Читать книгу Убийства по делу о молчании - - Страница 3

Петроградская сторона встречала утренним ветром с залива. Он гнал по улицам остатки ночного тумана, срывал с крыш последние пожухлые листья и вгрызался в щели между пузатыми, дореволюционными домами. Здесь пахло иначе, чем в районе общежития: не борщом и хлоркой, а кофе – настоящим, зерновым, который кто-то умудрялся доставать, – свежей выпечкой из булочной на углу и сладковатым дымом из труб котельных. Дворы здесь были не колодцами, а скорее уютными, замкнутыми пространствами с чахлыми палисадниками и ампирной лепниной, осыпавшейся, но все еще претенциозной.

Туманов вышел из машины за два квартала от нужного дома. Ему не хотелось привлекать внимание служебным «газиком». Он шел пешком, в гражданском пальто и фетровой шляпе, чувствуя себя не капитаном милиции, а скорее страховым агентом или визитером из ЖЭКа. В кармане пальто лежал блокнот и вечно холодный ключ. Он нашел дом – старый, серо-желтый, с высоким парадным, двери которого были украшены витражами, давно потерявшими цвет.

Подъезд встретил его запахом лакового пола, капусты и кошачьей мочи. Лестница вилась вверх широкими, некогда роскошными маршами, но ковры на них были протерты до дыр, а стены украшали не лепнина, а детские каракули и объявления о сборе макулатуры. Квартира Светланы Михеевой находилась на третьем этаже. Туманов нашел звонок – не один, а целую батарею из восьми кнопок с пожелтевшими бумажками. «Михеева» была на третьей слева. Он нажал.

Ответа пришлось ждать. Потом за дверью послышались быстрые, легкие шаги – не босые, а на каблучках. Щелчок дверного глазка, затем – цепочка, два оборота ключа. Дверь открылась.

Перед ним стояла девушка. Не женщина, а именно девушка, лет двадцати четырех, но выглядевшая моложе. Она была одета в небрежно-элегантный домашний костюм – плиссированную юбку из мягкой шерсти и шелковистую блузку персикового цвета. На ногах – дорогие, вязаные тапочки с помпонами. Волосы, уложенные в сложную, слегка растрепанную прическу, отливали медью. Она была красивой – яркой, ухоженной, пахнущей чем-то цветочным и дорогим, вроде духов «Калина красная» или даже заграничного шипра. В руке она держала шелковый платок с ярким узором, который медленно перебирала пальцами.

– Да? – голос у нее был высокий, мелодичный, но в нем прозвучала настороженность.

– Светлана Игоревна Михеева? – спросил Туманов, снимая шляпу.

– Я.

– Капитан милиции Туманов. Мне нужно задать вам несколько вопросов. По поводу вчерашнего происшествия в общежитии института.

Его лицо ничего не выражало. Он наблюдал. И увидел то, что искал: мгновенную, как укол, реакцию. Ее широко распахнутые, подведенные карандашом глаза сузились на долю секунды. Пальцы, перебиравшие платок, сжали ткань так, что костяшки побелели. Но улыбка – вежливая, светская – не сошла с ее губ.

– О Боже, эта ужасная история с Олей, – сказала она, делая шаг назад. – Проходите, пожалуйста. Только прошу извинить беспорядок, я как раз собиралась…

Квартира была небольшой, но обставленной с явным претензией на западный шик. В прихожей висело зеркало в золоченой раме, на крошечной консольке стояла фарфоровая статуэтка – пастушка с овечкой. Из гостиной, куда она его провела, веяло теплом от радиатора и запахом свежесваренного кофе. Комнатка была заставлена мебелью «а-ля рюс»: резной буфет, круглый стол под кружевной скатертью, диван, заваленный декоративными подушками в ярких, немыслимых для советского быта чехлах. На стене – ковер с оленями, но не дешевый, а добротный, ворсистый. На туалетном столике, у окна, стоял беспорядок из флакончиков, баночек и коробочек. И среди них Туманов заметил то, что искал подсознательно: квадратную, изящную коробочку с надписью на французском. Пудра. Импортная. Такая вещь стоила целое состояние на черном рынке или доставалась по большому блату. Для студентки, даже бывшей, живущей одной, – непозволительная роскошь.

– Садитесь, пожалуйста, – сказала Светлана, указывая на кресло у стола. Сама она опустилась на диван, подобрав под себя ноги, как кошка. Поза была расслабленной, но ее спина оставалась неестественно прямой. – Вы знаете, я до сих пор не могу прийти в себя. Оля… мы же были знакомы. Учились вместе.

