Читать книгу Яблоки и змеи - - Страница 5

Она возвращалась домой, когда над полями уже начал подниматься туман. Стояла середина августа, и после тяжелой жары, к вечеру резко холодало. Ее загорелые ноги кусали комары и мошка. Вообще, странное лето. Она била по икрам, приплясывая от раздражения, и маленькие капельки крови разлетались по коже вокруг раздавленного комарьева тельца.

Проходя сквозь поле мимо доломитового карьера, церкви и кладбища, она все оборачивалась, чтобы проверить, не идет ли кто за ней. Но там никого не было, разве что туман, все гуще и гуще над душистыми травами и кучами строительного мусора, и ей думалось, что если на нее все же смотрят, ну, например, с того конца поля, то ее уже почти не видно, и только рыжая голова, как незажженная спичка, проваливается во влажный серый коробок вечера.

Ей хотелось пройтись одной. Сейчас казалось, что, если Лев возьмется ее провожать, его присутствие осядет чем-то назойливым, комариным. Вместо того, чтобы смотреть на свечение простора и замечать, как на щеках выпадает роса, придется задирать голову и рассматривать его подбородок, кадык, шею. Слушать его вместо птиц. Ей одновременно хотелось этого и не хотелось. И еще она думала о сырниках, которые бабушка всегда готовит к ужину, а не к завтраку. Они получаются у нее мягкими, как сахарная вата, и тоже тают во рту. И она ужасно голодная, посыплет их, чуть подгоревшие кругляшки из теста, сахаром и будет жевать, пока бабушка, под вечер немного суетливая, будет бегать по тесной кухоньке, почти все место в которой занято русской печью, и что-то смахивать, подогревать, доставать и убирать. Из большой комнаты будет доноситься телевизор. Старая антенна ловит всего два канала – Первый и ТВЦ. А по ТВЦ вечером показывают детективы. Она смотрит их с дедушкой, и они соревнуются в угадывании убийцы. Она и сегодня будет смотреть молча и ничего никому не скажет.

Лев живет на одном конце села, а она – на другом. Поэтому от озера ему быстрее через пролесок, а ей – через поле. Там, когда они остались одни, а солнце уже опустилось за деревья, Катя улыбаясь сказала, что хочет прогуляться в одиночестве. Ему еще больше захотелось что-то сделать, но что – непонятно. Поэтому он ее ущипнул за ногу. Она вскрикнула, рассмеялась, потерла ляжку и убежала, закинув за спину полотенце.

Ей как будто нравилось, что он щипается, просто потому, что его прикосновение оказывалось скорее приятным, а вот после расплывались синяки и ноги потягивало, словно они не на своем месте. Она долго ворочалась в кровати, замечая, как боль, растекаясь, переходит от пятна к пятну. Ей представлялось, что в каждом синяке – маленькая энергетическая сущность. Они посылают друг другу сигналы и разрастаются в целую сеть боли, захватывающую ее организм, как паразит пожирает кусты, оплетая их тонкой белой вязью.

Весь день она провела на озере с подругами. На пятерых одно полотенце и бутылка теплой колы. Полотенце постелили на утоптанную траву и уселись на него краешками бедер, чтобы все уместились. Место, где расположились девочки, считалось укромным. Это озеро было дальше всего от деревни, берега его поросли высокими травами, которые ветер вытягивал по земле. Как влажные косы дев, они завивались в полумесяцы, сытые и святые. Путь к озеру пролегал по песчаным тропинкам сквозь негустые сосновые боры, высокое невытоптанное поле, а затем по краешку глубокого карьера, заросшего лесом, от земляных стен которого постоянно откалывались куски, уволакивая за собой сосны, кусты, сигаретные окурки и осколки бутылок. Катя помнила, что лет десять назад, когда они с отцом приходили сюда гулять, он, посадив ее на плечи и крепко сжав хрупкие коленки ладонями, показывал слетевшую в карьер после бандитских разборок «Волгу». Она расщепилась как атом вместе с тем, кто сидел внутри нее. Катя так живо представила себе это падение, эту смерть незнакомца, что с годами уверилась, что видела ее на самом деле. Сейчас «Волги» уже не стало. Она растворилась во рту леса.

