Читать книгу Уравнение одинокого наблюдателя - - Страница 3

Доказательство теории оказалось ключом не от рая, где все дороги открыты, а от лабиринта, стены которого были сложены из зеркал. Но отражали они не его нынешнее лицо, измождённое и покрытое паутиной морщин, а лица других его – улыбающиеся, озабоченные, спокойные, счастливые. Или просто другие. Одиночество из нейтрального фона превратилось в скальпель, острый и холодный. И Леонид вынужден был пользоваться им каждый день, методично отсекая всё, что могло заглушить слабый, драгоценный сигнал извне. Каждое лишнее социальное взаимодействие, каждый случайный разговор с соседом, даже просмотр новостей по телевизору – всё это был шум. Помехи.

Его социальное «я» атрофировалось, как неиспользуемый мускул. Он перестал быть «Леонидом Ильичом» для коллег, «дядей Лёней» для забытых племянников. Он стал просто «Наблюдателем». И этот внутренний Наблюдатель обострился до болезненной, почти невыносимой чуткости. Он слышал тиканье часов в соседней квартире как бой барабанов. Видел, как пылинки кружатся в луче настольной лампы, и каждая казалась ему целой галактикой. Его собственное тело стало для него странным, чужим инструментом, датчиком, который то и дело выдавал неверные, паразитные показания.

Мультиверс, однако, не был утешением. Это стало ясно очень быстро. Утешение предполагает дистанцию, а здесь дистанции не было. Вслед за призрачными запахами и звуками, которые ещё можно было счесть игрой подсознания, пришли интерференции – не просто ощущения, а целые, плотные пакеты чужого опыта, вспыхивающие в его сознании, как квантовые флуктуации в вакууме. Краткие, но законченные сцены из чужих жизней.

Однажды утром, подписывая очередную никому не нужную справку для институтского архива, он вдруг ощутил на языке странный, сложный вкус. Вязкую, цветочную сладость мёда и резкую, освежающую кислоту лимона. И одновременно – знакомую саднящую боль в горле, тупую и назойливую. И ещё – давящую, тёплую тяжесть на груди, но не неприятную, а успокаивающую, обволакивающую. Это был вес. Вес чьей-то руки, лежащей на его лбу во сне. Материнской руки. Он узнал это ощущение, хотя в его памяти не было ему места. Его мать умерла от скоротечной пневмонии зимой 1972-го, когда ему было одиннадцать. Она не сидела у его постели, не прикладывала руку ко лбу. Он болел корью уже после её смерти, один, в холодной коммунальной квартире, под присмотром вечно пьяного соседа.

Ощущение длилось три, от силы четыре секунды. Когда оно рассеялось, Леонид обнаружил, что замер, а рука с ручкой зависла в воздухе. Его собственное тело стало ледяным и пустым, как скорлупа, из которой только что вынули всё содержимое. Он только что пережил момент из жизни того Леонида, чья мать не умерла. Тот Леонид был болен ангиной. Тот Леонид получил чай с мёдом и лимоном. Тот Леонид заснул под ладонью на лбу.

А этот Леонид, сидящий в кабинете, получил по почте, в долг, чужое счастливое воспоминание. И этот подачек, этот милостынный кусок чужого счастья, разорвал на части его собственное, выжженное детство, показав его не трагедией, а ущербностью. Он почувствовал себя дефектным. Неполноценной версией самого себя.

Феномены усложнялись, переставая быть просто сенсорными и вторгаясь в соматику, в самую плоть. Он начал называть их «кардиограммами иных жизней» – внезапные всплески не его эмоций, не его физических состояний, регистрируемые его организмом как собственные.

Он поднимался по лестнице в институте, держась за холодные перила, и вдруг почувствовал призрачную, но отчётливую, почти воспоминательную боль в левой ключице. Острую, знакомую боль перелома. Он машинально потер это место. Кость была цела. Перелом ключицы был в его жизни? Нет. Но в той ветви, где он в юности не бросил секцию самбо, а пошёл на соревнования… возможно, был. Боль была эхом тела, которого у него не было.