Читать книгу РУША - - Страница 2

БУЛАТ И СЕРДЦЕ.

Одна из особенностей современной цивилизации в том, что современные города строят Вавилонские башни приданий и сказок, выставив на вершину сияющую кость официальных признаний.

Расплющенный, прижатый к земле тяжёлым облаком пыли, мегаполис втягивает в себя фольклор, рассказанный оригинальным языком провинциалов, обманутых городскими сказками.

Легенды местного значения, отличающиеся музыкальностью, очень личными, почти интимными интонациями, легенды, жизнь которых ограничена внутренностями небольшого города или двух-трёх деревень, платят за выход на столичный уровень потерей орнаментального построения. И к вершине подходят сглаженными, обглоданными, с подогнанными, обрубленными сюжетами, приемлемыми для официального признания.

Прозрачные в своей невинности и наивности, грёзы и желания, пролетев по центральным проспектам и престижным кварталам, отшвыриваются на сквозняки переулков обрастать пёстрыми перьями и пухом общипанных городских пьес.

Для того, чтобы сохранить свою тиражированную индивидуальность, бегая от одного пересказчика к другому, переплетённые и обросшие столичными обертонами, почти все приезжие истории остаются в изрисованных столичных подъездах, сохраняя призрак утерянной неповторимости. Большинство легенд, живших до времени свободной негородской или нестоличной жизнью, возвращаются туда, где родились, бросив на произвол судьбы свои оригинальные одёжки разного размера и фасона, нанизанные на веточки и косточки коренных столичных историй.

Города пригородной зоны, выросшие на местах иссыхающих деревень, принадлежавших князьям, графам, купцам, фабрикантам и жизнелюбивым богатеям различного пошиба, соседствующие с затягивающим пространством пока ещё не тронутого леса, охотно дают приют выхолощенным, поиздержавшимся легендам, одевают их в неброские одёжки городских окраин. Жизнь, безразличная к человеку и его легендам, затирает особенности былей, небылиц и, со временем, невозможно отличить реальные события от вымышленных, изначальные, природные кристаллы сложившейся провинциальной мудрости от хрусталя местной шлифовки.

Но, в каждом городе, среди дворовых пересмешек и сказок есть одна, реальность которой не оспаривается. Это повесть о несчастной любви и/или кладе, оставленном эксцентричным богатеем или лихими разбойниками.

Клады! О, клады столичных волшебников спекуляции и грабежа! Сколь многочисленны и потаенны легенды о денежках, спрятанных в изгибах проспектов и переулков.

Со времён основания, в болотистом изгибе спокойной реки, под сваями и фундаментами города спрятано столько золота, что хватило бы нашей Московской области на несколько лет спокойной жизни.

Отогревшись, отъевшись в пригородных дворах, выпотрошенные и пообкусанные, истории чаще всего объединяются в одну, добавляют к сюжету местные колыбельные о страшном оборотне, гуляющем по огородам между банями, а по праздникам по центральному парку в виде голого кота или дворняги с бриллиантовым ожерельем вместо ошейника.

Прославленный на всю страну Дирижабельным заводом, Институтом Физики, Гранитным комбинатом, Театром, на всю область Химзаводом, а среди узких специалистов спиртзаводом, построенный во времена, когда любовно оберегаемые границы поместий и полевые межи раздвинулись до самых дальних границ страны, прославленный на всю Страну, наш город сохранил в мутном пространстве задушенных сказок чистый, прозрачный взгляд.

Поставленные на перекрёстках степных дорог собирать каменеющую любовь скифских женщин по погибшим мужьям и нерождённым детям, каменные бабы скифских степей, потревоженные и растащенные по музеям и встроенные в фундаменты городских амбаров, сбросили накопленные за века рыдания. И невыплаканные слёзы рухнули обломками не родившегося ангела: корпусами заводов и блоками фабрик. Не избежал печальной участи и наш город, в котором до сих пор гуляют где-то светлые годы моего детства.

