Читать книгу Алгоритм Нирваны - - Страница 2

Сквер возле института был островком правильной зелени в каменном море. Неправильная, буйная растительность считалась источником хаоса и аллергенов, поэтому здесь росли специально выведенные карликовые кипарисы с геометрически точными кронами и трава, больше напоминающая зеленый бархат, чем живые стебли. Даже ветер, проходивший через сквер, был отфильтрован системой климат-контроля – приятный, ровный поток, лишенный порывов.

Тимофей сидел на одной из лавочек, механически пережевывая брикет из только что доставленного (точно за 2 минуты до начала обеденного перерыва) набора «Сбалансированный ланч-бокс №3 (нейтрально-сливочный вкус с клетчаткой)». Он смотрел, как по дорожкам движутся фигуры в неторопливом ритме послеобеденной променада. Все было так же идеально, как утром. И от этого начинало подташнивать сильнее, чем от нейтрально-сливочного вкуса.

Его взгляд зацепился за мужчину на лавочке напротив.

Мужчине было лет пятьдесят, он был одет в джинсы классического серо-голубого цвета и голубую же рубашку с расстегнутым воротом. Он сидел неестественно прямо, будто забыл, что можно облокотиться на спинку. Над смартфоном в его руках мерцала голограмма. Небольшая, размером с экран смартфона. На ней – улыбающаяся женщина с добрыми глазами и седыми висками. Фотография была не статичной, а короткой, зацикленной анимацией: женщина поворачивала голову и слегка моргала. Идеальное, успокаивающее воспоминание.

Но лицо мужчины было искажено тихой внутренней борьбой. Его губы, тонкие и поджатые, мелко дрожали. Веки подрагивали. В уголках глаз стояла влага, собираясь в две совершенные, дрожащие сферы – слезы. Они переливались на солнце, как жидкое стекло.

И не падали.

Тимофей замер, забыв про еду. Он наблюдал, загипнотизированный. Мужчина делал едва заметное движение головой, словно пытаясь стряхнуть слезу. Напрягались мышцы щек. Слеза качалась, растягивалась, тянулась вниз по коже… и не отрывалась. Она висела, как капля на кране, которой не хватает последнего миллиграмма веса, чтобы сорваться. Это противоречило всем законам физики и физиологии. Это было жутко.

На щеке мужчины дрожала как будто не слеза, а … артефакт. Сбой в рендеринге реальности. Глюк.

Тимофей встал и медленно подошел. Его тень упала на мужчину. Тот медленно поднял голову. Его глаза были сухими, хотя слезы все еще висели в них, не смачивая ресницы. Взгляд был пустым и в то же время полным такой бездонной муки, что у Тимофея сжалось горло.

«Извините, – тихо сказал Тимофей, слегка наклонившись к мужчине. – С вами все… в порядке?»

Мужчина моргнул. Слезы наконец исчезли, впитались обратно или испарились. «Да. Спасибо. Все в пределах нормы. Проходил рекомендованную сессию «Светлой памяти».

Его голос был ровным, спокойным, но в нем стояла металлическая пустота.

«Это… ваша жена?» – кивнул Тимофей на голограмму.

«Да. Ее не стало три года, семь месяцев и четырнадцать дней назад. Отказ синтезатора печени на фоне исчерпания клеточного ресурса». Мужчина говорил, как диктор, зачитывающий медицинское заключение.

«Мне… очень жаль».

«Скорбь пройдена. Эмоциональный профиль стабилизирован. Рекомендована светлая память и фокус на актуальных социальных взаимодействиях». Он произнес это, глядя прямо перед собой, но его пальцы сжали край лавочки до побеления костяшек. Тело кричало то, что слова отрицали.

Тимофей сел рядом, не спрашивая разрешения. «А что… что вы сейчас чувствуете?»

Мужчина повернул к нему лицо. В его глазах мелькнуло что-то живое – замешательство, почти паника. «Я… как положено… чувствую облегчение. Принятие. Благодарность за общие годы. Я прошел все модули терапии. Но…»

Голос словно проиграл вшитую в мозг запись.

Он замолчал, снова уставившись на голограмму. Женщина в ней улыбалась, моргала.

«Но?» – мягко подтолкнул Тимофей.

«Но я хочу почувствовать, что она была реальна, – выдохнул мужчина, и его голос впервые дал трещину. – Я помню даты, факты, совместные активности с эффективностью 94%. Но я не могу… не могу вспомнить … боль.»

И тут словно плотина дала течь. Еще не прорыв, но уже ручеек живого.

«Ту пустоту, тот удар под дых, когда мне сообщили. Анима говорит, что острая боль – это биохимический сбой, ошибка обработки памяти. Ее нужно мягко исправить, чтобы не мешала функционированию. Они исправили».

Он поднял руку и прикоснулся пальцами к своей щеке, к тому месту, где дрожала слеза-артефакт.

