Читать книгу Комната 89 - - Страница 2

К ноябрьским праздникам учебный график и быт немного устоялись. Ребят оставили жить в 213-й комнате, или комнате 89, как её продолжали называть и соседи, и комендант. Почти весь факультет жил в другом общежитии, более престижном, но тем, кто остался в «двойке», нравилось и тут. Большинство комнат на этаже занимали студенты других факультетов, и это было интересно, расширяло круг знакомств и как-то возвышало в глазах окружающих. «Да ты его не знаешь, он с другого факультета», и вроде как ты уже имеешь обширные связи, вхож в разные круги, водишь дружбу с ребятами, а главное, девчатами, иной раз и старше курсом. Хорошо жилось. Училось так себе.

Дмитрий Восьмёркин пропал окончательно. Его скарб в холщовой сумке был задвинут далеко под кровать, и Вася, который больше всех с ним общался, предпринял шаги по его поиску с целью вернуть вещи. Он написал Восьмёркину домой, в Тольятти, адресами они обменялись чуть не на второй день знакомства. Ответа не последовало.

Сам Василий Девяткин влился в учебный процесс, приноровился к большой нагрузке, домашним заданиям и прочим контрольным работам. Старался не запускать учебу и не отставать. Скучал с непривычки по дому, ждал зимних каникул с нетерпением. До каникул будет ещё сессия, что немного пугало, но, как уже знал Вася, «от сессии до сессии живут студенты весело». На ноябрьские праздники Рашид позвал Васю с собой на футбольный матч. Рядом с МГУ, где было много футбольных полей, собирались студенты, откуда-то знакомые Рашиду, и по традиции играли именно 7 ноября. Василий, как и все, гонял мяч в Ташкенте «в молодости», как он теперь говорил, играл неплохо и с удовольствием принял предложение.

Поехали с утра. На месте Вася увидел, что они не одни из Горного, были смутно знакомые по общаге лица. Разделились на команды и минут через десять стало понятно, что одна команда, это студенты Горного, причудливым образом собранные с разных курсов и даже факультетов. Вторая команда состояла вроде бы из студентов МГУ, но не только, были ещё люди из какого-то техникума или училища, Василий не разобрал. Здесь во время игры, которую они проиграли, Вася впервые услышал знаменитую кричалку: «Горняков е…ть – х… тупить!». Зимой он понял, что это было за училище, ему вновь довелось услышать и даже самому кричать этот сомнительный лозунг во славу Горного института. И в матче, проходящем ежегодно строго седьмого ноября, он участвовал даже когда уже не мог приехать Рашид, вплоть до 1989 года, «до падения берлинской стены», как он потом рассказывал. А этот самый первый матч он очень хорошо запомнил, и счет, с которым матч завершился, и вечер после тоже.

Рашид был рад, что поселился в общаге с семнадцатилетними студентами. Не то, чтобы они его как-то особо почитали, или он ими верховодил, но студентов «после армии» Рашид сторонился и жить с ними не хотел. Его намеревались перевести в другое общежитие как раз к «взрослым» студентам, он отказался. Учеба пошла более или менее спокойно, Рашид часто ездил к двоюродной сестре в общежитие института иностранных языков, помогал ей устроиться, хотел было приглядеться к ее подружкам, но они были слишком молоды для Рашида и слишком уж красивы. Поэтому Роза (сестру звали Роза, имя очень популярное и у татар, и у казахов; все сразу вспоминали Розу Рымбаеву4) с подругой были приглашены в гости в общежитие МГИ. Как писали в газетах, «приглашение было с благодарностью принято». И вот после злосчастного футбольного матча, в котором Рашид, во-первых, промок, во-вторых, испачкал кроссовки и в-третьих, получил такой удар по ноге, что ходил прихрамывая, надо было быстро приехать домой, переодеться, и бежать к метро встречать девушек.

