Читать книгу РДКНД. Ржавый Карнавал - Группа авторов - Страница 3

– Заседание суда номер П6-109.333-25 начнётся через пять минут.

Усталый, монотонный голос разливался через динамики, отдаваясь гулким эхом под сводами огромного помещения. Когда-то здесь собирали машины или оборудование, а возможно, и что-то куда более сложное. Теперь же старый сборочный цех превращён в зал собраний.

Пространство выглядело строго и упорядоченно. Высокие стены выкрашены в стерильный белый цвет, на полу ни пылинки, даже воздух казался тщательно отфильтрованным. В зале не осталось следов его промышленного прошлого – никакой ржавчины, никакой старой техники. Всё выглядело так, словно это место существовало не годы, а лишь минуты, в идеальной статичности, без следов времени.

Помещение казалось слишком большим, слишком пустым, несмотря на плотную массу людей. Под высоким потолком гудели мощные вентиляторы, перемешивая застоявшийся воздух, насыщенный запахом металла, пыли и озона от ламп, ровными рядами вмонтированных в стены. Яркий белый свет заливал помещение, создавая резкие чёткие тени, вытянутые, ломаные, растянутые по идеально гладкому полу.

На стенах развернуты полотна с аббревиатурами СЦУ, а также с различными лозунгами:

«Время должно работать на нас!»

«В тяжком труде важна каждая минута!»

«Человек – хозяин времени!»

Строгие и безукоризненные красные буквы выделялись на белом фоне.

Сидячие места заполнились ещё с вечера. Те, кому не хватило места, стояли в проходах, прислонялись к стенам, образовывали плотные группы возле дверей. Люди толпились, зеваки накатывали волнами через единственный открытый вход, надеясь занять хотя бы небольшой клочок пространства. Никто уже не надеялся увидеть самих подсудимых – большинство пришло просто послушать.

Тишина в зале была пугающе странной, наполненной напряжением. Только редкий шёпот пробегал по рядам, короткие взгляды и едва уловимые жесты выдавали ожидание чего-то неизбежного.

Слухи разлетелись быстро. В Центральном Убежище Петербург-6 должно состояться первое за долгое время открытое заседание суда особого значения.

Ходили слухи, что некая группа проникла в Петербург-6 по одному из запрещенных Маршрутов. Никто не знал всех подробностей, но говорили, что судить будут кого-то важного. Утверждали, что приговор обещал быть максимально суровым.

– Суд будет проводить… – голос спикера на мгновение дрогнул от удивления, а затем раздался приглушённо. – Директор С.

По залу пронеслись вздохи и удивленные восклицания.

Директор С, руководившая сразу несколькими Центральными убежищами, считалась женщиной жутко занятой и крайне влиятельной. Никто не мог припомнить случая, чтобы она лично вела судебный процесс. Видимо, произошло нечто действительно серьезное, раз она решила не доверять дело линейным судьям, а судить и вынести приговор самостоятельно.

– Попрошу охрану закрыть двери, а зал сохранять тишину, – сказал спикер.

Все собравшиеся немедленно замолчали, а массивные железные двери с жутким скрежетом закрылись за их спинами, отрезав пробивавшийся извне гомон людей, не сумевших попасть на заседание.

Нависшую тишину разрезал цокот каблуков – мерный, отточенный, отзвук безупречной уверенности. Директор вошла в зал через небольшую дверь рядом с трибуной.

Её шаги были неторопливыми и уверенными. В них не было ни сомнения, ни колебаний, только чёткое понимание необходимости вынесения решения. В зале мгновенно установилась тишина, будто сам воздух стал плотнее.

Сидевший за трибуной спикер тут же поднялся. Он быстро и без лишних движений поклонился, а затем, стараясь не терять достоинства, поспешно уступил ей место и отступил в сторону. Его присутствие больше не имело значения.

Высокая женщина, с тонкими чертами лица коротко остриженными и аккуратно уложенными волосами из которых не выбивалась ни одна прядь, взошла на трибуну. Лаконичность её внешнего вида подчёркивала статус, который не требовал показной строгости – он просто был самой её сутью.

Она взяла в руки материалы дела, аккуратно разгладила листы, выровняла их, словно упорядочивая не только документы, но и сам процесс. Затем поправила очки в тонкой металлической оправе, чуть приподняв их на переносице.

Зал затаил дыхание.

Директор подняла глаза и окинула собравшихся долгим взглядом. Пронизывающим, но не оценивающим, скорее фиксирующим детали, словно она мысленно заносила новые данные в отчёт.

Губы её сжались в тонкую линию. В этом взгляде не было ни сочувствия, ни гнева, ни удовольствия от власти. Только холодная, безупречная отстранённость.

Следом за ней, как на цепи, по пятам шествовал специальный отряд агентов Протектората Единства Системы, которых люди, между собой назвали – Псы. Они двигались ровно, синхронно, словно единое целое. Шаги их были глухими и тяжёлыми, но в них не было ни малейшей суеты, ни тени неуверенности.

Если обычная милиция или охрана следили за порядком в Убежищах, то Псы отвечали за нечто большее. Их задача заключалась в охране самой Системы, её законов, её структуры. Они не просто поддерживали порядок, они обеспечивали его неизменность.

У них было больше привилегий, чем у любого другого служащего СЦУ – лучшая экипировка, полноценные пайки, отдельные квартиры вместо тесных бараков, где ютились обычные жители. Они имели доступ к закрытым уровням и им позволялось обращаться с летальным оружием – привилегия, запрещённая всем остальным.