Истории начинаются не на Земле и живут, пока сохраняется тайна их рождения. И, если разгаданная тайна, брошенная на письменный стол сборником сухих анекдотов или учебником литературы, остаётся жить в параллельном мире детсадовских страшилок и полупьяных кухонных сказок, значит не всё потеряно для этого мира.

Последние частные бани в нашем городе исчезли задолго до моего рождения. А пустыри, оставшиеся на окраинах города, напоминающего столичный микрорайон, раскроенные невысокими заборами и раскопанные под огороды, постепенно застраиваются многоэтажками и закатываются под автостоянки.

Маленькая Швейцария, – берёзовая роща, место, где соприкасались, не претендуя не на одно дерево, межи трёх поместий, росла на месте Гранитного комбината, Заводской улицы и Проспекта Пацаева. Центральный парк, участник почти всех городских историй, остаток славной рощи, в которой, по преданию, был зарыт клад из обоза стряпчего Семёна Пустошкина. Клад отрыл, во времена помещика Бучумова, приезжий неизвестного сословия, тело которого было найдено, через несколько дней, в Неглиной, а вещи из клада, по преданию, видели в избушке смотрителя рощи. Избушка, переходившая по наследству от одного смотрителя к другому, стояла на краю берёзовой рощи, перед прудом, у переезда, за кинотеатром, на том месте, где коротает долгий век заброшенный склад.

Пригороды! О, Пригороды, сохранившие кучерявость лесопарковой зоны! Пригороды, не тронутые кладоискательской лихорадкой, испытавшие единичные посягательства на тайны своих приведений.

Кладоискатели! О, Кладоискатели, сколько ваших костей лежит в подземных ходах крепостей, в лесных трущобах, в пещерах, на дне горных ущелий! Кладоискатели, сколько вас бродит по извилистым городским переулкам и просторам холмистой равнины, потеряв всё, кроме надежды.

Кладоискатели, сколько вы знаете историй, услышанных за время поисков! Поэтому, необязательно начинать с длинного вступления, подводящего кладоискателя к основному повествованию, а начнём с главного.

Если хочешь увидеть Душу зарубленной Колдуньи, чтобы понять, где зарыт клад с бутылью Брюса, начинай тёплым летним полднем с берега Канала. Если всё сделаешь правильно, если вовремя прочтёшь, не забудешь, заклинание, сложенное на посиделках, на девичьих гаданиях, в прокуренных кухнях, вернёшься обратно. Если не с планом поисков, если не с кладом, то, хоть, с чистым, ясным рассудком.

Так становись же, милый, спиной к воротам Гранитного комбината, на «железку», и иди вперёд, не оглядываясь.

Почему отсюда? Кто знает. Вероятно, и легендам не хватает мягкого света синеватых ив, музыки проплывающих по каналу прогулочных кораблей, невидимых с «железки», направленной крутыми берегами глубокого русла, словно рупором, вверх, в небо.

Иди, смешно семеня по разбитым, неритмично набросанным деревянным шпалам. Иди по неживому, отполированному позвоночнику рельсины, смешно балансируя раскинутыми руками безкрылой птицы.

Иди… Глыбы, глыбищи и глыбки гранита и мрамора приветствуют тебя холодными, скорыми искрами Солнца, отразившегося на свежих, сверкающих изломах, словно оголившихся от застывшего вздоха рёбрами, со следами буров на скомканных плоскостях, с именами, торопливо и неровно намалёванными на сырых каменных пластях. Не оглядывайся…

К началу двадцать первого века от груд навалившихся друг на друга каменных блоков, привезённых в год открытия завода, остались редкие, прячущиеся под заборами в зарослях полыни полурассыпавшиеся, расслоившиеся обломки. И на Гранитный их не забирают, и горожане не раскалывают на щебёнку. Но кто считает смельчаков, проходивших по «железке».