Роза приехала со своей подругой и соседкой по общежитию Наташей. В общежитии института иностранных языков девушки жили по двое. Так и предполагалось, что Роза возьмет только одну подругу. Рашид должен был деликатно удалиться, и за праздничным столом в комнате 89 остались бы девушки и Василий с Марком. Все чинно, два на два. А Рашид бы нашёл, чем заняться, выпить можно и в другом месте, общежитие большое.

Но Марик испортил всю конструкцию, он решил, что до февраля не дотянет, и ему надо на праздники лететь в Баку. Уж очень хотелось покрасоваться перед друзьями и учителями. Отмечать праздник и пригласить гостей планировали задолго до того, как он решил съездить домой, но он был непреклонен, и под предлогом улаживания вопроса с выпиской-пропиской вытребовал с матери восемьдесят один рубль, деньги немалые, но как раз на билет в Баку и обратно. Подруга матери, та самая, у которой жил Марик до переселения в общежитие, помогала ему в сложных вопросах, как-то купить зимнюю обувь или билеты. Она говорила, что студентам в это время на перелёт дают скидку пятьдесят процентов, однако не имела знакомых студентов и отстала от жизни. Скидка действительно предоставлялась5, но с пятнадцатого ноября, а Марик летел второго. Словом он улетел, со скидкой или без, и заменить его теперь должен был Рашид. Хочешь не хочешь, не оставишь же товарища одного с двумя девушками, не по-дружески это.

Стол, накрытый к приходу гостей, выглядел отлично. Постелена новая клеенка, хозяйственный Василий очень сдружился с Риммой Дмитриевной, а через неё и с кастеляншей. Не гнушался помочь, когда приходила машина с постельным бельем, разгрузить-загрузить, сгонять туда-сюда по поручению коменданта. Хоть и первокурсник, но парень сообразительный и легкий на подъём, он пришёлся по душе руководству общежития. Благодаря Василию и его визитам в пункт проката в “комнате 89”, в отличие от других, была комплектная столовая посуда. В других комнатах было лишь то, кто что купил или привёз, у кого граненный стакан, у кого вообще кружка алюминиевая, у ребят же стаканы тонкого стекла с блюдцами! Девушки такое любят.

Стол у них также был разнообразный. Коньяк, всего три звездочки всего, но зато «Апшерон», с картой на этикетке, солидно, как в фильме «Закон есть закон»6. Это привет от Марика, точнее, от тети Цили. Брала с собой, мало ли, подарить нужно будет, но не пригодилось, не забирать же обратно. Вот и Марик не пожалел, отдал ребятам перед отъездом, загладил вину. Еще на столе была пара банок консервов, традиционные рижские шпроты, и банка экзотики – мясо криля7. Криль это что-то типа креветки, баночка маленькая, вкус специфический, но выглядит интересно и производит впечатление богатого стола. Далее салат оливье, он готовился к любому празднику, и коронное блюдо Василия – плов. Плов стоял на столе прямо в казане. В этот раз была найдена баранина, и Девяткин сильно переживал, что блюдо остынет, а есть холодную баранину совсем невкусно. Шампанского или какого-то ещё вина не было, предполагалось, что девушки будут пить коньяк, собственно, для парней была водка, но поставить бутылку на стол они так и не решились. Сочтут за выпивох ещё, и коньяк, и водка; вот закончится коньяк, и потихоньку достанем, так ребята рассуждали.

Роза очень понравилась Василию, было в ее образе что-то восточное, может, кудрявая головка, а может, легкий характерный акцент. У неё было круглое хорошенькое лицо, пухлые, аппетитные губы. Они были ровесниками, оба только-только закончили школу, оба оказались далеко от дома, один был из Ташкента, другая из Алма-Аты, что тоже их сближало. За столом они вдвоем и говорили, и ели, и пили. Подруга Наташа, очень скромная, на вид вообще пятнадцатилетняя девочка не пила, хотя и ела, Рашид смотрел на неё и грустно молчал. Он даже не задумывался о том, чтобы ухаживать за этим ребёнком. Казалось, что Рашиду-то ловить нечего, эта Наташа точно не для него, а вот у Василия хорошие перспективы.