Элитная гвардия, стоящая на страже законов.

Пятеро. Огромные, как минимум на пол-головы выше большинства людей в зале. Их лица закрывали глухие шлемы, с затемнёнными визорами, скрывающими взгляд. На гладкой поверхности шлемов серебрились выгравированные порядковые номера – уникальные для каждого, но одинаково безликие.

На груди – массивные нагрудные пластины с обозначением их ранга. Символы, выведенные аккуратными чёрными линиями, подтверждали их статус. Без личных знаков, без права на индивидуальность. Только награды и ранг определяли их место в структуре, подчёркивая, что они не личности, а единицы механизма. У каждого на левом плече красовался знак подразделения – стилизованный хронометр, символ вечного контроля времени, вплетённого в Систему Центральных Убежищ.

Они стояли за Директором как щит, как несокрушимая преграда, отбрасывающая длинные тени на белоснежные стены зала. Никто не сомневался – если приговор потребует их участия, они приведут его в исполнение без колебаний.

Собравшиеся в зале затихли. Суд начался.

– Во имя Целостности и Единения, во имя каждого гражданина Системы Центральных Убежищ объявляю заседание суда открытым. – Директор С подвела микрофон чуть ближе, и ее голос разнесся по всему залу. – Сегодня на повестке дня нарушение должностных обязанностей, приведшее к гибели группы из двенадцати человек во время маршрута П3/П6-3221.

Она сделала небольшую паузу, скользнув взглядом по собравшимся, затем медленно перевела глаза на охрану. В зале воцарилась неспокойная тишина, повисшая словно натянутая тонкая проволока, готовая в любой момент лопнуть.

Ровные, безупречно вычищенные ряды металлических кресел, занятые зрителями, выглядели одинаково аккуратно, как будто даже сидевшие на них люди были частью системы, винтиками одного механизма.

Директор не спеша сложила бумаги, постучав их краями о поверхность трибуны, и ровным холодным голосом произнесла:

– Попрошу ввести подсудимых в зал.

Двери с другой стороны помещения открылись с глухим скрипом, нарушая искусственную стерильность зала.

Внутрь вошла процессия из трёх милиционеров и двух подсудимых.

Первым шёл Проводник. Его запястья были скованы наручниками, цепь между ними поблескивала в свете холодных ламп. Однако он не выглядел сломленным. Он шагал вперёд уверенно, без колебаний, словно это всего лишь бюрократический акт по сверке документов и подписанию путевых листов, а не суд, который мог стать последним в его жизни.

Экипировка для перехода оставалась на нём. Брезентовый плащ откинут назад, но капюшон по-прежнему скрывал голову, закованную в железную маску.

От его наручников тянулась цепь, соединённая с руками идущего следом.

Опустив голову и шаркая ногами, за Проводником брёл Данил. Его шаги были неуверенными, сломанными, словно каждое движение давалось с трудом.

На нём всё ещё оставалась та же порванная, запылённая куртка и порванный комбинезон, пропитанная страхом, усталостью и запахом туннелей, через которые они прошли.

Тишина в зале была настолько мертвой, что в самом дальнем его конце можно было услышать скрип ручки Директора, заполнявшей какие-то формуляры. Все взгляды следили за двумя фигурами, пересекающими пространство между рядами.

Когда подсудимых подвели к стойке, стоявшей перед трибуной судьи, Директор С чуть привстала, чтобы осмотреть обвиняемых. На ее лице промелькнула едва заметная улыбка. Она откашлялась в кулак и начала процесс:

– Подсудимые: Проводник-24, известный также как Двадцать Четвертый, и… – Директор С не успела закончить.

Зал взорвался. Шепот, переросший в гул удивления и волнения, заполнил пространство. Люди переговаривались, поворачивались друг к другу, кто-то выдохнул в шоке, кто-то хрипло засмеялся, не веря своим ушам.

Эмоции собравшихся были понятны всем. Двадцать Четвертый – живая легенда.

Говорили, что он сопровождал переходы между убежищами еще с момента формирования Первого эшелона Проводников – групп людей, способных ориентироваться в искривленных пространстве и времени Новой Эры. Они – связующее звено между остатками городов, теми, кто выжил, и теми, кто все еще искал друг друга. Они соединяли семьи, давали надежду в мире, где прошлое и будущее могли исчезнуть в одно мгновение.

Профессия Проводника требовала колоссальной подготовки, на которую уходили годы. Лишь немногие выдерживали обучение, и еще меньше удостаивались чести стать Проводником. Всего месяц назад был сформирован Сороковой эшелон – последний и единственный, который соединял сотни Центральных убежищ и хабов, создавая сеть переходов сквозь хаос времени.

Двадцать Четвертый остался единственным, кто носил двузначный номер, а последний Проводник, принявший присягу, уже числился под номером две тысячи.

О Проводнике-24 рассказывали легенды. Многие даже не верили, что он существует. Говорили, что он не боится времени, что он водит людей самыми длинными и опасными маршрутами, туда, где никто не решается пройти. Что он никогда не остается на одном месте и у него нет дома.

И что за всю его карьеру ни один переход не заканчивался провалом. До этого момента.

– Тишина в зале! – рявкнула Директор С и с силой грохнула молоточком по трибуне.

Гул голосов мгновенно стих и в огромном зале повисла напряженная тишина.

– Второй подсудимый: Данил Просто, семнадцать лет, архивариус третьей категории, житель убежища Петербург-3.