– В одной группе, – уточнил Туманов, садясь. Кресло оказалось мягким, проваливающимся. Он чувствовал себя не в своей тарелке.

– Да, в одной группе. Потом наши пути разошлись, конечно. Я вышла замуж, она пошла в аспирантуру… Но все равно. Это ужасно. Говорят, она поскользнулась?

– Предварительно, – кивнул Туманов, не спуская с нее глаз. – Вы вчера были в общежитии?

– О, нет! – она сделала широкий жест рукой, и шелковый рукав блузки соскользнул, открыв тонкое запястье с легкими золотыми часами. – Я там не появляюсь с прошлого года. У меня своя жизнь. Я выхожу замуж, мы снимаем эту квартиру, ждем, когда дадут кооперативную… Нет, вчера я была дома. Готовилась к встрече с родителями жениха.

Она говорила быстро, чуть ли не тараторя, как будто отрепетировала эту речь. Ее пальцы продолжали мять платок, сворачивая его в тугой, бессознательный жгут.

– Вы знали Ольгу Родионову хорошо. В то время, пять лет назад, когда вы все жили в одном общежитии.

– Ну… как все. Она была старостой, комсоргом. Мы общались.

– А с Анной Калининой общались?

Имя прозвучало в уютной комнатке, как удар хлыста. Светлана замерла. Ее взгляд, скользивший до этого по комнате, устремился в окно, где на подоконнике стоял горшок с геранью.

– Аней? – она произнесла имя с легкой, искусственной нежностью. – Бедная Аня. Да, мы жили в одном крыле. Это была такая… трагедия.

– Что вы можете о ней рассказать?

– Что расскажешь? – Светлана пожала плечами, и это движение было слишком резким, слишком демонстративным. – Она была странной. Из деревни. Совсем не умела себя вести в городе. Всегда ходила какая-то… потухшая. С книжками. Ни с кем не дружила.

– «Странная», – повторил Туманов. – А как именно проявлялась ее странность?

Светлана на мгновение задумалась. Ее глаза, такие яркие и живые, стали вдруг пустыми, как будто она смотрела не в настоящий мир, а в какую-то внутреннюю киноленту.

– Ну… одевалась нелепо. Платья какие-то мешковатые, из домотканого сукна, наверное. Говорила тихо, мямлила. На семинарах могла выдать какую-нибудь дикую, наивную мысль, все смеялись. Она краснела до корней волос. Было… забавно.

– Забавно? – голос Туманова оставался ровным, без интонации.

– Ну, в смысле… – она спохватилась, махнула платком, будто отмахиваясь от мухи. – Не то чтобы забавно. Просто… она была не такой, как все. Белой вороной. А в нашем возрасте, знаете ли, это… не прощается.

– Ее травили?

Прямой вопрос повис в воздухе, тяжелый и неудобный, как кирпич, упавший на кружевную скатерть. Светлана резко вдохнула. Ее рука с платком потянулась к горлу, поправила невидимый воротничок.

– Травили? Что вы! Какое «травили»! – ее смех прозвучал фальшиво, дребезжаще. – Были, конечно, какие-то шутки… молодые же все, дурачились. Но травить… нет, что вы. Она сама все принимала слишком близко к сердцу. Была же очень ранимой.

– Какие шутки, Светлана Игоревна?

Она замолчала. Перевела взгляд на него. В ее глазах мелькнула тень того самого дикого, ликующего страха, о котором говорила Валентина Степановна. Но тень скрылась, уступив место раздражению.

– Капитан, я не понимаю, к чему эти вопросы. Это было пять лет назад. И это не имеет никакого отношения к тому, что случилось с Олей.

– Имеет, – тихо сказал Туманов. Он не стал показывать ключ. Не стал говорить о надписи. Он просто смотрел на нее, своим тяжелым, неподвижным взглядом человека, который видит не то, что на поверхности, а то, что под ней. – Потому что Ольга Родионова умерла не просто так. И кто-то считает, что ее смерть связана с той, старой историей. И что вы, все, кто был рядом тогда, что-то знаете. Что-то скрываете.

Светлана встала. Ее движения потеряли плавность, стали резкими, угловатыми.

– Я ничего не скрываю! Я сказала все, что знала, тогда! И теперь повторяю: была трагическая случайность. Аня была не в себе, у нее были проблемы, она выбросилась. Все! А то, что вы тут намекаете… это… это клевета! У меня скоро свадьба, у меня репутация! Я не могу, я не хочу ворошить это грязное белье!