Вечер шёл своим чередом, весь этаж сбегался посмотреть, что за девушки гостят, кто соль просил, кто тарелку взаймы, а кто и просто заходил без повода, стукнет в дверь для приличия и тут же заглядывает. До танцев, правда, дело не дошло, две пары слишком мало, и магнитофон надо бегать искать. Какая-то невысказанная, необъяснимая меланхолия будто сидела с ними за аккуратно сервированным столом, грустно светила на почти пустую бутылку коньяка лампа-прищепка. Печальные рижские шпроты в консервных банках прислушивались к дискуссии, хозяева и гости были красиво одеты, парни выбриты и причёсаны, девушки накрашены, но обстановка не клеилась. Молчаливая еда прерывалась монологами Василия. Он говорил о Жане-Поле Сартре, модном писателе. Рашид тоже его читал, но не перебивал и не сводил глаз с оратора. Ни Роза, ни Наташа не читали, им было интересно, они тоже смотрели на Василия. Сартр пишет сложно и грустно, говорили им. Видя такой интерес, Василий продолжал в том же духе и повёл речь о Кафке, его издают, но книги все равно трудно достать. А вот Василий где-то находит, читает, теперь делится впечатлениями со слушателями. Произведения Кафки тоже печальны. На некоторое время воцарилась тишина и слышен разговор в коридоре в курилке. Чтобы развеять эту странную, столь не подходящую молодым людям грусть, хорошо бы выйти в коридор развеяться, но никто из четверых не курит.

Рашид решил рассказать что-нибудь смешное, чтобы разрядить обстановку. Он повторил в очередной для Василия раз, а для девушек впервые, историю про доцента по фамилии Волков и студентов с фамилиями Зайцев и Волкодав. Это реальная история и довольно смешная.

«Волкодав – редкая фамилия», – заметила Роза, но никто не засмеялся.

Роза понимала, что её подруге скучно, более того, скучают и ребята, и несмотря на то, что её саму увлекала беседа с Василием, засобиралась домой. Никто не возражал. Встали из-за стола как по команде.

Чинно и галантно проводили девушек до метро, «и только до метро», настаивала Роза, а уговаривать не пришлось, видов на «зайти на чашечку чая» ни у кого не было. Ребята быстро вернулись назад, стянули костюмы, привезенные с выпускного вечера в школе, даже Рашид носил выпускной костюм, хотя с его выпуска прошло уже много лет. В итоге достали бутылку водки и сели пить вдвоём, не спеша, закусывая тем, что осталось, потому что те сто пятьдесят грамм коньяка, выпитые ранее, не способны развеселить.

– Сартр, Кафка, интеллектуал ты наш, – Рашид счел вечер неудавшимся, – ты бы ещё предложил на кладбище прогуляться.

– Между прочим, я об этом думал. Не сейчас, конечно, уже темнеет рано, а с утра можно. На любом старом кладбище есть могилы известных людей, старинные склепы, – Василий был доволен и вечером, и собой.

Рашид не ответил, опрокинул рюмку водки, скинул тапки и завалился на кровать.

***

Марик очень хотел слетать домой на ноябрьские праздники. Тут было и тщеславие, он представлял себе, как гордо заявится в школу, учителя будут с ним приветливо здороваться, за руку, как с равным. Ученики будут завистливо поглядывать, ещё бы, человек поступил в московский вуз, набрал 19 баллов из 20. А девушки… Хотя девушку Марик планировал завести в Москве, если не москвичку, с ними он не был знаком, то уж не бакинку точно. Он не собирался возвращаться после учебы в Баку.