В этот раз никто не отреагировал. Толпа не шевельнулась, никто не переговаривался, никто не спрашивал, кто же такой этот Данил. Все пришли посмотреть на суд над Легендой.

Далее Судья поимённо зачитывала список пропавших, рассказывая об их вкладе в развитие и поддержку Системы Центральных Убежищ и её сателлитов и хабов. Голос её был спокойным, отстранённым, в нём не было ни скорби, ни сожаления, только сухая констатация фактов.

Этот процесс не требовал усилий, ведь каждый человек, входящий в систему, имел свой номер, записанный в Порядковых часах – устройстве, хранящем всю информацию о гражданине.

Порядковые часы – не просто метод идентификации. Это абсолютный инструмент учёта, следящий за каждым аспектом жизни носителя. Они фиксировали всё – от того, выполняет ли человек свою роль, до того, во сколько он приступает к работе, сколько времени тратит на отдых, какие маршруты выбирает передвигаясь по убежищу.

Система требовала порядка, и каждый в ней являлся звеном единого механизма. От простых рабочих, ежедневно спускающихся в туннели, до бюрократов самого высокого уровня – все связаны общей структурой. Каждый человек в Системе учтён. Каждое действие фиксировалось. Жизнь каждого человека стала самой дорогой валютой в этом мире.

И благодаря Порядковым часам людей можно мониторить их состояние, а при необходимости – контролировать.

– Итак, во время перехода номер П3/П6-3221 Проводник-24 нарушил ряд протоколов, а именно оставил Цепь и покинул Маршрут. Всё так, Проводник-24?

Голос Судьи звучал ровно, чётко, без малейшей интонации сомнения или эмоций. Это был не вопрос, а утверждение, требовавшее только одного – подтверждения.

– Всё верно, Директор С, – спокойно ответил Двадцать Четвёртый.

– Для вас сегодня я – госпожа Судья.

Она поправила очки и слегка наклонилась вперёд, подчеркивая свой текущий статус.

– Как скажете, госпожа Судья, – равнодушно согласился он.

Двадцать четвертый не сопротивлялся, но и не подчинялся. В его голосе не звучали ни вызов, ни раскаяние, ни тревога.

Судья прищурилась, будто пытаясь заглянуть ему в голову и прочитать мысли, скрытые за железной маской.

– По какой причине вы покинули Цепь?

– Звено пять покинуло свою позицию, и я принял решение вернуть его.

Зал затаил дыхание.

– А о чём нам говорит протокол Сигма 34, параграф два?

Теперь её голос звучал по-другому. Не просто вопрос, а проверка. В её интонации было что-то от учителя, допрашивающего ученика на экзамене, но в этом экзамене на кону стояла не оценка, а судьба.

– О том, что если происходит разрыв Цепи, Проводник обязан перестроить Цепь и продолжить маршрут, – отчеканил Проводник.

Слова прозвучали чётко, без запинки, как будто он повторял их тысячу раз.

– То есть вы признаёте, что нарушили протокол, чем повлекли гибель Цепи?

Она не спрашивала. Она подытожила. Проводник выдержал паузу.

– Да, признаю.

Данил переводил взгляд то на Проводника, то на Судью.

Его одновременно восхищали и пугали признания Двадцать Четвёртого. Он не пытался увильнуть, не искал оправданий, не пытался спасти себя. Он говорил холодно, прямо, словно жил свой последний день и ему больше нечего терять.

– И вас это не смущает?– голос Судьи был отстранённым, но в нём мелькала плохо скрытая насмешка. Она выждала короткую паузу, наблюдая за ним, но Проводник не ответил.

– Почти десять лет без единой ошибки. И вот… Маршрут занял не 436 положенных минут, а почти 20 400. Что случилось? Почему так долго?

– Группа попала в Прилив, отклонившись от заданного маршрута на двадцать семь минут и мы попали во временной резонанс.

– В котором выжили только вы и другой подсудимый, – её губы тронула лёгкая ухмылка. – Мне казалось, что в Приливе не выживает никто. Как так получилось?

Она чуть прищурилась, изучая его, словно ожидая, что он выдаст себя хоть малейшей эмоцией.

– Отвечайте.

– Я действовал по ситуации, стараясь сократить число возможных жертв, – его голос оставался ровным, без единой запинки. – Я совершил ошибку. Я признаю свою вину, госпожа Судья.

Данилу показалось, что последние слова он произнёс с отвращением. До того Двадцать Четвёртый казался ему холодным человеком дела, говорившим только по существу, без чувств и эмоций. Но сейчас… Сейчас за динамиками его маски горел другой, живой человек.

– Ваш ответ принят, – холодно подвела итог Судья.

Она поправила очки, неспешно перелистнула бумаги перед собой, будто заново перечитывая давно известные факты, затем перевела взгляд на Данила.

– Согласно вашим показаниям и информацией, который мы располагаем, целью вашего перехода было назначение на новую должность архивариуса в Петербурге-6 и далее отправка в другое Центральное Убежище, где эта должность стала вакантной. Это верно?

– Всё так, госпожа Судья, – голос Данила дрогнул, ком подступил к горлу, говорить было трудно.

Судья вновь склонилась над бумагами, словно уточняя очевидное, затем подняла глаза.

– И почему вы решили нарушить маршрут? Вам захотелось приключений или вы решили, что должность архивариуса не для вас и попытали удачу за границами Центральных Убежищ? В чем был ваш мотив, когда вы покинули Цепь и оставили Маршрут?

