий был профессиональным архивариусом – не простым историком, а специалистом по восстановлению и анализу поврежденных временных данных. Его работа заключалась в том, чтобы находить закономерности в хаосе истории, восстанавливать пробелы в хрониках. Теперь он применит свои навыки к собственной жизни.

Его руки, привыкшие к этой работе, сами выстроили запрос, обернув его в криптографические протоколы, которые он написал сам для обхода корпоративных фильтров: «Каин» / «генеалогический долг» / «наследственная инженерия» / «нарушение аксиомы единственности Хроноса».

Экран поглотил запрос. Крутящееся голографическое колесо означало поиск по закрытым базам, глубоким архивам, теневым библиотекам. Аркадий ждал, слушая тихий гул системы охлаждения, чувствуя, как его собственное сердце бьется в такт этому гулу.

Ноль. Абсолютная пустота, ровная, как стена. Не «данные не найдены», не «доступ ограничен». Чистый белый экран. Такая чистота не бывает естественной. В информационном океане всегда что-то всплывает – обрывки, слухи, искаженные данные. Это был след мощного информационного пылесоса, вычистившего все до блеска. Кто-то поработал на совесть.

Он нырнул глубже, в «Лимб» – цифровое болото, где оседали данные, от которых отказался официальный мир: взломанные корпоративные архивы, дневники самоубийц, записи с камер наблюдения в запретных зонах, разговоры, подслушанные умными пылинками. «Лимб» был опасен – здесь можно было подхватить вирус, который стирал личность, или наткнуться на ловушки корпоративных охранных систем. Но здесь же можно было найти то, чего больше нигде не было.

Аркадий активировал несколько уровней анонимизации, запустил программы-призраки, которые создавали тысячи ложных цифровых следов. Он вошел под маской «Охотник_774» – ирония, от которой сейчас свело желудок. В чате #подпольные_маршруты, где обсуждали нелегальные временные аномалии и контрабандные артефакты из прошлого, он бросил сообщение:

«Точка ГА-774-Х. Палеолит. Видел не себя. Слышал "Каин". Это что?»

Первые ответы были насмешками, предсказуемыми и грубыми.

«Новичок перегрел мозги на первом заходе. Классика. У меня после первого раза две недели пахло мамонтом».

«Каин? Может, еще и Авеля там встретил? Спроси, не продаст ли шкуру».

«ГА-774-Х? Это ж Лебедевский кластер. Богатый мальчик поиграл в дикаря и испугался».

Чат оживленно трещал минуту, две. Потом вдруг замер. Сообщения перестали поступать так резко, будто всех участников одновременно отключили от сети. На экране на секунду появилось предупреждение о нестабильности соединения. Аркадий почувствовал холодок на спине.

И тогда в личном, зашифрованном и самоуничтожающемся пакете всплыли координаты. Никакого текста, только цифры и буквы, закодированные в простейший шифр одноразового блокнота:

«Бар "Разрыв". Сектор "Предел". Спроси Свипителя. И удали все, сейчас.»

Едва он успел запомнить данные, как связь с «Лимбом» была грубо разорвана – не плавным отсоединением, а резким обрывом, от которого на мгновение погас свет в комнате. На экране появился системный ярлык «Хроноса» с уведомлением, написанным четким, официальным шрифтом: «Доступ к нелицензированным платформам обсуждения услуг Корпорации заблокирован на основании нарушения Договора, пункт 17-б. Ваш аккаунт помечен для внеочередной проверки лояльности.»

Пункт 17-б. Аркадий мысленно пролистал многостраничный договор, который он подписывал, не читая. Там что-то было о «неразглашении внутренних процессов и защите коммерческой тайны». Проверка лояльности… Это означало глубокое сканирование нейронов, анализ поведенческих паттернов, возможно, даже временную блокировку доступа к архивам.

В этот момент зазвонил приоритет-канал. Резкий, настойчивый звук, который нельзя было игнорировать. Без его согласия на весь экран вывело изображение. Женщина. Лет сорока, с идеально уложенными пепельными волосами, в строгом костюме цвета морской волны – фирменные цвета «Хроноса». Идеальная улыбка, теплый голос, похожий на голос виртуальной сиделки, глаза, лишенные какого-либо человеческого тепла, холодные, как стерильный скальпель.