Нужно было и вправду решать вопрос с пропиской, все уже выписались у себя дома и прописались в общежитии, и только комната 89 этого не сделала поскольку никто домой не ездил. С Рашидом все было ясно, он и зимой не факт что полетит в Алма-Ату, строго говоря, был ли он где-то прописан или прописан в Москве временно, никто не знал. Василий передал паспорт через проводника, и родители должны его выписать и вернуть документ обратно тем же способом. Марику тоже предстояло перепрописаться, без прописки в 1985 году невозможно было даже в библиотеку пойти.

Но главное, он просто скучал по дому, по друзьям-товарищам, даже пару писем написал за эти месяцы и получил ответ, чем вызвал удивление Риммы Дмитриевны. Она очень удивлялась, что семнадцатилетнему парню в общежитие, где он поселился только пару месяцев назад, уже кто-то пишет. Сама Римма Дмитриевна за всю свою жизнь не получила ни одного письма.

С деньгами было туго. Мать оставила Марику более ста рублей, этого с лихвой хватило на месяц, потом она прислала шестьдесят рублей в сентябре и пятьдесят в середине октября. Почтовым переводом. Плюс стипендия – сорок рублей. Жить можно. Но купить зимнюю обувь, не говоря уже о верхней одежде, а тем более поехать домой было нельзя. И Марик в каждом телефонном разговоре с матерью просил прислать деньги.

Звонил он каждую неделю, на этом настояла Циля, и, хотя это обходилось всякий раз почти в рубль, он это делал, иначе мать сильно волновалась. На центральном телеграфе, в переговорном пункте, Марик менял рубль на пятнадцатикопеечные монеты, их получалось шесть штук. Сдача в десять копеек на следующий день утром перед занятиями уходила на покупку пирожка-«тошнотика», неизвестно из чего сделанного, скорее всего из ливера, но с хрустящей корочкой и очень вкусного, на голодный желудок это заменяло завтрак. На переговорном пункте было много кабинок по разным городам и направлениям8. Далеко звонишь – 15 копеек на тридцать секунд, поближе звонишь, хватает на минуту. Кабинок было очень много, и в них тянулись разнообразные очереди. Для крупных городов и республиканских центров, куда входил и Баку, были предусмотрены отдельные кабинки. Зашел в такую кабинку с надписью «Баку», кинул монету, набрал восьмерку и сразу шестизначный номер. Марик говорил ровно три минуты, никогда не прощался заранее, а говорил вплоть до того, как разговор оборвется. Больше говорил сам, чем спрашивал и слушал, понимал, что матери нужно именно это. И не забывал просить денег на поездку.

Второго ноября в субботу он улетел. В этом году удачно сложилось, что 7 и 8 ноября, праздничные дни выпадали на четверг и пятницу, а значит, не пропадали, получалось целых четыре дня отдыха. Попади они на выходной, и прощай праздники. Три дня занятий он пропустит, ничего страшного. В Москве было холодно, минус три днем, для Марика это был нешуточный мороз. Лежал снег, ходить по нему в туфлях было зябко. Подруга матери обещала помочь достать приличную зимнюю обувь, а пока Марик носил старые чехословацкие туфли фирмы “ЦЕБО”, что отдали родственники. Кое-какую одежду мать прислала с посылкой, но «болоневая» куртка бакинской фабрики имени Володарского не спасала, Марик мерз.

В аэропорт «Домодедово» ходил автобус от станции метро «Домодедовская». Станция новая, из недавно открытых, но пошел слух, что ее почти сразу закрыли из-за технических неполадок. Привычнее, хотя и дороже, была электричка с Павелецкого вокзала. За сорок пять копеек через час и десять минут ты в аэропорту. Приехал Марик в аэропорт заранее, часа за два, прошел довольно быстро регистрацию билетов и оформление багажа и пошел в кафетерий, не столько поесть, сколько убить время. Сдав в багаж свой черный чемодан из «кожи молодого дерматина», как шутила мать, можно было налегке пройти по всему зданию, осмотреть все внимательно, но народу было много, поэтому Марик и заспешил в спасительный кафетерий. Взял коржик за двенадцать копеек и чай за три, вспомнил фильм «Мимино», кажется, именно тут снимали эпизод в аэропорту, подумалось ему. Столы были круглые, за которыми надо есть стоя, точь-в-точь, как в фильме.