Она пронзила Данила холодным, бесстрастным взглядом, и тот осёкся. Он не знал, что ответить.

– Я… – лица родителей и застывший класс вновь промелькнули перед его глазами. – Я думал, что знаю это место, я думал… я хотел найти там своих родителей.

В стерильной тишине белоснежного зала эти слова прозвучали почти нелепо. В мире, где всё подлежало фиксации, отслеживанию, систематизации – он говорил о вере. О чувстве. О чём-то, что невозможно измерить или проверить. Судья едва заметно кивнула. В её взгляде не было ни одобрения, ни осуждения.

– И вам удалось найти родителей в зоне, где никто не может выжить? – С иронией спросила Судья перебирая бумаги и не смотря на Данила.

– Д-да… – Под нос пробормотал Данил.

Судья на секунду застыла, отложила бумажные дела и медленно перевела взгляд на Данила, в недоумение приподняв бровь.

– Они застыли во времени, в том классе, где я видел их в последний раз. – Данил начал говорить более уверенно.

Директор С, вновь уткнулась в свои бумаги и не поднимай глаз, спросила уже у другого подсудимого.

– Проводник-24, раз вы тоже тут и вы, по вашим утверждениям, хотели вернуть звено 5 обратно в Цепь, вы видели «застывших во времени» родителей ответчика?

– Да. – Невозмутимо кивнул Двадцать Четвертый.

– Это мы еще проверим. – произнесла Директор С, прокашлявшись в кулак. – А пока…

– Подождите, – Данил нахально оборвал Судью. – я могу все объяснить!

На Данила вдруг сошло озарение, дыхание перехватило, от возбуждения он замахал руками, тем самым помогая себе объяснить свою мысль.

– Когда мне назначили перевод, за который я приемного благодарен, – начал бессвязно тараторить Данил. – я проверял маршрут по которому должен идти, я вспомнил документы, которые по ошибке попали в наш архив, в них говорилось, что в этом районе ни каких аномалий нет, что район спокоен уже на протяжение последнего года, что планируется развивать Убежища в эту часть города.

Судья устало, откинулась на стул, показывая, что речь Данила не имеет значения, но можно его выслушать.

– И это был мой первый переход и я не знал, что может произойти, но я верил этим документам. – Продолжал оправдываться Данил. – Они выглядели очень серьезно, хотя и были адресованы в какое-то «О»…

– Хватит! – Рявкнула Директор, ударив молотком, оборвав Данила на полуслове. – Мне… Суду не важно, что вы подумали, что прочитали и что предполагаете, важно, что есть правила и вы их нарушили. И вы признали вину. Точка.

Данил сам не понимал, почему стал оправдываться. В его словах не было логики, и он это знал, но надежда, что важные бумаги, в какое-то важное место, могут хотя бы как-то их оправдать. Он тяжело вздохнул, отвёл взгляд и посмотрел на Проводника, стоявшего рядом.

Но что-то изменилось. Двадцать Четвёртый смотрел на него.

Не просто стоял, ожидая своей участи, не просто ждал, пока суд завершит формальности. Он повернул голову и смотрел на Данила впервые с того момента, как они вошли на Петербург-6 через вагон метро.

Сквозь тёмные стёкла линз в его маске невозможно было разглядеть выражение, но Данил чувствовал этот взгляд. Проводник изучал его, будто что-то в словах Данила зацепило его внимание и он увидел что-то, чего не замечал раньше.

Будто великий и легендарный Проводник Двадцать Четвёртый вдруг обнаружил в нём нечто, о чём даже сам Данил ещё не догадывался.

Судебный зал оставался неподвижным, словно сама система замерла в ожидании следующего хода. Высокие белые стены поглощали звуки, придавая тишине вязкость, как будто всё происходившее находилось под стеклянным куполом.

Толпа, заполнившая зал, стояла молча, ряды наблюдателей сидели выпрямившись, их взгляды напряжённо скользили между Судьёй, Проводником и Данилом. На галерее, выделенной для представителей администрации, фигуры в серых мундирах сохраняли ту же безупречную неподвижность, с какой Псы охраняли процесс.

– И так. Ваших признаний более чем достаточно. Заседание суда на сегодня завершено.

Она закрыла папку с материалами дела, не торопясь, но уверенно, словно фиксируя очередной отчёт. Всё происходило методично, в заранее определённом порядке. Затем она перевела взгляд на Проводника.

– Завтра в восемь утра по Нулевому времени, после дополнительного изучения данных с телеметрии Проводника-24 и Данила Просто, я вынесу приговор.

Стук молоточка о трибуну поставил точку в сегодняшнем процессе.

– Уважаемые сотрудники милиции, прошу вывести подсудимых из зала суда.

Тишина была тяжёлой, давящей. Металлический скрежет шагов охранников нарушил ровное течение момента. Данил не сопротивлялся, когда его взяли за локоть, не пытался обернуться, но ощущал этот момент как точку невозврата.

***

Данил и Двадцать Четвертый разделяли камеру, рассчитанную на шестерых человек. Однако они были одни. Других обвиняемых распределили по перенаселенным камерам, но их случай был исключительным.

Посадить за решетку Проводника с таким послужным списком – это скандал. Все убежища, входившие в паутину Петербург-N, кипели слухами, а Совет Директоров провел несколько часов в жарких спорах и дебатах, взвешивая риски, прецедента, который они создают.