– Аркадий Витальевич, добрый вечер, – голос был таким мягким, что по контрасту с ее взглядом это казалось зловещим. – Система жизнеобеспечения ваших апартаментов зафиксировала биохимические показатели, характерные для глубокого пост-хрононавтического дистресса. Повышенный уровень кортизола, адреналина, следы нейротрансмиттеров, ассоциированных с травматическим опытом. Позвольте позаботиться о вас. Завтра в 08:30 за вами прибудет транспорт в наш Центр психофизической рекалибровки.

Она сделала паузу, давая словам просочиться. Аркадий молчал, чувствуя, как сжимаются его челюсти.

– Отказ, согласно подразделам «Г» и «Д» Договора, влечет не только аннулирование вашего клиентского статуса, но и автоматический иск о защите деловой репутации Корпорации, а также… – ее голос стал чуть мягче, почти сочувствующим, – полное ограничение доступа к архивам исторических данных уровня «Омега». Мы понимаем, как важна для вас профессиональная деятельность. Не заставляйте нас лишать вас инструмента. Подумайте о своем здоровье. До завтра.

Экран погас, оставив после себя лишь легкое послесвечение и запах озона. В тишине комнаты был слышен только прерывистый звук его собственного дыхания. Они играли ва-банк. «Рекалибровка» – он знал, что это означало. Эвфемизм для мягкой, но необратимой промывки мозгов, серии нейрохирургических вмешательств и психотропной терапии, которая должна была стереть «травмирующие воспоминания» и вернуть клиента в состояние довольного потребителя. А угроза отрезать его от архивов… это была профессиональная смерть. Без доступа к базам «Омега», к закрытым историческим потокам, он был никем. Контуженным, но богатым дилетантом, который мог бы разве что писать мемуары о своих приключениях.

Страх сковал горло ледяными пальцами. Он представлял себя в белой палате Центра, где милые люди в белых халатах будут вводить ему сыворотку забвения, стирая не только ужас от увиденного, но и сам вопрос, само желание знать. Он станет пустой, улыбающейся оболочкой.

Но из-под этого страха проросло нечто иное – хладнокровная, ясная ярость. Она поднялась из самого желудка, горячая и плотная. Они предлагали не просто украсть правду. Они предлагали кастрировать его, лишив и правды, и смысла, и профессии. Сделать удобным овощем в позолоченной клетке, который будет благодарен за то, что его кормят и развлекают.

Он снова подошел к окну. Внизу, под сияющей пузырящейся коркой неоновых уровней «Дедала» и «Икара», лежала непроглядная тьма «Предела». Там, куда не доходил свет верхних секторов, куда даже летательные аппараты не спускались без особой необходимости. Лишь изредка там вспыхивали красные точки аварийных маячков, как угли в пепле. Городская пропасть. Последний рубеж перед полным коллапсом инфраструктуры.

«Спроси Свипителя».

Имя звучало как кличка. Как прозвище того, кто «свипировал» – подчищал, стирал следы. Или того, кого стерли.

Аркадий отключил все свои цифровые идентификаторы, один за другим, снимая с себя электронное «я», которое было привязано к каждой его покупке, каждому шагу, каждому вздоху. Снял умные часы, вынул из затылка комбинированный имплант для связи и навигации – крошечное устройство, которое он вживил пять лет назад, чтобы быть всегда на связи. Ощущение было странным, как будто он оглох и ослеп. Он почувствовал себя голым.

Он надел старый, немаркированный плащ из плотной ткани с углеродным напылением, которая гасила сигналы слежения и меняла цвет в зависимости от освещения, становясь почти невидимой для автоматических камер. Плащ пах нафталином и пылью – он не носил его годами, с тех пор как в последний раз спускался в нижние секторы за редким артефактом для коллекции.