У трапа скопилась с билетами в руках толпа, приехавшая на первом автобусе. Было холодно, дул ветер, все хотели побыстрее попасть в тепло самолёта. Люди все больше южные. Несколько мужчин, которым ветер был нипочем, спокойно курили в сторонке. Проходящий мимо пилот или штурман сделал им замечание. «И правда, – сказал один из троицы курильщиков, – тут топливные баки, отойдем в сторонку». Внутрь запускали сначала пассажиров первого салона, в самолете ТУ-154 это ряды с первого по одиннадцатый. Те, кто не попал в их круг, чертыхались и мешали пройти остальным. Стюардесса крикнула что-то по-азербайджански, и народ нехотя раздвинулся. У Марика был билет в первый салон, и это его радовало, не надо стоять на ветру. Порядок посадки в самолет мотивировали тем, что иначе перегрузится судно в одну сторону и может даже накрениться, непременно нужно вначале посадить людей вперед. Это объяснение казалось странным, но думать об этом Марику было неохота. Он думал о том, как прилетит в Баку.

***

Цецилия Марковна встречала Марика в бакинском аэропорту Бина. А как же, сын прилетает из Москвы! Уже почти все многочисленные встречающие знали о том, что сын Цили Марк учится в Москве. «Сам поступил! – хвасталась Циля, – девятнадцать баллов набрал! Это без аттестата». Она рассказывала всё в мельчайших подробностях, ведь многие не знали об отмене среднего аттестационного балла и могли подумать, что девятнадцать баллов это средний балл аттестата плюс четыре экзамена. Марик, выходя из самолета, щегольски перекинул ненужную здесь куртку через руку, и подражая Бельмондо в фильме «Кто есть кто?»9, дробно сбегал с трапа в надежде, что из окна зала для встречающих его видно.

Багаж ждали долго, пробивались к автобусу сквозь строй таксистов, зато ехали быстро, но шестнадцатый автобус приезжал в центр города, откуда ещё предстояло добираться до дома. Вёз их красный «Икарус», дверь которого открывалась вручную, Марик в Москве у гостиницы «Интурист» уже видел новые автобусы, с автоматической дверью. Путь домой занял целый день, рано утром в Москве он вышел из общежития и оказался дома в Баку только вечером.

Жили Квицинские в Арменикенде, это слово в переводе означало «армянская деревня». Название такое было дано неофициально этому району давно, теперь тут, как и повсюду в Баку, жили представители разных народов. Однако название прижилось и употреблялось ещё довольно долго, даже когда дело пошло к распаду СССР, и армян и след простыл. Марик вслед за многими соседями считал, что Арменикенд слишком расплывчатое наименование, как, скажем, Завокзальный район. Все, что за вокзалом, так что ли? Слишком общо. Не солидно. Поэтому предпочитал на вопрос бакинцев «Ты откуда?» отвечать «С ипподрома». Ипподром и впрямь был рядом. Это было единственное официально разрешенное место для азартных игр в СССР. В кассе покупался билет, и в случае выигрыша там же выдавали деньги. Ипподром был не в каждом городе Союза, даже не в каждом миллионнике. В Баку «ипподромские» гордились своей «малой Родиной».

Дни незапланированных каникул летели быстро, Марик с мамой отдал все положенные визиты немногочисленным родственникам, изрядно побродил по городу, «вспоминая молодость», даже постоял с ребятами в подъезде после наступления темноты, хотя не очень любил эту компанию. И да, навестил свою школу. Все прошло, как он и предполагал, учителя уважительно похлопывали по плечу, поздравляли, школьники, особенно десятиклассники, смотрели с завистью, а девушек Марик, к сожалению, не занимал. К сожалению для Марика, не для девушек.