Когда на пороге убежища появились двое выживших, застрявших на маршруте на целых две недели, охрана, не имея четких инструкций, просто впустила их внутрь. Двадцать Четвертый даже не пытался объясниться и он настоял, чтобы их немедленно поместили под арест.

И добровольно, что неслыханно, сдал свой посох проводника и прошел в камеру. Данила поместили вместе с ним -они проходили по одному делу. В камере не было ни времени, ни движения, только тишина.

Два дня – сорок восемь часов, они провели здесь в полном молчании, пока не объявили, что вечером состоится первое заседание суда, после которого их вновь вернули обратно за решётку.

Камера была небольшой, но не казалась тесной. Напротив, пространство выглядело избыточным, как в специально рассчитанном измерении, где всё должно было находиться на своём месте. Гладкие стены из серого металла были ровными, без единой царапины, свет падал с потолка ровным, холодным потоком, не создавая теней. Пол был таким же – идеально чистым, даже не несшим никаких следов их присутствия, как будто они не существовали для этого места.

Если до суда Проводник неподвижно сидел в углу камеры, отвернувшись, а Данил лежал на койке, устремив взгляд в стену и пытаясь хоть ненадолго отключиться от тяжелых мыслей, то теперь всё изменилось.

После заседания Проводник больше не отворачивался. Как только они вошли обратно в камеру и двери за ними закрылись с тихим металлическим щелчком, Двадцать Четвёртый сел на койку напротив и внимательно смотрел на Данила.

Он не произносил ни слова. Сквозь бездонные линзы маски невозможно было разглядеть выражение его лица, но Данил чувствовал, что его изучают. Не просто смотрят, а оценивают.

Время между ними сжалось, стало плотным, ощутимым, как если бы в этой стерильной ровной тишине что-то наконец изменилось. Данил не знал, что делать с этим взглядом.

Его мысли всё ещё оставались в зале суда, среди белых стен, чистого, почти стерильного пространства, где всё выглядело упорядоченным, продуманным, исключающим любую неопределённость.

– В классе были твои родители? – спросил Проводник, дождавшись, пока охранник закроет дверь и уйдёт.

Данил вздрогнул. Его сознание всё ещё блуждало между залом суда и холодными коридорами Петербурга-6. Он только начинал осознавать случившееся, пытался переварить услышанное, когда этот вопрос резко выдернул его обратно.

– Что? – растерянно переспросил он.

Он старался не привлекать к себе внимания, держался тихо, будто любое лишнее движение могло спровоцировать нечто непоправимое. После всего произошедшего он и представить не мог, что Проводник заговорит с ним первым.

– В классе были твои родители? – повторил Двадцать Четвёртый тем же ровным, почти бесцветным голосом.

Данил замер. Вопрос резанул, словно нож, вскрывая то, что он всеми силами загонял глубже. Перед глазами вспыхнули знакомые лица. Учительница, так и не договорившая последнюю фразу. Дети, одноклассники, которых он не успел узнать. И они. Родители.

Он открыл рот, но слова дались не сразу.

– Да…

Он произнёс это почти шёпотом, будто боялся, что если сказать громче, воспоминание оживёт и снова накроет его.

Проводник никак не отреагировал. Не изменил позы, не пошевелился, но Данил чувствовал – его слушают. Каждое слово имело вес.

– Я сожалею, – коротко сказал Двадцать Четвёртый. – Держись.

Повисла тишина. Данилу стало немного легче от этой неумелой, почти неловкой попытки утешить. Это были первые по-настоящему тёплые слова от постороннего человека за последние годы.

– Расскажи о себе. Ты работал в Архиве? Жил один? – продолжил Проводник. Вопросы давались ему непросто, он явно подбирал слова. К таким разговорам он не привык.

– Всё это время мы жили с братом. С Борей. Он младше меня, – начал Данил. – Нас переводили из того, что они называли сиротскими группами, из одной в другую, пока мне не исполнилось четырнадцать и я не получил свои первые Часы.

Проводник внимательно слушал.

– Потом нам выделили комнату. Метра восемь, может десять. Я как раз начал работать в Архиве. Так мы прожили ещё около года, а потом…

Данил замолчал. Проводник не торопил.

– Мой брат… Борис. Он тяжело заболел. Сначала его изолировали, потом отправили с Санитарным Конвоем в Псков-1. Прошло уже два года. Новостей не было. Я так надеялся на этот перевод, что окажусь в месте, где смогу его точно найти или быть хотя бы ближе.

Проводник кивнул, словно принимая цель и рассуждения Данила.

– А почему тебя решили перевести? – внезапно спросил он, продолжая тему.

– Не знаю. Для меня это стало полной неожиданностью. Я сидел в Архиве, перебирал ошибочно доставленные документы, всю ночь потратил на разбор и каталогизацию. А на следующий день пришло уведомление о переводе.

В камере стояла тишина. Единственный источник света – ровное, белое сияние лампы под потолком, без тени и без тепла. Металлические стены усиливали ощущение замкнутости, будто их не просто заперли, а вырезали из остального мира. Воздух был застоявшимся, но в нём ощущалось нечто большее – напряжение, словно само пространство вслушивалось в их разговор и чего-то ожидало.

– На суде ты сказал, что видел файлы, которые должны были быть отправлены в «О». Это так? – Проводник чуть наклонился, нарушая молчание.

– Да. Нам по ошибке привезли несколько коробок. Внутри были описания дела, всякие досье и карты адресованные в это «О».