Они будут ждать его утром у лифтов. Значит, у него есть ночь. Ночь, чтобы спуститься в ту тьму и найти человека, знающего цену наследственного долга. Чтобы узнать, чья рука нажимала на курок в глубине веков, выпуская пулю, которая по сей день летела в самое сердце его жизни.

И чтобы решить, должен ли он принять эту пулю как данность. Как неизбежную плату за свое существование. Или найти того стрелка и разжать его пальцы, даже если это означало бы аннулировать сам выстрел, а с ним, возможно, и свое рождение.

Дверь его апартаментов открылась беззвучно. Коридор за ней был пуст и освещен мягким рассеянным светом. Где-то играла тихая, абстрактная музыка. Аркадий шагнул наружу, и дверь закрылась за его спиной, навсегда отсекая мир, в котором он был Аркадием Лебедевым, успешным архивариусом и сыном важных родителей. Теперь он был просто человеком, идущим в темноту навстречу ответам, которые, как он чувствовал, будут страшнее любых вопросов.

Он не поедет на их рекалибровку. Он выбрал тьму.

Лифт, ведущий из «Дедала» в «Предел», был не просто транспортным узлом – он был границей между цивилизациями. Аркадий стоял в пустой, ярко освещенной кабине «золотого» класса, предназначенной для редких гостей верхних уровней, решавшихся на «экскурсию в аутентичную городскую среду». Зеркальные стены отражали его бледное лицо и темный плащ, повторяя образ до бесконечности, создавая иллюзию армии теней, готовых последовать за ним в бездну.

Двери закрылись с тихим шипением пневматики. Голосовая система, сладкая и безличная, произнесла: «Уровень «Предел». Рекомендуется соблюдать меры предосторожности. Корпорация «Дедал» не несет ответственности за ваше имущество и здоровье ниже отметки 500 метров».

Затем свет плавно сменился с теплого белого на холодный синеватый. Началось погружение.

Путь вниз был растворением. Лифт, скрежеща всеми суставами, проваливался сквозь слои реальности, как нож через заплесневевший пирог. Исчезал не только свет из иллюминаторов – сначала ушло сияние рекламных голограмм, потом теплое свечение жилых окон, затем даже тусклый свет аварийных фонарей в сервисных шахтах. Исчезали звуки цивилизации: сначала затих далекий гул антигравитационных двигателей, потом стихли обрывки музыки и голосов из открытых окон, сменяясь нарастающим гулом стрессовых конструкций – низкочастотным воем, исходящим от перенапряженных несущих балок, и шипением утечек из древних трубопроводов.

Воздух густел с каждой сотней метров. В систему вентиляции кабины просачивались запахи нижнего города: привкус окисления металла, сладковатая, тошнотворная нота грибковых культур, растущих на органических отходах, и вездесущий, едкий запах человеческого отчаяния – смесь пота, дешевого синтетического алкоголя и безнадежности.

Аркадий прислонился к стене, чувствуя, как под ногами вибрирует пол. Он вспомнил свой последний визит сюда, пять лет назад. Тогда он был моложе, увереннее, вооружен корпоративным пропуском и наивным любопытством исследователя. Он искал артефакты «эпохи распада» – обломки техники начала XXI века, которые внизу иногда находили в самых неожиданных местах. Тогда «Предел» казался ему экзотическим, пусть и опасным, заповедником аутентичной жизни. Сейчас он понимал: аутентичность здесь была синонимом выживания любой ценой.

Лифт с глухим стуком остановился. Двери открылись не сразу – система на секунду замерла, как бы давая пассажиру последний шанс передумать. Затем створки разъехались, и Аркадию в лицо ударила волна звуков и запахов, плотная, почти осязаемая.

Он вышел не на платформу, а в преддверие ада. Станция представляла собой огромную, полуразрушенную каверну в бетонной толще. Сводчатый потолок, когда-то белый, теперь был покрыт наслоениями копоти, граффити и какой-то слизистой плесени, светящейся тусклым зеленоватым светом. Темнота была не пустотой, а субстанцией, которую приходилось раздвигать телом, идти навылет, ощущая ее сопротивление. Воздух висел тяжелыми, влажными портянками.