В последний день перед отъездом Марик наконец выбрал время, чтобы провести вечер и обстоятельно поговорить со своим закадычным другом, Сашей Липскером. Баку в те времена был очень интернациональным городом. Например, в классе, где учился Марик, было много армян, русские, и, само собой, азербайджанцы. Были даже татарин и грек! Еврей он был один. А Саша учился в другой школе, и там тоже был такой один, хотя они сдружились-то совсем не на национальной почве.

– А что это за открытка от тебя пришла? – Встреча проходила дома у Саши; три комнаты всегда лучше, чем одна, даже если и у хозяина, и у гостя дома никого, – Причем открытка пришла пятого, ты приехал на три дня раньше.

– Да это я эксперимент проводил, – Марик уже подзабыл об открытке и говорить хотел о девушках, это была его больная тема, а лучше Саши советчика не было.

– Ну и как, удался эксперимент? Главное, на открытке индекс выведен в соответствующем месте и указан адресат – Александр Липскер, и все, привет из Москвы. Ни улицы, ни дома, даже город не указан. Как она дошла, не понимаю.

– В этом и есть суть эксперимента. А как она дошла, думаю, ты и сам поймешь, немного раскинув мозгами.

– Профессор Плейшнер прыгнул в окно и впервые в жизни серьезно раскинул мозгами, – Саша знал анекдоты на любой случай.

– Отделение почты под твоей квартирой почти, на первом этаже, по индексу открытка пришла туда, ни город указывать не надо, ни улицу, а уж на почте кто не знает Липскеров, вы тут одни такие, – раскрыл карты Марик.

– А я работать пошёл, на завод, все равно в армию заберут. В Литинститут документы у меня не приняли, не стоило и пытаться. Теперь в армию, – Саша сменил тему, ему было досадно, что он не догадался про индекс и почту во дворе, – Пока что хоть денег заработаю, рабочим хорошо платят.

– А ты делать-то умеешь хоть что-нибудь? И потом, после армии учиться все равно надо будет.

– Куда я хочу, меня не возьмут, ценз оседлости не позволяет, а куда возьмут, сам не пойду, – Саша вдруг замолчал и выпалил, словно только что это придумал, – Уеду я. Документы подам на выезд. Маме ещё не говорил.

Куда Саша собирался подать документы на выезд было понятно, к середине 80-х евреев репатриантов уже выпускали. Но армию лучше отслужить, все равно без этого не уехать, это Саша рассчитал верно.

– Выходит, я не успею закончить институт, как ты уедешь? И женишься уже, наверное, там, – Марик пытался направить разговор в нужное ему русло.

– А на кой мне жениться? Нам с мамой и вдвоём хорошо, – Саша жил с мамой, его дедушка и бабушка умерли в прошлом году неожиданно с интервалом в несколько месяцев, а отца у него тоже не было.

– Я бы хотел жениться, не сейчас, конечно, когда институт закончу. Лучше всего перед распределением, могут послать куда получше и комнату дать в семейном общежитии, а то и квартиру свою, если в глубинке, – Марик словно говорил сам с собой, Сашу его мечты не интересовали, – И потом, девушки красивы, от них хорошо пахнет, с ними приятно иметь дело. Ещё Пушкин воспевал женскую ножку, например.

– Брось жеманничать, ерунду сказал твой Пушкин. Какие ещё женские ножки?! Ножка бывает куриная, жареная или вареная, говорят, даже копченая бывает, но куриная, и только!

– А женщины как же?

– А у женщин нога, нога и все, как у всех людей. Вот! – Саша слыл женоненавистником и именно поэтому пользовался определенным успехом у девушек.