Данил вспомнил, как под конец смены у стола оставили огромную тележку с документами и поставили рядом табличку «входящие». Тогда он поморщился – предстояло просидеть всю ночь за работой. По правилам, к концу дня возле этой таблички не должно было оставаться ничего.

– «О»… что это? – он не встретил ни одного упоминания об этом адресате ни в одном из файлов, которые успел прочитать.

– Место, куда обычным людям входа нет, – ответил Проводник.

Двадцать Четвёртый поднялся и медленно подошёл к Данилу. Его шаги звучали приглушённо, но в движении не чувствовалось ни сомнений, ни колебаний.

Он сунул руку в нагрудный карман комбинезона и достал сложенный в несколько раз лист А4, плотно обмотанный пожелтевшим скотчем.

Опустившись на одно колено, Проводник протянул бумагу, но не позволил взять её в руки.

Данил посмотрел. Лист выглядел изношенным: сгибы ломкими, края истончёнными. Скотч местами облез, но всё ещё удерживал бумагу. Это была фотография.

Распечатанная на лазерном принтере – из той ушедшей эпохи, когда изображения существовали на бумаге, когда воспоминания хранили только физически.

– Ты говорил, что видел досье, – сказал Проводник. – Не попадался ли кто-то из них?

Даже сквозь маску и искажённый электронный голос было слышно: он волнуется.

На снимке была группа людей.

Парень, немногим старше Данила, стоял чуть впереди. Его губы были слегка изогнуты в слабой, сдержанной улыбке, в глазах читалось что-то скрытое, возможно, насмешка, возможно, уверенность.

Рядом с ним стояли двое мужчин, неуловимыми чертами похожие друг на друга, как братья. Один – худой, с острыми усиками, с внимательным, пронзительным взглядом. В его позе было что-то вдумчивое, словно он даже в этот момент что-то анализировал. Другой – высокий, бородатый, с мягкой добродушной улыбкой. Он положил руку на плечо брата, жест получился естественным, привычным, словно он делал так всю жизнь.

Немного поодаль стояла женщина в очках. Её взгляд был строгим, губы поджаты, будто она оказалась на этом снимке не по своей воле, но всё же согласилась быть частью сцены.

А рядом с ней выделялась высокая девушка. Она почти на пол-головы возвышалась над остальными и уверенно позировала для кадра. В её взгляде читалась решимость, она не стеснялась камеры, а, наоборот, словно знала, что это фото останется.

Но в центре находился тот, кто сразу приковывал к себе внимание. Мужчина в мятом пиджаке, с недельной щетиной, ухмылка на его лице была с легкой хитрецой, и в этом выражении читалось что-то ироничное, будто он знал больше, чем остальные.

В руках он держал точно такой же лист офисной бумаги, на котором чёрным жирным шрифтом было написано: «ООО „Ржавый Карнавал“».

Данил не двигался. Воздух вдруг стал тяжёлым. Гул вентиляции звучал ровно, но теперь казалось, что он замедляется, тянет время и растягивает секунды.

Двадцать Четвёртый вёл пальцем по фотографии медленно, словно проверяя, насколько глубоко Данил сумеет заглянуть в свою память.

Сначала он указал на парня. Данил не задумываясь мотнул головой. Пустота. Холод. Это было просто лицо, не вызывающее никаких ассоциаций. Чужой человек, отголосок прошлого.

Палец Проводника двинулся дальше. Бородатый мужчина. Данил нахмурился. Что-то дрогнуло внутри – неясное, далёкое, похожее на воспоминание, услышанное когда-то в чужом рассказе. Он видел его или лишь слышал о нём – понять было невозможно. Тень прошлого, едва различимая, но всё же оставившая след. Данил неуверенно качнул головой.

Но когда Проводник перевёл дрогнувший палец на высокую девушку, Данила пронзило. Он не просто видел её раньше – он вспомнил. Это досье выделялось среди остальных. Оно было подшито отдельно, в стопку с другими, но именно она лежала первой. Он вспомнил огромную кипу карт, которую из простого любопытства решил разложить, пытаясь собрать дело целиком.

Это затягивало. В документах упоминалось странное город-убежище далеко на севере. Почти половина текста была зачёркнута или вырезана, страницы выглядели изуродованными, будто кто-то намеренно лишал их смысла. Эта папка зацепила его особенно – она попалась под самое утро, когда глаза уже слипались, а усталость притупляла осторожность, но было так любопытно.

Озарение настигло его внезапно. Он резко открыл глаза. Проводник больше не смотрел на фотографию. Теперь он смотрел прямо на него.

Их взгляды встретились. В этой тишине, между ровным гулом вентиляции и приглушёнными звуками камеры, висело нечто неосязаемое, но напряжённое. В бездонных линзах маски нельзя было разглядеть выражения, но Данил знал – Проводник понял.

– Алёна. – прошептал Данил, вспомнив имя девушки.

Напряжённость разорвал скрип камерных решёток.

Проводник мгновенно свернул фотографию, одним точным движением спрятал её в нагрудный карман и медленно поднял голову. Он не сделал резких движений, но что-то в его осанке изменилось – словно он знал, что их разговор закончен не потому, что он так решил, а потому что время решило за них.

На пороге камеры, скрестив руки на груди и глядя на них сверху вниз, стояла Директор С – она же госпожа Судья.

– Простите, что без стука и предупреждения, – насмешливо произнесла она и, не дожидаясь приглашения, без церемоний вошла внутрь.