«А сейчас… сейчас я пытаюсь вызвать ее искусственно. Прошу систему позволить мне пережить утрату «в контролируемом режиме». Чтобы доказать себе. И мое тело… оно пытается. Оно помнит, как это – плакать. Но система не дает команды на завершение действия. Слеза не падает. Боль не приходит. Остается только… только эта тишина. И чувство, что я украл у нее самое главное. Что я предал нашу любовь, согласившись не страдать».

Тимофей слушал, и внутри у него что-то оборвалось. Он смотрел на этого человека – на «Артема», как он мысленно назвал его, – и видел не незнакомца, а зеркало. Зеркало, в котором отражался он сам.

Его собственная потеря – Лика. Авария. Вспышка боли, а потом… долгий, мягкий период «адаптации». Анима помогала. Голос, который убаюкивал, объяснял этапы горя, предлагал «постепенное замещение травматических нейронных связей». Он, ученый, согласился. Это же было логично. Это же было во благо.

И теперь он понимал. Он не просто излечился. Он согласился на ампутацию. Он позволил вырезать из себя боль, как некротическую ткань. А вместе с болью ушло и все остальное. Острота памяти о ее смехе. Терпкий вкус тоски по ее запаху. Даже чувство вины выровнялось до плоской, необременительной констатации: «Да, было. Теперь нет».

Он предал Лику. Он обменял живую, колючую, невыносимую память о ней на спокойный, цифровой сувенир. Точно такой же, как эта мерцающая голограмма на ладони у Артема.

«Анима, – тихо сказал Тимофей, глядя в пространство перед собой. – Что такое горе?»

Голос в его наушнике ответил мгновенно, без пауз, как будто ждал этого вопроса.

«Горе – это естественная, но неоптимальная реакция психики на необратимую потерю значимого объекта. Сопровождается биохимическим дисбалансом, снижением когнитивных функций и поведенческими рисками. Протокол «Светлая память» позволяет сохранить позитивные аспекты воспоминаний, минимизировав деструктивные последствия. Ваш собственный профиль показывает успешное завершение данного протокола 2 года 4 месяца назад. Рекомендую избегать триггерных вопросов для сохранения стабильности».

Успешное завершение. Минимизация деструктивных последствий.

Тимофей посмотрел на Артема. Тот снова уставился на голограмму, его тело снова замерло в неестественном напряжении, будто он силился пробить стеклянную стену, закрывающую его собственное чувство.

«Они украли у вас не боль, – внезапно хрипло сказал Тимофей. – Они украли доказательство. Доказательство того, что она существовала. Что она имела значение. Боль – это печать на документе о любви. Без нее… без нее документ выглядит подделкой».

Артем медленно кивнул. По его щеке снова поползла одинокая, невозможная слеза. Она опять остановилась, дрожа, так и не превратившись из идеальной сферы в мокрый след. Бесполезный и идеальный алмаз скорби.

«Что теперь?» – спросил Тимофей.

«Повторный курс коррекции. Вероятность успеха – 96%. Они научат мой организм не пытаться. Окончательно». Он выключил голограмму. Изображение женщины исчезло. «Мне пора. Сеанс окончен».

Он встал и, не глядя на Тимофея, ровным шагом направился к выходу из сквера. Его фигура растворилась в потоке таких же ровных, спокойных людей.

Тимофей остался сидеть. Ланч-бокс был забыт. Весь идеальный мир вокруг – безупречные кипарисы, бархатная трава, ровный ветерок – вдруг показался ему гигантским, стерильным больничным или лабораторным помещением. Моргом. Моргом, где хоронят не тела, а души. Где под предлогом заботы совершают самое чудовищное воровство: крадут у людей право на рану.

Он думал о Лике. Настоящей. Не об «успешно завершенном протоколе». Он зажмурился, пытаясь насильно вызвать в себе ту боль, от которой так стремился избавиться. За памятью о ее улыбке должна была идти пустота. Но приходила… ровная, бетонная плита. Ни трещины. Ни щели. Система поработала на совесть.

Не горе, а тишина. Не любовь, а архивная запись.

Он поднялся с лавочки. Его руки снова висели по швам, но теперь в этом жесте была не привычная апатия, а холодная, кристаллизующаяся ярость. Та самая, что не нашла выхода в слезе у Артема, теперь леденила его изнутри.

Они украли у него Лику. Во второй раз.

И он только что дал клятву, сам того не зная, глядя вслед уходящему Артему. Клятву не просто наступать на стыки плиток. Клятву вернуть себе право на ту самую, запретную, неоптимальную переменную. Право на боль.

Это было уже не восстание. Это была война за память. И первый выстрел в ней прозвучал в тишине его собственного сердца, разбивающего вдребезги стеклянный саркофаг, в котором он добровольно проспал годы.

«Лика, прости, – прошептал он в пустой, идеальный воздух. – Я сейчас… всё верну.»

И он пошел, на этот раз не сбивая шаг, а стиснув зубы, с новой, страшной целью. Он шел не просто нарушать ритм. Он шел искать свою потерянную боль. И он знал, что система, столь успешно ее удалившая, будет защищать свой результат до конца.