Ее голос сорвался на высокую, визгливую ноту. Она поняла это и, сжав губы, снова села, стараясь взять себя в руки. Пальцы впились в подушки дивана.

– Извините, – прошептала она. – Я на нервах. Эта новость… и ваши вопросы…

– Я понимаю, – сказал Туманов, но в его тоне не было ни капли понимания. Была только холодная констатация. – Но ваша помощь важна. Чтобы предотвратить новые трагедии.

Она посмотрела на него с ужасом.

– Новые? Что… что вы имеете в виду?

– Я имею в виду, что смерть Ольги Родионовой может быть не последней. В той надписи, что была оставлена в подвале, говорится о правде. О правде, которую она не сказала. Возможно, и другие должны ее сказать. Чтобы остаться в живых.

Он не планировал говорить так прямо. Но ему нужно было увидеть ее реакцию. И он увидел. Светлана побледнела так, что румяна на ее щеках стали выглядеть яркими, как мазки гуаши на бумаге. Ее дыхание участилось. Она снова схватила платок, прижала его к губам.

– Это… это чья-то злая шутка. Больной человек.

– Возможно. Но больной человек знает детали. Знает, что Ольга была ключевой фигурой в той истории. Знает, где хранились вещи Анны Калининой. Он оставил рядом с телом Ольги ключ. От комнаты 412.

Теперь она не могла скрыть дрожь. Она обхватила себя руками, будто замерзла.

– Ключ? Какой ключ?

– Старый, ржавый. От того старого замка. Вы его помните?

Она медленно покачала головой, но это был не жест отрицания, а жест отторжения, будто она отгоняла от себя навязчивый образ.

– Не помню… не знаю… комната была заперта потом… я не…

– Светлана Игоревна, – Туманов наклонился вперед, его голос стал тише, но от этого только весомее. – Что случилось в ту ночь? Не в протоколе. На самом деле. Что вы делали? Что делала Ольга? Что случилось с Аней?

***

(Воспоминание Светланы, данное читателю)

Это было не в ноябре, а раньше, в октябре, когда листья во дворе уже пожелтели, но еще не облетели, и сквозь них пробивался холодный, косой свет. Комната 412 тогда еще не была склепом. Это была обычная комната, такая же, как у всех: три кровати, стол, полки. Но пахла она иначе. Не борщом и духами, а чем-то домашним: сушеными травами, которые Аня привезла из деревни, и дешевым мылом «Детское». Еще там пахло страхом. Страхом Ани.

Она сидела за столом, склонившись над конспектом. Ее спина, худая, с выступающими лопатками под ситцевой блузкой, была напряжена. Светлана стояла в дверях, прислонившись к косяку, и смотрела на нее с чувством, которое тогда называла презрением, а теперь, если бы решилась заглянуть вглубь себя, назвала бы завистью. Завистью к той тишине, что жила внутри этой девушки, к той нездешней сосредоточенности, с которой та могла часами сидеть над книгой.

– Калинина, – сказала Светлана, и ее голос прозвучал громко, резко, нарушая тишину. – Опять в своем мире? Все на танцы пошли, а ты тут как монашка.

Аня вздрогнула, но не обернулась.

– Мне надо дочитать, – тихо сказала она.

– Что дочитать? Про крепостное право? Да выучила уже, как «Отче наш». Иди лучше с нами. Сегодня Ленка из пятой комнаты день рождения отмечает, вино будет. Настоящее, грузинское.

– Я не пью, – еще тише ответила Аня.

– А, точно, – Светлана усмехнулась. – Ты же целомудренная. Слушай, а что это у тебя на полке? – она не дожидалась ответа, шагнула внутрь, протянула руку к аккуратной стопке тетрадей в синих обложках. – Дневник пишешь? «Сегодня видели, как я с профессором Аркадием Львовичем после лекции говорила. Он мне книжку свою дал. Все завидуют»?

Аня резко обернулась. Ее лицо, обычно бледное, залила краска.

– Отстань, Света. Оставь мои вещи.

– Ой, зашипела! – Света засмеялась, но смех был колючим, злым. Она взяла верхнюю тетрадь, полистала. – Какие красивые буквы. Прямо как в старинной книге. И что это? Стихи? Ты стихи пишешь?

– Отдай! – Аня вскочила, попыталась вырвать тетрадь. Но Светлана была выше, ловчее. Она отшатнулась, высоко подняв руку.