Двери за её спиной тут же захлопнулись, а сопровождающий Пес послушно остался за дверью

Данил невольно сжался, ощутив, как в груди неприятно похолодело. Она не говорила громко или угрожающе, но её присутствие давило. Пространство камеры, которое и без того казалось слишком тесным, теперь будто сжалось ещё больше.

Проводник даже не удосужился встать. Он лишь медленно повернулся в пол-оборота, наблюдая за незваной гостьей с тем же равнодушием, с каким обычно смотрел на всё, что не имело для него значения.

Но для Судьи он имел значение. Она стояла прямо перед ним, но её поза, её взгляд, даже сам поворот головы – всё в ней выражало омерзение. Не страх, не уважение, не гнев. Она смотрела на Проводника так, будто видеть его было ниже её достоинства.

– Я готова обсудить сделку, – спокойно сказала она. В этом голосе не было сомнений. Она уже знала, как именно всё должно закончиться.

Данила она просто не замечала. Он был пустым местом, чем-то незначительным, недостойным её внимания. Она не удосужилась даже бросить в его сторону беглый взгляд, будто его присутствие не имело никакого значения.

Но Проводник… Проводник вызывал у неё лютую ненависть.

Это читалось во всём. В том, как она держалась, как поджимала губы, как чуть прищуривала глаза, разглядывая его с холодным презрением. В каждом её жесте было что-то тонкое, почти хищное, словно она стояла перед существом, которое заслуживало только одного – уничтожения.

Повисло молчание.

Данил переводил взгляд то с Судьи на Проводника, то обратно, ощущая, как между ними натянулась невидимая, но ощутимая напряжённость. Воздух в камере стал плотным, тяжёлым, гнетущим. Ему показалось, что даже стены стали ближе, как будто давили на него, сужая пространство.

У него возникли вопросы. Что их связывало? Это же явно не первая их встреча?

Проводник, как обычно, не спешил отвечать. Он просто смотрел на неё, но в его позе не было ни раздражения, ни страха. Только молчаливое ожидание.

Данил хотел спросить. Хотел понять. Но не мог. Что-то внутри подсказывало ему, что это разговор не для него. Что здесь решаются вопросы, которые ему пока не суждено понять.

И когда пауза затянулась, Директор С наконец прервала молчание.

– Я не хочу с тобой разговаривать, не хочу тебе что-то предлагать. Но вот, спустя почти десять лет, мы вновь встретились лично. И да, я хочу, чтобы ты сгнил за решёткой, а лучше – в выгребной яме.

Она тяжело вздохнула, задержав дыхание на мгновение, словно стараясь взять себя в руки и подавить накатившую ярость.

– Но не могу. Ведь не я устанавливаю правила. Пока что.

Проводник сидел, не двигаясь, будто каменная горгулья, застывшая в вечном молчании.

– За такое нарушение, с учётом твоего послужного списка, я могу… – она запнулась, как будто сама не могла поверить в произнесённые слова. – Я могу сделать тебе выговор…

На секунду показалось, что она захлебнулась собственным ядом, что даже её собственные слова вызывали у неё отвращение.

– Но у меня есть козырь в рукаве и…

Данилу казалось, что она разговаривает сама с собой, упиваясь произнесёнными словами, растягивая их, словно получала от этого удовольствие.

– Я тебе предоставлю выбор.

Она чуть склонила голову, наблюдая за Проводником, не торопясь, позволяя напряжению сгущаться, давая ему понять, что его судьба теперь целиком и полностью в её руках.

– Либо ты будешь разжалован из Проводников и до конца своих дней будешь работать в Яме. Будешь вкалывать на опасном производстве, где смертность по неосторожности зашкаливает.

Она выдержала паузу, позволяя этим словам впитаться в стены камеры, осесть в воздухе, пропитать пространство.

– Либо… – её губы растянулись в холодной улыбке, в которой не было ни капли тепла. – Либо ты отправишься в моё личное подчинение и будешь без возражений, со смирением дрессированного пса выполнять все мои приказы. Ты талантлив, а с талантами у нас большие проблемы.

Она провела языком по тонким губам, словно смакуя этот момент, наслаждаясь своей властью, и добавила:

– Выбирай.

И вновь повисла тишина. Она ждала, но не сомневалась в том, что выбор уже сделан.

– Мне всё равно, на что тратить своё время, – разорвал тишину равнодушный ответ Проводника.

– Да неужели? – Директор С прищурила глаза, её голос стал тягучим, почти насмешливым. – Думаешь, я не знаю о твоих маршрутах? Думаешь, я не знаю о твоих связях со всяким сбродом? Ты правда думаешь, я не в курсе что ты выпытываешь в убежищах?

Она хрипло усмехнулась, коротко, словно этот звук был не смехом, а чем-то между пренебрежением и усталостью. В её голосе не было веселья, только холодное превосходство, словно она уже знала все ответы и просто наблюдала, как Проводник продолжает играть свою предсказуемую роль.

– Хах. Ты всегда был недалёк. Тебя всегда было легко понять.

Данил затаил дыхание. Ему показалось, что в воздухе что-то дрогнуло, словно в напряжённой тишине камеры мелькнуло что-то, чего никто, кроме него, не уловил.

– И что же я выпытываю? – голос Двадцать Четвёртого прозвучал чуть иначе, чем обычно.