И озеро утопало в молодости, прорастая из темного торфа. Сегодня был такой день, когда всем, как думалось Кате, казалось, что скоро и неизбежно закончится что-то очень важное. Ну или не закончится, а только начнет заканчиваться. И все об этом молчат – это Катя прекрасно понимала, – потому что если сказать, то все случится быстрее, все поторопится – время, солнце, конец света, мамин крик, мало ли что еще. Вслух нельзя, можно только внутри.

Недавно пацаны соорудили трамплин. Срубили большую крепкую сосну, общипали, пошкурили и сверху прибили длинную фанеру, а часть ствола вкопали в берег. Это был трамплин по памяти. Лет десять назад здесь уже был один такой, но развалился. Девочки пришли его опробовать, и Катя знала, что ей прыгать первой, как самой крутой и смелой. Теперь они сидели на полотенце в нерешительности, сплетаясь тонкими голосами в звук августовского дня. Крупнолицая скучающая Лена общипывала верхушки замятых полотенцем травинок, а Саша, подстриженная как воробей, рассказывала, что вчера у них куры разбежались по участку и они с бабушкой загоняли их обратно. Саша ненавидела кур, но ее заставляли за ними ухаживать.

– Нет, я просто не могу их видеть, особенно петуха, – возмущалась она, механически взбалтывая бутылку колы.

– Да уже всех твои куры задолбали, и бутылку не тряси, чё ты трясешь, – Ира выхватила бутылку и спрятала за спину.

– Да перестань! – Саша приподнялась и вытянула обе руки, чтобы перехватить колу, но потеряла равновесие и грохнулась на Иру, а та на Лену, и все они покатились, царапаясь и хохоча.

Саша стаскивала с Иры футболку, чтобы та наконец отвлеклась от бутылки – борьба стала уже делом принципа.

– Фу, ты потная! – закричал кто-то.

– Ты тоже, боже блин!

– Да купаться надо, душно!

Все стали раздеваться, и Катя стянула с себя топик и скинула резиновые тапочки.

– Я первая с трамплина, – бросила она девочкам-цыплятам, копошащимся на полотенце.

– Да кто бы сомневался… – донеслось из клубка.

Много силы было в Кате, много жизни. И ей хотелось всю эту силу свернуть в огромное полотно, прикрепить на длиннющую палку флагом и всегда нести ее перед собой. А это значило – первой (и единственной) вскарабкиваться на сосну над обрывом по почти гладкому стволу; когда танцуешь, не думать о том, как выглядишь, а только как можно сильнее задирать руки и ноги, да так, чтобы ногу научиться заводить за голову, а руки сплетать в колосок; батон съедать по дороге домой из магазина, смахивать крошки с губ тыльной стороной ладони и улыбаться зубами, когда на тебя замахиваются половником. Еще это значило всегда чувствовать себя чуть старше и умнее других, чуть лучше, чуть сильнее, чуть превосходнее. Катя любила это превосходство, любила победу в несуществующем соревновании, неважно, из пня пьедестал, из золота или из пластика. Теперь она ставила ногу на линию, где дерево-трамплин уходило в землю, и чувствовала, как между пальцев проскальзывают крохотные глиняные камушки. Было страшно споткнуться, и сложно держать равновесие от волнения, но она шла. Дерево казалось таким длинным. Сначала под ним была земля, затем начался склон, и вот уже темная вода, а в ней – пятна кувшинок. Но потом исчезают и кувшинки, и вот под фанерой трамплина только темная торфяная вода. Кате хочется ее выпить. Или слиться с ней. Или танцевать в ней. Кате хочется относиться к этой воде как к сестре. Она приседает, сначала легонько, чтобы передать дереву своей силы, потом резче. Сзади визжат девчонки, хохочут и подбадривают: «Давай, Катю-у-уха-а-а-а!» Она подпрыгивает и летит, как гласные ее имени, в воду через небо, ноги, калейдоскоп деревьев, танец водорослей, успевая схватиться за ветер из неведомой стороны. В детстве Катя ныряла как можно глубже, силясь нащупать на дне источники ледяных потоков, щекочущих ноги и живот. С каждой попыткой все меньше она верила в дно и все больше – в бесконечную глубину. Хорошо, не нужно дна, дай только вечно чувствовать себя рыбой в тебе. И оно давало.