Это было тонкое, почти незаметное отклонение от его привычной бесстрастной манеры говорить. Как будто на мгновение в нём проскользнул намёк на усмешку, не броскую, но ощутимую. Не то насмешка над ситуацией, не то вызов, брошенный женщине напротив.

Но Директор С не обратила на это внимания или, возможно, просто сделала вид.

Она медленно развернулась, плавно, не спеша, как если бы этот разговор уже был для неё завершён задолго до того, как она вошла в камеру. Гулкий цокот каблуков отдавался в металлическом пространстве камеры, но её голос звучал так, будто всё происходящее не имело для неё ровно никакого веса.

– А тебя, парень…

Данил резко поднял голову. Она не смотрела на него, просто произнесла как факт, как констатацию неизбежного:.

– … отправят на принудительные работы на Свалку под Лугой-1 на шесть лет.

Решётки, ведущие в коридор, открылись в тот же миг, как она приблизилась. Всё было рассчитано до секунды, словно сам процесс её выхода был заранее предусмотрен системой, как если бы дверь знала, что именно в этот момент должна подчиниться её шагам.

Но, почти переступив порог, она на мгновение замерла.

Она не обернулась, не взглянула на них, не дала возможности уловить выражение её лица. Она просто произнесла, ровно, без эмоций, без наигранного пафоса:

– Выпытываешь, где находится Она.

Грохот захлопнувшихся дверей ударил по ушам, будто расколол тишину камеры надвое. Звук был резким, тяжёлым, окончательным.

Проводник пошатнулся, сделал шаг назад, как будто его ударило невидимой волной. Данилу показалось, что слова Директора выбили из него воздух, что его холодный расчёт, его невозмутимость – всё то, с чем он вёл группу, с чем он выдержал суд и принял предложенный ему выбор, – рухнуло перед единственным, что имело для него значение.

На мгновение он увидел не Легенду. Он увидел человека.

Двадцать Четвёртый раскачивался из стороны в сторону, будто пытаясь удержать равновесие не физически, а внутри себя. Казалось, он либо осознавал что-то важное, либо принимал решение, которое изменит всё.

Данил думал совсем о другом. Шесть лет на Свалке – срок, которого он не мог себе позволить. Свалками называли места, где добывали что-то полезное, но цена была иной: время там шло в два, в пять, а иногда и в десять раз быстрее обычного. Человек отрабатывал свой срок и возвращался уже стариком.

Шесть лет легко могли превратиться в шестьдесят. Данил мог вернуться глубоким стариком – если вернуться вообще.

И, потеряв столько времени, он уже никогда бы не узнал, что стало с его младшим братом и всё ли с ним в порядке. А если их встреча два года назад действительно оказалась последней? Если он больше никогда его не увидит?

Мысли беспорядочно били в висках, сдавливали голову, давили на грудь, постепенно превращаясь в липкий, нарастающий страх.

Он не мог просто сидеть и ждать. Но и сделать ничего не мог. От этого становилось только хуже. Он ёрзал на койке, заламывал пальцы, бессознательно кусал губы до боли – но паника не отступала. Она только крепче вгрызалась в сознание, напоминая: время уходит.

Глухой смех Проводника разорвал повисшую тишину.

– В первые дни, после того как мир перевернулся, один человек сказал, что меня ждёт.

Он говорил спокойно, ровно, без колебаний.

– Он сказал, что я обойду все осколки этого мира в поисках девушки с фотографии. И я искал. Искал – и так её и не нашёл, – монотонно продолжал Проводник. – Он сказал, что настанет день, когда меня будут судить. А наказанием станут оковы, которые не позволят мне её найти.

Проводник разминал плечи и шею, будто готовился к драке на ринге.

– И меня действительно судили, и теперь я не смогу её найти.

Данил слушал, словно заколдованный. В словах Проводника было что-то чуждое, отрешённое – но вместе с тем поразительно честное.

– А ещё он сказал, что я встречу человека, обладающего знаниями, которых нет у обычных людей. И этот человек поможет мне найти ту девушку с фотографии. Совпадение?

Данил медленно опустил голову. Взгляд его был настороженным, в нём читалось сомнение – но где-то в глубине промелькнула искорка. Надежда.

Проводник смотрел прямо на него.

– Я хочу предложить тебе контракт. Ты поможешь мне найти девушку с фотографии, а я отведу тебя к брату. И сделаю всё, чтобы вы встретились вновь.

Проводник протянул руку.

Движение было чётким, уверенным. Без малейшего колебания. Он вновь был тем самым профессионалом, о котором ходили легенды – тем, кто прокладывает маршрут и ведёт за собой. Тем, кто принимает решения, не оглядываясь назад.

– Правда поможете найти брата? – спросил Данил.

Проводник не ответил. Ни единой эмоции. Ни тени сомнения. Словно секунду назад он не дрогнул от слов Директора. Словно не услышал фразы, которая перевернула всё.

Данил смотрел на протянутую ладонь. Внутри него боролись страх и надежда, сомнение и решимость. Сердце билось где-то в горле. Пальцы непроизвольно сжимались в кулаки.

Но прежде чем он успел дотянуться до руки, Проводник чуть замер – не меняя позы – и вдруг добавил:

– Но помни: последствия будут необратимы. Придётся дорого заплатить, где платой будет твоя прошла жизнь и которую тебе уже будет не вернуть.

Всё тот же спокойный, выверенный, безупречно профессиональный тон. Он не уговаривал и не отговаривал. Просто констатировал.

Данил задержал дыхание. Его пальцы дрогнули.